• ATEM •

42

            Самолёт сел поздно вечером 7 февраля в Тегель. Лейбл снимал Ксавьеру номер в отеле RAMADA в центре города. Парни уже были там — приехали сутками раньше. Нам же всё организовал MTV.             Следующим утром я проснулся рано, голова гудела после перелёта. Закинувшись таблеткой и приняв душ, я спустился вниз. Ксавьер сидел в лобби с кофе. Я выпил с ним чашку, а потом подтянулись и парни. В десять нас ждали в Кройцберге в клубе Lido — бывшем-кинотеатре, сохранившим интимную атмосферу и дух двадцатых. Сегодня состоялась лишь неформальная встреча: очередное обсуждение сет-листа и правил Unplugged.             В субботу прошла первая серьёзная репетиция. Мы собрались в Lido в полдень, и я моментально почувствовал прилив адреналина, видя, как команда MTV суетится на сцене: устанавливает микрофоны, проверяет звук. Густав уселся за минимальным набором барабанов. Михаэль взял контрабас, Крис и Том — чёрные акустические гитары с орнаментом. Ксавьер вышагивал вдоль сцены, периодически выкрикивая мне: «Мягче. Это не стадион». К вечеру мы прогнали половину сета.             Воскресная репетиция вышла в разы интенсивнее. Утро — саундчек, техники MTV балансировали звук. Я экспериментировал с вокалом, Ксавьер и Гедтке кивали: «Да, отлично. Больше эмоций». Вечером привезли готические костюмы от «Dark Velvet Atelier» — для рекламы бутика в титрах. Завершив работу около семи, мы направились в ресторан — наконец нормально поесть. После ужина я хотел вернуться в номер, но ударивший в голову алкоголь быстро вышиб эту идею. Сейчас общение с другими людьми для меня было катастрофически необходимо и являлось живительным кислородом, однако первый вдох давался обжигающе больно. Каждый раз я словно заново социально рождался.             В понедельник мы репетировали с «пробной» аудиторией — только друзья и команда MTV. Во вторник — финальные штрихи, и два прогона сета. Репетиция в костюмах. Декораторы MTV возились со сценой: красные шторы, канделябры со свечами, живые розы. В среду состоялась генеральная репетиция. За всей этой рутиной ко мне незаметно вернулось ощущение прежней жизни. Та короткая случайная встреча с Жюльет в аэропорту помогла встать на переломанные ноги. Эли знала, что я её искал, но даже не попыталась выйти на связь. Мысли об этом придавали сил двигаться дальше.             Четверг, четырнадцатое февраля, настал слишком быстро. Кинотеатр Lido был заполнен небольшой, но преданной аудиторией — около сотни приглашённых гостей, включая фанатов и команду MTV. Атмосфера была напряжённой, как перед прыжком в неизвестность — первое выступление спустя долгое время, да ещё и в прямом эфире. Мы не имели права на ошибку.             Заиграло интро — тихий гул струн и лёгкий стук перкуссии, и я вышел на сцену под сдержанные аплодисменты. Свет канделябров мерцал, отбрасывая тени на красные шторы, воздух пропитался ароматом живых роз. Мы начали с акустических версий старых хитов, мой голос звучал чисто, без надрыва, но я ощущал, что в нём что-то изменилось — появилась та эмоциональная глубина, которую отшлифовала боль последних месяцев. Зрители реагировали тепло — негромкие хлопки, кивки, — и их энергия заряжала. Боль всё ещё жила во мне, когда я пел «dans les rues de Paris», но я ощущал, как она медленно превращается в силу — в музыку, способную исцелить.

      43

            Дни полетели стремительно быстро. Через неделю состоялась съёмка во Франкфурте на заводе Harley-Davidson. К концу февраля пришли холодные дожди и превратили снег в серую слякоть.             Март был ветреным и влажным. Неимоверно хотелось тепла, весны и хоть каких-то перемен. Эти угрюмые чёрно-белые картины за окном, голые деревья, сырость и каркающие вороны вызывали непреодолимое ощущение, будто природа и вовсе не сможет пробудиться от зимней спячки. Где-то я читал, что наибольшее количество самоубийств приходится на март. «Влияние времён года на суицидальное поведение» — кажется, так называлась статья. Моя депрессия тоже частенько обострялась именно весной. Но я никогда всерьёз не хотел кончать жизнь самоубийством, даже тот случай со снотворным был скорее блефом, дешёвой актёрской игрой перед самим собой. Да он и не отличался особой креативностью. Отравление — это уж слишком скучно. А что есть «интереснее»? Какие способы вообще существуют, какой из них самый популярный? И я закрылся в кабинете, выискивая информацию на просторах всемирной паутины. Смерть через повешение занимала почётную первую строчку. Ниже — огнестрельное оружие, которое являлось менее популярным лишь из-за того, что было легализовано не во всех странах. На третьем месте — выбранный мной способ. М-да, банальщина.             — Штэф, через полчаса запись.             В комнату вошёл Тони и недоверчиво покосился на монитор.             — Да всё в порядке, — усмехнулся я. — Только Майеру не вздумай звонить.             — Зачем ты это читаешь? — спросил он и сел рядом.             — Хочу написать рассказ.             — Рассказ?             Нотки скепсиса прозвучали в его голосе.             — Угу.             Я открыл очередной сайт в новой вкладке.             — Там кто-то должен умереть? Покончить с собой?             — Возможно, ещё не определился… Пока вот стало интересно, какой способ самоубийства самый необычный. Хочу найти что-то оригинальное…             Я перешёл по следующей ссылке.             — Если об этом написали в интернете, это уже не «оригинальное».             — Слушай, а твой котелок и впрямь варит, — усмехнулся я.             — Бывает, — засмеялся и он, придвинув стул ближе. — И что пишут?             К вышеупомянутому можно добавить кровопускание, прыжки с высоты, прыжки под колёса транспорта, утопление…             Тони принялся зачитывать статью вслух:             — Обезвоживание, голодание… Это вообще возможно?             — Да уж, и правда, ничего оригинального.             Я закрыл ноутбук.             — Точно всё нормально? — опять настороженно спросил Тони.             Я только коротко кивнул, и мы спустились в студию.             Мне нужно научиться ценить поддержку тех людей, что меня окружают. В последние месяцы я был крайне резок со многими, порой даже вспыльчив и груб. И сейчас, когда прошедшее время опустилось на дно памяти болезненным осадком, откуда-то из глубин души стали доноситься колкие нотки угрызений. Я чувствовал себя виноватым перед многими и всеми возможными способами старался сгладить свои косяки.

44

            К началу марта работа над нашим седьмым студийным альбомом была официально завершена. Мы долго ломали голову и над обложкой, и над его названием, но ничего придумать не могли. А потом всё произошло в одночасье. Было солнечное воскресенье. Пасха. Брат с женой, племянником и мамой приехали в гости. За ними следом — отец. Чуть позже на пороге появился Ксавьер с корзинкой яиц. Пришли и парни. К полудню в столовой для всех гостей уже не хватало места. И, спустив с чердака обеденный стол, мы поставили его на заднем дворе на зелёной лужайке. Мама с Моникой нарезали фрукты и овощи. Маркус пытался поймать соседского кота, с воплями носясь вокруг деревьев. Том и Крис выносили усилители из студии. Густав уже сидел на нашей заранее возведённой сцене и постукивал по барабанам, Михаэль подключал гитару. А я распевался, наблюдая, как отец, Ксавьер и Тони возились с угольным грилем. Дым и пепел от раскалённых углей носились по двору.             — Ashes, — обратился я ко всем сразу. — Давайте назовём альбом «Ashes».             Парни оторвались от своих занятий, и первым утвердительно хмыкнул Крис. За ним подхватили и остальные.             — Пепел или прах? — спросил Том. — В любом случае, мне нравятся оба варианта. Пусть будет «Ashes».             Мы исполнили несколько новых песен, и вскоре, услышав музыку, к нам присоединились Эберты.             — Слушай, отлично звучит! — первым вскрикнул Йенс, как только мы доиграли последнюю на сегодня песню.             — Да, не дурно! — рассмеялся брат.             — Если вы не определитесь в ближайшие дни и с обложкой, я выберу на своё усмотрение, — подошёл Ксавьер с тарелкой сосисок. — Держите, — протянул он. — Раз назвали «Ashes», так давайте что-то такое в виде пепла и нарисуем…             — Я вот только что предлагал какую-нибудь девицу в костюме ведьмы и костёр. Ну… чтобы её сжигали, будет отсылка к песне про жертвенного ягнёнка. Но он, — Михаэль толкнул меня в плечо, — назвал это «безвкусным и пошлым». Пф!             — Оставь девиц в покое! — засмеялся Том. — Я тоже считаю, что это не подходит.             — Крис? — Ксавьер обратился к тому, хрустящему яблоком.             — Без понятия! — Крис пожал плечами.             Но следующим хмурым утром, пока я пил кофе в столовой и строил планы на день, идея обложки явилась ко мне сама. Это был тот редкий момент вдохновения, когда ясный образ врезается в сознание, требуя немедленного воплощения. Я поднял взгляд, ища в окне хоть что-то, кроме накрапывающего дождя, и увидел его. На толстой ветке клёна сидел ворон — огромный, чёрный, как обугленный кусок дерева. Он был совершенно неподвижен и смотрел куда-то вдаль, за пределы виднеющегося лесопарка, словно был вечным часовым, прикованным к этому месту. Его оперение казалось не просто чёрным, а абсолютным мраком, поглощающим свет.             Я взял тетрадь и, как смог, нарисовал ворона, но не на ветке, а на старом деревянном кресте, под которым дотлевали угли большого костра: чёрные комья с прослойками серого пепла. Частицы пепла медленно кружили в мёртвом воздухе. Крест у основания был опалён, но не сгорел, символизируя что-то, что остаётся даже после полного уничтожения. И вот тут, в этот миг, меня пронзила мысль: это чёртова ирония. Костёр — это огонь, это свет, это жизнь. И этот ворон, это воплощение тьмы, словно поглотил весь свет пламени, чтобы парадоксальным образом спасти то, что осталось — крест, символ веры. Тьма, что спасает веру от полного исчезновения в огне. Он стал идеальной антитезой самому концепту света.             Тем же вечером я отнёс свой эскиз Йенсу, и он нарисовал более презентабельную вариант. Я разослал фото парням и получил от всех короткие сообщения: «OK», «Отлично», «Сойдёт». В конце недели был анонсирован релиз альбома.             Параллельно с работой группы я, Ксавьер и присоединившийся к нам Том решили записать пару песен для нашего сайд-проекта, что родился в нью-йоркской тюрьме. В перспективе планировали снять клип и отыграть несколько шоу. Дел хватало, чтобы я не забивал голову разной чепухой. Я усердно работал над голосом, записывал и сводил песни молодых команд. Облюбовал спортзал, находившийся неподалёку и ставший для меня персональным храмом. В начале апреля последовала череда разъездов: мы стали выступать на различных радиостанциях, курсируя между городами, давать интервью печатным и интернет-журналам. Болезненно завершившиеся отношения наконец, спустя почти полгода, закончились и для меня.             Потом незаметно подкрался день моего рождения, а за ним выходные. Приехала семья: родители с братом и друзья. Я снова накрыл стол в саду на заднем дворе, но вечером начался дождь, загнавший нас в дом. Однако, несмотря на ненастье, день вышел тёплым. Мы много говорили и ещё больше смеялись. Застелили пол в столовой пледами и подушками. Принесли гитары, вина и еды. Дождь барабанил по крыше, наполняя комнату домашним уютом, и родители пустились в воспоминания о моих детских годах, вскоре к ним подключился и Том, с которым мы были знакомы едва ли не всю нашу сознательную жизнь. А потом Ксавьеру позвонил кто-то из студии GUN, и он сказал, что у группы Даниэля намечаются два шоу в Эссене и Бохуме и меня приглашают исполнить песню, совместно записанную в ноябре. Родители тут же попросили сыграть её. Крис протянул гитару. Я запел и вдруг ощутил, как мне чертовски не хватает сейчас Эли. Или это пара глотков красного вина так отозвалась в сознании?

45

воскресенье, 20 апреля

            Ранним утром воскресенья парни, Ксавьер и брат потащили меня куда-то для вручения главного подарка. И уже через час мы оказались близ побережья. Выше — несколько оздоровительных санаториев, клиник, баз отдыха. Ещё где-то тут находился гольф-клуб. Должно быть, именно туда мы и держали путь. По обе стороны автобана протянулись зелёные поля густой молодой травы, словно подтверждая мою догадку. Но я ошибся.             — Идея принадлежит Тому, — сказал Ксавьер, припарковав машину у металлических ворот с табличкой «Аэроклуб».             И пока мы шли по тропинке из декоративного камня к одноэтажному белому зданию, я успел испытать всю палитру чувств: ужас, смятение, восторг, панику, предвкушение.             — Не знаю, хочу ли я это делать, — посмотрел я на яркие парашюты, аккуратно сложенные у стены ангара.             — Брось! — ободряюще похлопал по спине брат. — Мы прыгнем над водой.             — А как выберемся на берег? Вплавь?             — Нас подберёт катер, — улыбнулся Ксавьер.             — Так вода же холодная.             — Он вечно так нудит? — обратился брат к парням, и мне стало стыдно.             — Наденем гидрокостюмы. К слову, я тоже изначально скептически воспринял эту идею и, как и ты, в небольшом ужасе, — сказал Крис, рассмеявшись. — Если быть точнее, уже здесь готов обосраться.             — Хорошо, что ветер слабый, — тотчас подбодрил Михаэль.             — Доброе утро! — поздоровался с нами усатый мужчина в коричнево-зелёном военном камуфляже и махнул рукой в сторону поля, где уже стояла небольшая группа парней.             — Доброе утро! — ответили мы и направились за ним.             Пока сидели на пластмассовых стульях, попивая привезённый с собой в термосах чай, слушали инструктаж. Обучение длилось час или чуть дольше, а когда инструктор заговорил о технике приземления, группировке, правильной постановке ног, я понял, что брат просто шутил — ни над какой водой мы прыгать не будем. Сразу же захотелось от всего отказаться, но спасовать в последние минуты — не дело. Пересилил себя.             Закончив со всеми формальностями, мы наконец переоделись в арендованный камуфляж и направились к другому инструктору.             — Прыжок у вас на автомате, — сказал он, пристегивая мне к левому плечу вытяжную ленту. — Всё будет нормально. Как только шагнёшь за дверь, эта лента дёрнет медузу, и основной купол раскроется. Руками ничего не трогаешь, просто считаешь до трёх. Если к трём секундам ничего не произойдёт — сразу хватаешь вот эту красную ручку на животе и дёргаешь изо всех сил — сработает запаска.             Наличие двух парашютов за спиной, безусловно, вселяло уверенность, что мой прыжок не обернётся трагедией или переломанными костями. В дополнение ко всему нам выдали специальные защитные шлемы и антиветровые очки. Кто-то отдал команду о начале посадки, и мы заняли свои места.             Самолёт загудел, помчался по взлётной полосе и, разогнавшись, оторвался от земли. Мы поднялись на сотню метров, и инструктор, одним махом распахнув дверь, скомандовал осмотреть местность. Моё сердце едва не выпрыгнуло из груди уже сейчас.             А дальше всё пронеслось стремительно быстро. Я понял, что мы набрали окончательно нужную высоту, когда сидящий напротив меня парень выскочил из самолёта как ошпаренный. За ним следом пошёл Крис, крикнувший нам что-то напоследок, но из-за гула ветра и мотора расслышать его было невозможно. «Ты», — жестом указал на меня инструктор и, глубоко вдохнув, я рванул к двери. Скрестил руки на груди, как учили, и без колебания шагнул в пустоту. Секунды пронеслись крошечной вечностью, а из головы вылетел весь недавний инструктаж. Только когда я ощутил сильный рывок, резко подбросивший меня вверх, то осознал, что мой парашют раскрылся, и теперь необходимо проверить — до конца ли, и не перекрутились ли стропы. Убедившись, что всё в порядке, я выдохнул с облегчением. Паника отступила.             Я даже не представлял, насколько здесь, наверху, тихо. Такой обволакивающе-мягкой тишины на земле нет. Каково же должно быть в космосе? Я поднял голову вверх — поодаль летел Ксавьер, ещё дальше — брат. Вслед за тишиной на возбуждённое сознание опустился абсолютный совершенный покой. Это было похоже на смерть и воскрешение. Словно по венам пустили самый сильный химический концентрат счастья. Зелёные луга, тени облаков, скользящие по траве, бесконечное синее море и словно игрушечные машины и дома — невероятный вид. Я был рад, что решился на прыжок.             Но вот земля стала приближаться и сердце бешено забарабанило в груди. На удивление быстро вспомнив указания инструктора и последовательность всех действий, я откинулся на спину и упал на мягкую траву. «Хей!» — откуда-то донёсся крик. Обернулся — в сотне метров от меня стоял Крис и семафорил руками. Мы вышли с ним на широкую просёлочною дорогу — условную точку «сбора прыгунов», — вдоль которой неспешно ехал внедорожник, подбирая счастливых парашютистов. В том, что все они пребывали в состоянии полной эйфории, я был уверен.

46

            День был ясным и тёплым, но вдоль линии горизонта между морем и небом протянулась тёмная полоса туч. Возможно, надвигался шторм. Мы не торопились возвращаться домой, сидели у побережья, ели привезённый с собой ланч, обсуждали пережитые эмоции.             — Я когда прыгнул, почему-то был уверен, что парашют не раскроется, — поглядывая в небо, сказал Том.             — То есть ты остался разочарованным? — рассмеялся Густав.             — Я об этом тоже подумал. А когда тот раскрылся, даже как-то…             — А я надеялся, прыжок выбьет дурь из твоей головы, — покосился на меня Ксавьер.             — Вот если бы парашют подвёл, тогда удар точно бы выбил всю дурь.             — Это вы сейчас о чём? — спросил брат, с подозрением поглядывая на обоих. Ему я ничего не рассказывал ни об Эли, ни о Париже.             — О делах сердечных.             Михаэль вытащил из рюкзака две банки пива и протянул одну мне. Но я совершенно не горел желанием погружать и так пребывающее в эйфории сознание в смог алкогольного опьянения.             Ксавьер и Том в бесчисленный раз принялись обсуждать «природу женщин», и моё приподнятое настроение моментально улетучилось. А позже мы и вовсе заговорили о моей личной жизни.             — Я тебя понимаю, — сказал брат, но вот я не понял его начала. — Примерно месяц назад ко мне приставили молоденькую ассистентку. Она всё знаки там всякие посылала. А на прошлой неделе меня с ней направили в Бельгию, провести презентацию нашей новой сельскохозяйственной техники. Ну… и… как-то так получилось…             — Моника знает?             — Нет. Это было разово и, надеюсь, больше не повторится, — отмахнулся он и сделал глоток пива, но поперхнулся я.             Признаться, его откровение стало для меня настоящим сюрпризом.             Том бродил вдоль берега, разговаривая по телефону. Ксавьер и брат выглядели так же мрачно, как и надвигающиеся тучи. Рискну предположить, что и на моей физиономии нарисовалась похожая маска недовольства. Повисла пауза.             — Слушай, — надрывно просипел Ксавьер, нахмурившись. Крис протяжно выдохнул, и я понял, что данный жест был адресован не брату, а мне. — Я её видел, — почёсывая макушку, сказал он и тут же замолчал.             — Кого?             — Твою Дэниэль, — ответил он, и Крис нахмурился ещё больше.             — В Берлине? С Хюттером?             — С кем?             — Ты издеваешься?! Или это ваша очередная шуточка?             Ксавьер начал рассказывать о своей короткой поездке в Париж в начале недели, о делах лейбла, словно намеренно медленно подводя к сути дела.             — Мы обедали в этом саду у Сены, — защёлкал он пальцами, припоминая название, — там ещё музей искусств… Ну, в общем, она была там. Гуляла.             — Одна?             Он вновь выдержал паузу, сделав глоток колы, и кивнул.             — Почему ты не сказал раньше? Или?..             Я сам не знал, о чём хотел спросить: «Почему не позвонил из Парижа и не дал ей трубку? Почему не узнал её номер или не привёз назад?» Сердце пронзительно закололо, и я вдруг ощутил, что, окажись она в эту секунду передо мной, я и не нашёл бы, что спросить. Её объяснения уже утратили для меня всякое значение. Моя жизнь только наладилась. Я привёл себя в форму в прямом и переносном смысле этого слова. И ещё совсем недавно был переполнен восторгом, но вот Ксавьер ошарашил этой новостью, и будто что-то невидимое и холодное, схватив за лодыжки, потащило к обрыву ада.             — Куда уж раньше? Парни предложили вообще не говорить тебе…             — Но мы с ней, эм… Как бы выразиться мягче… побеседовали. Она обещала вернуться в Германию в ближайшие дни.             — Ты настолько запугал девушку? — засмеялся брат.             — Я-то как раз настоятельно рекомендовал ей держаться и от Германии, и от Штэфана подальше, — возразил Ксавьер.             — Какая забота, — нервы предательски подвели, и я ненамеренно сорвался, обрушивая свой едкий комментарий на Ксавьера.             До дома мы ехали, не обронив ни слова. Ксавьер вёл мою машину, я сидел рядом и переключал радио со станции на станцию, пытаясь заглушить надрывный храп уснувших Тома с братом.

47

            — А вот и дети! — открыла нам дверь мама с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо.             Отец вышел из моей спальни. И судя по его помятому виду, он только проснулся.             — Ужин готов! — сказала мама, и все проследовали за ней в кухню, откуда доносился тёплый запах оладий и свежезаваренного чая.             Мы расселись за маленьким столом, родители засуетились перед нами с чашками и тарелками. Отец поинтересовался, как прошла игра, и брат сознался, сказав, что мы ездили вовсе не в футбол играть. Мама отреагировала крайне спокойно — совсем на неё не похоже. Затем, сев рядом, начала расспрашивать о наших впечатлениях. Почему этого не было в детстве? Почему только спустя столько лет стали проявляться проблески того, словно мы и в самом деле семья? Почему раньше аперитивом к каждому ужину был скандал?             — Что-то у меня нет аппетита, — сказал я и, встав из-за стола, направился в душ.             Стоя под струями прохладной воды, я понял, что моё настроение подпортил не семейный ужин, а недавняя новость. Я слишком часто противоречу самому себе, порой и вовсе лгу. Наверное, это некая защитная реакция организма. Я играю перед собой роль, будто находясь под критическим взглядом публики. Но зал пуст и на сцене я один. Должно быть, так ведут себя верующие. Во что верю я? В силу самоубеждения? Вот только ни черта не выходит. Я говорю себе, что меня больше не беспокоит прошлое, но стоит ему зазвучать далёким отголоском, как я готов бежать на призрачный зов эха.             Пока все были заняты ужином, я незаметно выскользнул из дома. Сел в машину, завёл мотор и поехал к её дому.

48

            Бледно-жёлтая четырёхэтажка, зелёная листва лип и розовый закат. Почему-то эти цвета, согревающие улочку, замораживали во мне остатки жалких чувств. И вслед за этим холодом опустилось невесомое, и в тоже время невыносимое своей тяжестью ощущение полной необратимости всего того, что некогда было между нами. Я понимал, мы уже никогда не будем вместе. Я не хотел этого. Доверие после разрыва невозможно восстановить. Но, пожалуй, я бы хотел заглянуть в её глаза в последний раз. Хотел бы услышать лживую правду, чтобы тогда и я смог сыграть свой финальный аккорд наших отношений. И пока я, зарывшийся в своих мыслях, стоял перед её дверью, со мной поздоровалась фрау Рубинштейн.             — Добрый вечер, — ответил я, улыбнувшись старушке.             — Дэниэль вернулась?! — спросила она, удивлённо заморгав.             Я солгал. А потом словно сработала цепная реакция: за первой ложью последовала вторая, зарождающая в мыслях какие-то безумные идеи. Старушка так легко покупалась на всю мою несусветную чушь!             — Эли жила у меня, — нагло врал я, — а сейчас уехала повидаться с матерью в Монреаль. В последний раз мы летали туда на Рождество…             Фрау Рубинштейн непроизвольно трясла головой, отчего складывалось впечатление, что она соглашалась с каждым произнесённым мною словом, и, задавая встречные вопросы, лишь помогала лгать дальше: я рассказывал о Жюльет, упоминал название клиник, затем завёл речь о Новом годе в Париже, отпраздновав который, мы якобы вернулись в Германию.             — Так что же вы хотите ремонтировать? Может, инструменты какие нужны? — тактично поинтересовалась старушка, после того как я сочинил очередную историю о сломанном замке.             — Нужно целиком менять. — Для пущей наглядности я подёргал за ручку. — Дэниэль хотела взять с собой какие-то учебники её отца, но ключ опять застрял и сломался. Мы боялись опоздать на самолёт, поэтому пришлось повременить с починкой. Думаю, завтра займусь, — незаметно запихнул я в отверстие фантик от жвачки, найденный в кармане.             Удивительно, почему я не вышиб эту деревянную дверь ещё в ноябре? Быть может, удалось бы отыскать новый адрес Эли или её телефон. До недавней поры проблем с законом у меня не было, но после Парижа, тюрьмы в Нью-Йорке и прыжка с парашютом меня мало что могло напугать. Я не планировал делать ничего из ряда вон выходящего в её квартире. Ну, разве что порыться по ящикам в поисках каких-то ответов, которые объяснили бы наше скоропостижное расставание. Почему я не сделал этого раньше? Почему не додумался до этого? Эта вновь возникшая нездоровая одержимость поиска истины впрыскивала в и так кипящую в венах кровь новую дозу адреналина, возвращая на тропу безрассудства.

49

понедельник, 21 апреля

            Следующим утром я незаконно сменил замок на её двери, но кроме мучительно-болезненных воспоминаний не обнаружил ничего. Квартира была пуста, а на мебели лежал приличный слой пыли. Окна были плотно закрыты, отчего в комнатах пахло чем-то обветшалым. И я уже было собрался уйти, но, заметив корешок книги, задержался у полки в кухне. «Сказки Братьев Гримм». Я раскрыл книгу, усевшись на единственный стул. «Моей отважной Эли» — всё то же посвящение и фотография молодой Жюльет.             Это был ещё январь — время моей изоляции от внешнего мира. Ксавьер натравил на меня какого-то психолога, который упорно пытался промыть мне мозги эдакими зазубренными фразочками из учебников. Он много цитировал Фрейда, и мне казалось это смешным, словно он больше и не читал никого. На третьем сеансе моей «терапии» этот картавый докторишка заговорил о воспоминаниях. «Вы взрослый деятельный человек» — построение каждого его предложения начиналось с подобных слов. Особое удовольствие ему доставляло слово «деятельный», он смаковал эти звуки, точно разжёвывая фруктовую конфету. «А деятельные люди не живут воспоминаниями о прошлом, — безапелляционно заявлял он, таращась через экран ноутбука. — Для здорового, деятельного человека важна память, обращённая в будущее». Четвёртый сеанс терапии не состоялся — я заблокировал его в «Скайпе», продолжая обращать память в прошлое.             Когда я сочиняю тексты песен, то вдохновляюсь многим, но если речь заходит о рифме и аллитерации, то моим основным источником вдохновения являются песни других исполнителей и поэзия. Я не большой поклонник творчества Байрона, но заинтересовался его произведениями лишь после того, как прочитал в какой-то статье, что Байрон прославился за свой «мрачный эгоизм». Мне понравилось то, как мой внутренний голос озвучил эти слова: «Мрачный эгоизм». Звучало красиво, вызывающе, угрожающе и таинственно. Я прочитал небольшой сборник его стихов. Но на удивление в памяти застряло не какое-нибудь звучное четверостишие, а лишь одна короткая строчка: «Говорят, что надежда есть счастье…», а дальше он писал, что воспоминания хранят в себе надежду. Тогда я не согласился с ним, но сейчас, держа в руках раскрытую книжку сказок, был не согласен с собой тогдашним.

50

            К четвергу я смирился с мыслью, что проникать в квартиру Эли самым что ни на есть вероломным образом стало моим ежедневным ритуалом. Я ждал её возвращения. Мне безумно хотелось застать её с тем Хюттером или с кем-то другим. Тогда бы я просто ушёл, освободившись от воспоминаний, надежды и иллюзорного счастья.             В пятницу мы уехали в Гамбург, в субботу дали интервью на радио и сыграли несколько песен из грядущего альбома. Мне пришлось прервать череду своих визитов. Но, вернувшись обратно в тот же день, вернее было бы сказать «ночь», я снова поехал к ней. В окнах света не было. На часах почти полночь. И только когда я отомкнул дверь, пройдя внутрь, на меня снизошло, что ключ от её нового замка был лишь у меня. Завтра последнее воскресенье апреля — отличный день, чтобы вернуться. Вымотанный дорогой и выступлением, я решил заночевать здесь.             Но утром меня разбудил не ожидаемый мною звонок или глухой стук в дверь, а барабанная дробь дождя, расстреливающего подоконник и моё лицо, влетая внутрь сквозь распахнутое окно. С улицы веяло весенней прохладной свежестью, а в комнате пахло всё той же затхлостью, вдобавок витали крошечные пылинки, раздуваемые порывами ветра; и вместо того, чтобы поспешно покинуть квартиру и поехать домой, я принялся наводить некогда царившую здесь образцовую чистоту. А закончив с уборкой, заказал себе коробку пиццы. Два безвылазных дня я провёл в её квартире. Спал, ел, читал. Ко мне вернулась хандра и депрессия.             Во вторник я заехал домой за кое-какими вещами и решил остаться в квартире Эли до тех пор, пока она сама не вернётся. Завесил уши фрау Рубинштейн новой порцией лапши, мол, у меня дома ремонт, и я пробуду здесь до приезда Эли.             Первым о моём местонахождении узнал Тони. А потом новость дошла и до Ксавьера. И в ветреное хмурое утро второго мая он разбудил меня оглушительным барабанным стуком. Я сперва решил, что это полиция. Эли явно не могла бить по двери с такой звериной силой. Ксавьер прочитал мне нравоучительную лекцию. Но я наотрез отказался покидать квартиру, пока не увижусь с Эли.             — Если ты, конечно, не наврал о её скором приезде.             — Нет, — мотнул он головой. — Ты понимаешь, что возвращаешься к началу? Ещё какие-то недели, и начнутся летние фестивали. Если ты намерился закрыться здесь с этим, — кивнул он на пустые коробки из-под пиццы, — то хотя бы следи за своей формой.             Я заверил его, что держу ситуацию под контролем. И всё, чего хочу — лишь узнать чёртов смысл, заключённый в предложениях оставленной ею записки и нашего расставания. Ксавьер понимающе закивал, сказав напоследок «хорошо».             Но и утро субботы началось с похожего животного стука. Очевидно, Ксавьер и не думал уезжать. Швырнул мне под ноги мою же пару кроссовок, вероятно, наведавшись ко мне домой, и потащил с собой в парк на пробежку. Самопрезрение вернулось, и я вдруг понял, что если позволю этому чувству поглотить себя вновь, закончу в больничной палате с каким-нибудь очередным воспалением. Но часовая пробежка вернула к жизни. И я опять пообещал и ему, и себе, что буду держать руку на пульсе. Однако и в воскресное утро он разбудил меня ровно в семь часов, барабаня кулаками в дверь.             — Тебе заняться нечем?             Открыв ему дверь, я направился обратно спать.             — Как видишь, утопаю в делах, — съязвил он, отфутболив мои кроссовки в сторону кровати.             Но всякий раз, что он силком тащил меня на пробежку, мне удавалось отвлечься от зацикленных мыслей. Потом он возвращался в Бохум, где на время продакшена альбома было необходимо его присутствие, а я ехал в студию — работал там допоздна, но ночевал по-прежнему в квартире Эли. Однако ночью мои воспоминания разыгрывались с неистовой силой, и утром пропадало всякое желание двигаться дальше. Но наступали семь часов, приезжал Ксавьер, и мы шли в парк. Мне было до тошноты стыдно, что он снова нянчится со мной, а он отшучивался, говоря, что в поезде ему спокойнее работается.             Так продолжалось до середины следующей недели. И вот в один из дней, решив, что так больше не может продолжаться, я принялся паковать свои скудные вещи. Доставая укатившийся под кровать мяч, я обнаружил там в пыльном углу какой-то блокнот. Пролистал страницы и понял, что это тот самый дневник Эли, в котором она писала о блинчиках и слезах. Но после той записи все остальные оставленные ею заметки были на французском языке. Я окинул взглядом две книжные полки и, к своему удивлению, действительно заметил французско-немецкий словарь. Взяв его и карандаш, я уселся за столом в кухне. Предложении на пятом мои нервы сдали — перевод казался неточным и корявым. Тогда я принялся просто искать в этих красиво выведенных буквах своё имя. Не нашёл. Взял дневник и отправился в типографию. Отксерокопировал все пять страниц заметок и поехал искать бюро переводов. Нашёл. Сдал. Заплатил сто евро. Сказали, к утру всё будет готово. Нужно было занять мысли работой. И я провёл за компьютерами в студии часов семь. Заснул там же — на диване. В пять утра, пробиваясь сквозь крошечное окошко, забрезжил какой-то демонически-кровавый рассвет. К семи я вернулся назад — в квартиру. Ксавьер приехал с точностью швейцарских часов. Но на улице разбушевалась непогода, и парк пришлось заменить спортзалом.             — Тебе не надоело так мотаться? — спросил я, пока вёз его обратно на вокзал.             Он промолчал или не услышал вопроса, был всецело поглощён своим телефоном. Я повторил вопрос, а Ксавьер ответил, что в поезде продуктивность его работы возрастает.             А потом я полдня провозился с трубами и раковиной фрау Рубинштейн, едва успел заехать за переводом в бюро до закрытия и всё никак не решался взглянуть — проснувшаяся совесть протестовала против вторжения в столь личную часть жизни Эли. Позже мне позвонил Том, сказал, что завтра нас ждут на вечеринке в Гамбурге, а сегодня — в «Калейдоскопе».

51

            Понедельник. Двенадцатое мая. Первый день, когда Ксавьер не приехал меня инспектировать. Он улетел в Берлин. И я тоже принял окончательное решение: больше не оставаться здесь и не тешить себя мнимыми надеждами. В этой квартире становилось невыносимо. Прошли три недели с того момента, как Ксавьер сообщил, что Эли вернётся в ближайшие дни. Я всё ещё катастрофически хотел её увидеть и получить объяснения, мысль о которых вновь варварски захватила моё сознание. Но терпения не хватало.             «Дневник!» — щёлкнуло в голове, стоило мне начать паковать вещи. Вчера мы приехали из Гамбурга так поздно, что я вырубился, опять совершенно позабыв о дневнике. Как это вообще возможно? Я взял с холодильника копии листов с переводом и сел за стол. Возникло какое-то нехорошее предчувствие.             Первая запись оказалась очень короткой и очень странной, это было вовсе не хронологическое описание событий какого-то отдельного дня, а лишь мысли, которых я не понимал, даже получив перевод.             «Ничто не наводит на меня большую депрессию, чем солнечный день. Всё светится яркими живыми цветами. Живыми. Всё наполнено жизнью, так саркастически смеющейся надо мной. И на двери души не отомкнуть замок, что заржавел уже давно. Да и зачем? За ним ведь смерть. Смерть породнилась с телом и разумом, что теперь отторгают любое состояние счастья, как чужеродный объект. Свет питает жизнь, а моя смерть изголодалась по мраку».             Я перечитал ещё раз. Опять ничего не понял.             За окном хлынул дождь, и ветка липы яростно хлестнула по стеклу, выдёргивая меня из раздумий. Когда я не нашёл своего имени в этих строках, то подумал, видимо, я был не столь важной частью событий её осенних дней, но теперь, держа немецкую копию текста, я видел, что заблуждался. Следующая запись начиналась так, будто это оборванный кусок диалога, беседы с кем-то.             «Это именно то, что я чувствую, когда вижу его. Разум и каждая клетка тела противятся, отвергают… А сердце болезненно стонет, моля…             Про таких, как он, обычно пишут в книгах как-то вот так: «Он был из тех людей, что…» Я боюсь писать о любом, с кем сталкивает жизнь. Ведь они все уходят… всегда, оставляя после себя невыносимые воспоминания и горький дым, окутывающий опалённые чувства. И если я заключу их лица, имена в слова, то наделю особой формой бессмертия в своём сердце».             В дневнике эта часть записи написана ручкой, вторая — карандашом:             «Не знаю, как правильно: «о нём» или «про него». Я боюсь писать о нём. Он из тех людей, которые бесконечно что-то рассказывают. Кажется, он проживает сотню жизней сразу, накапливая этот нескончаемый багаж знаний и поток историй. С ним я смеюсь… постоянно смеюсь. Он обладает удивительной способностью обернуть самую скучную ситуацию во что-то неимоверно забавное. С такими людьми хочется говорить вечно… и неважно о чём. Я вспоминаю поезд до Бохума. Немой, и тот бы непременно нашёл способ, чтобы присоединиться к философской беседе в вагоне. Такие люди искренни. И с ними хочется быть искренними. Такие люди не боятся говорить о себе правду. А я боюсь, потому что знаю, моя правда способна отпугнуть даже самого смелого. Но я их не виню… Я бы сама себя сторонилась».             Кажется, после этих слов я потерял и способность мыслить, и способность понимать, и способность анализировать. Заварил себе чашку кофе. И взял следующую копию. Там Эли пыталась описать записанную мной и Даниэлем песню посредством чувств и слов. Так забавно.             «Я вижу озеро. Небольшое. Жаркий летний день. Вокруг озера — высокие берега и много зелени. Очень много. Высокая трава, цветы и густые ивы. Солнечный свет играет на тёмно-синей водной ряби маленькими лучистыми бликами — так невесомо начинается мелодия: лёгкими прикосновениями пальцев, что играют на пианино счастьем, перебирая чёрно-белыми клавишами. Пронёсся тёплый ветерок, качнув шумные кроны деревьев — так пальцы коснулись струн гитары. На противоположном берегу, где колосья высокой травы встречаются с голубым небом, виднеются макушки голов бегущих детей — звучит голос и песня наполняется словами. Это босоногие мальчишки в смешных шортах, сломя голову, наперегонки, несутся к обрыву и с криками прыгают в воду. И миллионы сияющих капелек разлетаются во все стороны, кажется, даже долетают до моего лица — так взрывается припев твоим голосом».             «Ощущение нормальной жизни, жизни, затягивает сильнее, чем наркотик. Это превращает меня в… Это заставляет притворяться и лгать… Это именно то, что я чувствую, когда нахожусь рядом с ним. Я боюсь потерять и это ощущение, и его самого. Мир прекрасен. Свет прекрасен. Музыка прекрасна. Его мир прекрасен. Но любая форма красоты — словно кривое зеркало, в котором отражаются мои уродства».             Теперь я точно не покину эту квартиру, пока не дождусь её саму.