• ATEM •

99

пятница, 27 июня

            Мы вылетели из Орли ясным солнечным днём. Всё складывалось удачно. Всё шло слишком правильно. Эли слушала музыку, а я читал «Солярис» и каждый раз, что переворачивал страницу, взгляд на миг приковывался к кольцу на собственном пальце. Да, это было по-настоящему. Но «настоящее» осознание только-только запустило свои корни в сознание.             Спустя два часа полёта Эли заснула, а я дочитал книгу. Хотел тоже попытаться поспать, но только потянулся к иллюминатору, чтобы опустить шторку и притупить этот слепящий свет, заметил, что под нами уже простирается океан. И мысли тут же вернулись к сюжету, а затем перетекли к самоанализу. Признаться, это уже порядком осточертело. Мне хочется отдохнуть от общества самого себя. Иной раз мне кажется, что я изучил себя вдоль и поперёк. Знаю обо всём хорошем и плохом, что есть во мне. Я знаю себя как облупленного. Знаю, как поступлю в любой из гипотетических ситуаций. Но вот в сознании выстраивается ситуация, которой раньше там никогда не возникало, и я вдруг задумываюсь — а точно ли я себя знаю? И что именно я хочу узнать?             Так, маясь без сна, я всё истязал разум зацикленными мыслями. Но зазвеневший в кармане будильник вытащил меня из собственного черепа назад в салон самолёта. Из-за того что за бортом сияло солнце, я даже не сразу сообразил, зачем завёл напоминание. Лишь когда машинально нажал на кнопку отключения сигнала, обратил внимание на время на экране: «22:00», а ниже светились часы Монреаля: «16:00».

100

пятница, 27 июня

            В половине шестого мы приземлились в Трюдо. День стоял невыносимо жаркий и душный. На секунду я даже усомнился — точно ли мы прилетели в Монреаль? Или, может, как тот мальчишка из фильма «Один дома», перепутали рейсы и очутились в каком-нибудь Мельбурне или Марселе. Но логотипы кленовых листьев на стоящих неподалёку самолётах говорили о том, что всё же мы в Канаде. А когда вышли из здания аэропорта, я увидел Жюльет. Она шагала так быстро, что, кажется, и не заметила бы нас вовсе, если бы Эли не окликнула её.             Мы коротко поприветствовали друг друга, обнявшись, и сели в её крошечный жёлтый Citroën. И уже через полчаса приехали к её дому. Этот перекрёсток близ госпиталя Нотр-Дам я узнал сразу. Сейчас окна высотки отражали оранжевый свет заходящего солнца, а в декабре они были полны электричества. Сейчас парк шелестел зелёной листвой, а тогда был укрыт снегом. Тогда я собирался улететь отсюда в Париж, а сейчас прилетел сюда из него. А ещё тогда я был совершенно уверен, что больше не увижу ни этого здания, ни этого парка, потому сейчас почувствовал себя совершенно потерянным во времени.             — Ты чего? — улыбнулась Эли, когда мы вышли из машины. — Нам туда, — кивнула она на дом на углу и взяла меня за руку.             Я сказал, что знаю, и она вмиг помрачнела, виновато опустив глаза.             Мы зашли внутрь, остановились перед металлическими дверьми лифта. Жюльет нажала на кнопку вызова. Все почему-то молчали, приковав взгляды к этой самой кнопке, словно ища спасения от глаз друг друга в красном свете индикаторной лампочки. Но для меня это было невыносимо, и я поинтересовался, на каком этаже живёт Жюльет. Она мягко улыбнулась и ответила «на десятом». Тишина лестничной клетки снова наполнилась звуком тяжело опускающейся кабины лифта. Так длилось ровно шестнадцать секунд, после чего двери открылись, и голос робота торжественно прогундосил: «Примьер этажь». Я засмеялся, Эли за мной.

101

            Мы оказались в просторной квадратной прихожей, переходящей сквозь широкую арку в светлую кухню такого же размера. Всюду витал пряный аромат восточных специй. Пока я его не унюхал, даже не подозревал, насколько проголодался.             — Сначала поужинаете или примете душ? — спросила Жюльет, дважды щёлкнув дверным замком за моей спиной.             — Душ, — ответила Эли и, сбросив рюкзак с плеча, выудила из шкафа в прихожей пару тапок и в нерешительности остановилась, глядя то на меня, то на мать.             — Я покажу комнату, где можно оставить вещи, — обратилась Жюльет уже ко мне.             Я взял чемодан и направился за ней. Мы прошли в небольшую гостиную, в которой было до безобразия чисто, хоть хирургическую операцию проводи. Одно окно и белые занавески. У стены слева — оранжевый диван, справа — телевизор, напольное зеркало, стул, комод и несколько полок, заставленных книгами и рамками с фотографиями.             Ощущение излишне формального общения меня уже начало угнетать. Жюльет вела себя так, словно мы встретились впервые в жизни. А я почему-то подыгрывал её вежливой интонации. Она расставляла тарелки по столу и расспрашивала меня об анализах, когда я вдруг вспомнил про её диссертацию. Я поздравил её с защитой, и вся неприятная атмосфера, возникшая между нами ещё в машине, наконец улетучилась.             — Он передал подарок! — прокричала Эли и секундами погодя появилась в пижаме с Микки Маусами, которой точно не было в нашем чемодане. — Серебряные ручки с твоим именем! Держи, — протянула она Жюльет красную коробку. — Держи, — теперь протянула мне полотенце.             Я стоял под душем, ощущая неимоверную усталость — то ли на мне сказалась смена часовых поясов, то ли расслабляющая вода. Вдобавок потемневший за окном парк и сгущающиеся сумерки действовали усыпляюще.             — Чем ещё вы занимались в Париже? — спросила Жюльет, как только я вернулся к ним.             Эли коротко на меня посмотрела и улыбнулась.             — Хотели поехать в Диснейленд, — ответил я, зацепившись взглядом за ушастого мышонка на её пижаме, и украдкой дёрнул плечом, так как сомневался, стоило ли говорить о нашей «женитьбе» сейчас.             — Но было очень жарко, — подхватила Эли. — И мы не поехали.             Телефон Жюльет вдруг завибрировал, пополз по подоконнику. Она извинилась и вышла, а мы облегчённо выдохнули, глупо улыбнувшись друг другу.             — Давай отложим это до завтра? — предложил я.             Эли согласилась кивком и придвинула ко мне тарелку с печеньем.             — Попробуй. Очень вкусно. С корицей.             — Не люблю корицу.             Она зачем-то вытянула шею, словно проверяя, не стоит ли Жюльет в коридоре, а затем ловко взобралась ко мне на колени. Теперь и я нервно покосился в сторону коридора — голос Жюльет доносился из дальней комнаты. Когда же я повернул голову обратно, то уткнулся губами в губы Эли. Её глаза насмешливо улыбнулись, и в ту же секунду на своём языке я ощутил кусочек печенья.             — Зря ты это сейчас сделала.             Она опять улыбнулась и шустро пересела на свой стул.             — Вкусно ведь?             — Вкусно, но я всё равно не люблю корицу, — ответил я такой же улыбкой.

102

            Ночью меня разбудил громкий стук, словно упало что-то тяжёлое. Я посмотрел на окно, решив, что это гром, но в небе поблёскивали редкие звёзды. Эли сидела на полу перед дверью, прижав ладони к животу. Рядом валялся стул. Сон как рукой сняло — я даже не понял, как переместился с дивана к ней так быстро. Спросил, что случилось, но она что-то невнятно пробормотала. А потом закрылась в ванной. И, судя по звукам, её рвало.             — Что такое? — спросила вошедшая в кухню Жюльет, пока я безуспешно пытался отыскать аптечку.             — Тошнит, — кивнул я в сторону ванной, хотя, полагаю, Жюльет и так прекрасно слышала. — Позавчера мы были в клубе, не взяли таблетки с собой, — вспомнив о нарушенной схеме, признался я. — Эли их выпила, только когда мы вернулись в отель — на четыре часа позже положенного. Может быть из-за этого?             — Вряд ли, — ответила Жюльет, доставав из тумбочки градусник и аппарат для измерения давления. — Может, в самолёте что-то не то съела? Или перенервничала?             — Вы думаете, это стресс? Дидье тоже говорил, что… — так и не договорил я, потому что в кухню вошла Эли.             Несмотря на то что и температура, и давление оказались в норме, а после приёма лекарств она больше не жаловалась ни на тошноту, ни на головную боль, я долго не мог заснуть, всё думал, что могло стать причиной подобного недомогания.             Когда же я в следующий раз открыл глаза, на часах светилось 11:10, Эли рядом не было, а из кухни доносился стук посуды.             — Доброе утро или, скорее, уже день, — поздоровался я с Жюльет.             — Доброе, — улыбнулась она. — Дидье прислал результаты вирусной нагрузки — неопределяемая.             — Это хорошая новость. Как ты себя чувствуешь? — спросил я Эли, сидящую у окна со стаканом воды.             Хотя выглядела она заспанной, лицо уже не было таким бледным, как вчера.             — Лучше, — вяло улыбнулась она. — Думаю, это просто из-за перелёта.             Я посмотрел на Жюльет, надеясь получить подтверждение.             — Анализы в норме, — ответила та. — Наверное, действительно джетлаг.

103

            Эли пыталась остудить овсянку: то зачёрпывала ложкой горстку, то вываливала обратно в тарелку. Я потягивал кофе и слушал Жюльет, комментирующую результаты остальных анализов. На миг она оторвалась от изучения листов и, поправив очки, бросила короткий взгляд на Эли, всё с тем же безразличием ковыряющуюся в своей каше. Что-то буркнула ей на французском и, взяв следующую копию, стала зачитывать вслух, теперь разъясняя скорее себе, нежели мне. Опять взглянула на дочь, но на сей раз глаз не отвела. И я заметил, что её взгляд прикован к кольцу на пальце Эли.             Жюльет сморгнула и покосилась на мою ладонь, которой я так удачно держал перед ней кружку с кофе. Кажется, я даже ощутил, как накалился металл. Жюльет снова посмотрела на ладонь Эли, а затем, вопросительно изогнув бровь, вновь на мою. И мне вроде как нужно было что-то ответить на этот немой вопрос. Однако я упрямо продолжал делать вид, что не понимал намёка. Кто-то должен был прекратить эту глупую игру в «гляделки».             — Это не по-настоящему, — спокойно произнесла Эли, подняв голову и проследив направление взгляда матери, но тут же добавила: — Пока не по-настоящему.             Мы рассказали о магазине, о церемонии «венчания». Показали два снимка, сделанных у набережной. Там, перед Эйфелевой башней, мы наткнулись на группу туристов, которые и запечатлели нас с помощью своего старого Полароида. Идея принадлежала Эли: на одном фото она целовала меня, на другом я её. Жюльет слушала молча, а я всё пытался расшифровать выражение её лица, которое ровным счётом ничего и не выражало. А затем она произнесла только одну фразу-вопрос: «Не слишком ли рано?» И мне вдруг вспомнился свой неимоверно старый текст, так и не ставший песней.

«Слишком рано Ножом по шрамам, Рисуя раны, Играть в любовь»

            Я мог бы сейчас сыронизировать или завести разговор об Эйнштейне и его теории относительности, но я так же коротко ответил: «Нет».             Что, если бы её кухня превратилась в университетскую аудиторию, а сама Жюльет в строгого профессора математики? Что, если бы она спросила, сколько будет дважды два? Что, если бы её вопрос был главной нерешённой задачей тысячелетия? Что, если бы я был единственным, кто мог дать правильный ответ, даже не прибегая к помощи калькулятора? Ведь это так по-людски — сомневаться в собственных способностях, и из-за того мешкать с ответом. Наблюдать за тем, как другие «светлые умы» мрачнеют под тяжестью сложных арифметических вычислений и думать: «Может, не всё так просто, как кажется?». На деле же — чем дольше я думаю, тем дальше ухожу от истины. Там, внутри, за границами моего сознания, всегда было что-то, умеющее найти правильный ответ на любой вопрос. Это «что-то» мы называем «интуицией», но это «что-то» невозможно ограничить одним лишь словом. Это «что-то» похоже на вспышку молнии. В её свете ответы становятся настолько очевидными, отчего ты сперва даже не веришь собственным глазам. Вот так и сидишь — поражённый простотой и ясностью.             — Если слишком рано, значит — неправильно?.. — спросила Эли, словно прочитав ход моих мыслей.             Жюльет улыбнулась и мотнула головой.             — Когда вы хотите устроить официальную церемонию?             Эли посмотрела на меня:             — Осенью, да?             — Да, — кивнул я. — Следующие два месяца у меня расписан каждый день, а вот в конце сентября получится выкроить недельку-другую отпуска.             — Осенью я и ещё несколько моих коллег летим в Лиму… — Жюльет огорчённо вздохнула, — на два месяца.             Эли с безразличием пожала плечами:             — Значит, перенесём на весну.             — Действительно. Для нас это непринципиально, — поддержал я её.             — В Перу есть научный центр, готовый предоставить свою базу для исследований и оказать спонсорскую помощь, — продолжила Жюльет. — Однако большая часть расходов всё же ляжет на нас. Поэтому, может, не стоит выбрасывать деньги на ветер? Вам они понадобятся.             — У нас нет проблем с финансами.             Но Жюльет, словно и не услышав меня, обратилась к Эли:             — Луи перевёл за аренду?             — Да. Мам, нет. Не нужно из-за нас отказываться от исследований.             — Думаю, Эли права, — подхватил я, потому как Жюльет совсем растерялась. — У меня на носу выход нового альбома, после которого последуют гастроли. Всё в порядке.

104

            Мы сидели в гостиной с огромной кипой фотографий, и Жюльет рассказывала о собственной свадьбе: ей тогда было двадцать три, отцу Эли двадцать семь. Потом мы говорили о старших классах Эли, так как, в отличие от «немецких архивов», у Жюльет имелось гораздо больше фотоальбомов. Нашёлся даже снимок последних лет жизни матери Франсуа, на котором она с Эли сидели на скамье в парке, а перед ними — стая голубей, клянчащих хлебные крошки. Жюльет рассказала, что отец её мужа скончался от инфаркта за пять лет до смерти сына, мать же после трагедии в Нигерии переехала к ним в Париж, но прожила лишь год. А родители Жюльет умерли и того раньше.             — Это тоже в Кассисе.             Жюльет протянула очередную фотографию своего брата — такая заразительная улыбка, как у него, была разве что ещё у Ксавьера и Тони.             — Было бы здорово, если бы вы устроили свадебную церемонию у Грега. Его дом стоит на берегу моря. Там очень красиво…             Я не успел ответить — мой мобильный взорвался мелодией, и я ушёл в кухню ответить на звонок Ксавьера.             — Ты ещё в Париже? — спросил он, с кем-то параллельно обсуждая какой-то отель и как к нему проехать. А потом я услышал голос Тома, пробасивший: «Направо».             Оказалось, Ксавьер и парни, прихватив своих родителей и моего старика с братом, уехали в Вену на финал Евро, где будут играть Германия и Испания.             — Ты прочитал хоть одно из моих сообщений? — с открытой претензией прозвучал вопрос, когда я вдруг осознал, что Ксавьер позвонил явно не с целью рассказать, каким образом умудрился достать билеты, которые закончились ещё прошлой весной. Но в папке входящих смс не светилось нового оповещения. — Открой почту, — сказал он, и я отправился за ноутбуком.             Я прочитал все сообщения, просмотрел присланные посты из социальных сетей и тут же перезвонил.             — Я-то пойму, но что ты скажешь прессе? — рассмеялся он. — Выйди в Skype, парни тоже желают знать, за какие заслуги фанаты записали тебя в ряды радужных ангелов.             — Мы думали, это обычный клуб, — ответил я и рассказал собравшимся перед веб-камерой о нашей с Эли «свадьбе».             — Удивительно, что на большинстве фотографий невесты нет, а ты окружён «ангелами», — резонно заметил Крис.             Я безразлично пожал плечами и улыбнулся. Вряд ли кто-то из поклонников воспринял фото всерьёз. В тот вечер в «Angels» выступали Cosmic Gate — лучший транс-дуэт Германии. Наверняка их пришли послушать не только завсегдатаи клуба. Я же никогда не загонял себя в рамки чопорной серьёзности, поэтому после выступления три года назад на детском утреннем телешоу вряд ли бы вверг наших фанатов в тотальный шок.             — Перечислю на твой счёт часть из бюджета пиар-отдела, раз ты отпахал за них в этом месяце. Считай это скромным свадебным подарком от всех нас, — сказал Ксавьер, и в поддержку его слов Михаэль поднял бутылку пива. — Но в конце недели, как будешь в Берлине, зайдём на радио, объяснишься перед поклонниками.

105

            — Зачем звонил Ксавьер? — спросила Эли, когда я вернулся к ним в гостиную. И я рассказал, в какой «подарок» вылился наш поход в клуб.             — …В своё оправдание скажу, что это ваша дочь уговорила меня надеть фату, — сказал я Жюльет, листающей слитые в сеть фотографии из клуба.             Но её, кажется, мой внешний вид не беспокоил. Она улыбалась и с интересом рассматривала снимки.             — Концерт ведь в субботу? — вдруг спросила она, а я не сразу сообразил, что она имела в виду выступление нашего с Ксавьером сайд-проекта. — Может, до того вам отдохнуть у моря? Подышите целебным воздухом. Проведёте несколько дней в спокойной обстановке. Я оплачу перелёт. Ваши друзья вас поздравили, а это будет подарок от меня.             Мы с Эли в растерянности переглянулись и одновременно пожали плечами.             — Ты хочешь поехать? — спросил я, на что она ответила вопросом: «А ты?»             Наверное, четверть часа длился наш с Жюльет спор. Я говорил, что если мы и выберемся на пару дней к морю, то я возьму расходы на себя, раз Жюльет собиралась потратить приличную сумму на какие-то там исследования совместно с перуанскими нейробиологами.             — Уж если вы и хотите сделать подарок, то лучше приезжайте к нам в августе–сентябре на недельку-другую.             Эли меня поддержала, и Жюльет уступила.             Так мы оказались в Трюдо: поменяли наши билеты до Франкфурта на Италию. Вылет завтра ночью в Лион, из Лиона в Милан, а из Милана поездом до Генуи. Если не произойдёт задержек, то в Италии мы будем уже утром в понедельник.             Я и предположить не мог, сколько всего произойдёт за один субботний вечер. И хотя у Эли больше не было ни тошноты, ни головной боли, когда мы вернулись в квартиру, Жюльет всё равно измерила у неё давление и температуру. Всё оказалось в норме.             — Вас беспокоит что-то ещё? — спросил я Жюльет, как только Эли ушла в душ.             Она грустно улыбнулась и перевела на меня взгляд:             — Когда долгое время всё плохо, а потом вдруг — раз — и хорошо. Невольно задумываешься — а в чём подвох?       

106

            Мы долго ещё пили какао с овсяным печеньем и говорили обо всём на свете. Разошлись по спальням лишь за полночь, но сна не было ни в одном глазу. И мы лежали и сверлили взглядом потолок, обсуждая грядущую поездку.             — Пока ты днём сидел в кухне, со своим ноутбуком, — тихо начала Эли, — мама расспрашивала меня… Она подумала, что меня могло тошнить, потому что я беременна, представляешь?             — Если бы это вдруг оказалось правдой, я был бы только рад, — ответил я, поцеловав её в лоб.             Эли никак не отреагировала, лишь обиженно продолжила:             — Ещё одну из своих анатомических лекций прочла, словно я её студент. Мы должны были краснеть вместе, а ты оставил меня!             — Ну, меня вогнать в краску непросто, — улыбнулся я. — А вот тебе не следует так эмоционально на всё реагировать. Тебе доктор Хентшель не раз рассказывала, как нужно справляться со стрессом.             Эли опять фыркнула. Знаю, порой я сам не лучший образец для подражания.             — Доктор Хентшель нравится задавать неудобные вопросы, вроде тех: «Когда в последний раз ты чувствовала себя за что-либо виноватой, каким было твоё самое сильное публичное смущение», после чего она наблюдает, как розовеют мои щёки.             — Ну-у, наверное, она таким образом пытается воссоздать стрессовую ситуацию, чтобы показать тебе, как правильно себя вести, если подобное повторится. Но, знаешь, годам эдак к тридцати подобные вопросы уже не заставляют переживать так, будто рухнул мир. Поэтому…             — Поэтому ты предлагаешь просто подождать пять лет? Ты — психолог-шарлатан! — закатилась она смехом, а затем резко помрачнела: — У меня в любом случае ничего не выйдет. Потому что где-то в голове без конца пульсирует мысль, которой у… — на секунду она замялась, — которой у нормальных людей нет.             Зря я упомянул сеансы психотерапии. Спать и так не хотелось, а теперь и вовсе настроение испортилось из-за неприятных воспоминаний. Тут экстрасенсом не нужно быть, чтобы «угадать» все постыдные моменты, с которыми Эли довелось столкнуться. Ещё в Париже я взял себе на заметку не спрашивать её о друзьях и не ворошить прошлое. Там, где-то за Монмартром, когда мы проходили мимо её школы, Эли рассказывала, как прогуливала уроки физики с какой-то Луизой, а потом вдруг горько заплакала. И сейчас, желая увести её мысли прочь от пустых классных комнат, я завёл речь о своих друзьях, связь с большинством из которых тоже оборвалась где-то на задворках школы.             — Дело не в них. — Эли обхватила мою ладонь какими-то слишком холодными пальцами. — А тебе этого не понять.             Теперь недовольно фыркнул я.             — Правда не понять, — повторила она и снова уткнулась лбом мне в плечо.             — Что-то нелогичное и женское? — усмехнулся я, а она утвердительно кивнула, добавив: «Логичное».             И тогда я просто стал перечислять всю ту чепуху, доводящую женщин до нервных срывов. К слову, отличная замена подсчёту барашков. Да и «чепухи» явно вдвое больше, чем барашков. Прямо-таки панацея от бессонницы. Эли моей шутки не оценила. А потом призналась, что её самым сильным публичным унижением стала покупка пачки презервативов. Этой «чепухи» в моём списке не было, но я, безусловно, и её записал бы туда.             — Я репетировала речь, может, полчаса, а…             — Речь? — не выдержал я и рассмеялся уже в голос.             — Хорошо — фразу. Но когда аптекарь спросила: «Какие именно?», я едва не сгорела со стыда.             — Судя по результатам последнего анализа, защита нам не нужна. Нужно только, чтобы и ты в это наконец поверила.             Эли горячо выдохнула, и я поцеловал её в лоб, как мне показалось, немного тёплый. Хотя в комнате и впрямь было душно, и я потянулся за пультом от кондиционера.

107

воскресенье, 29 июня

            Я доедал тосты с малиновым джемом, Жюльет вновь измеряла у Эли давление. К счастью, всё оказалось в порядке, и после завтрака, сразу собрав чемодан, мы поехали в Пуант-Калюме повидаться с родственниками Эли перед отлётом — Жаклин и её семьёй.             Совершив последний поворот, Жюльет вывернула на узкую улочку с до безобразия французским названием — Круасан Сен Сир. По обе стороны дороги тянулись жилые дома, чем-то напоминающие те, что я видел в Кеблавике. Когда асфальт упёрся в металлическую сетку ворот, заграждающих проезд к озеру, мы остановились, и Эли указала на утопающий в зелени двухэтажный дом справа. Рядом — гараж на две машины и баскетбольное кольцо — всё очень по-семейному.             Едва мы вышли из машины, как кто-то радостно прокричал: «Лэли!», и я заметил на пороге Жаклин в таком же оранжевом, как и её волосы, платье. А следом за ней из-за двери показался мужчина лет пятидесяти, очевидно, — её муж Фабьен. Его тёмные волосы были с проседью, а под футболкой выпирало пивное пузо, хотя сам он толстым не был.             Мы пожали руки, и после короткого знакомства прошли на задний двор — к грилю с рыбой, где к нам присоединились дети семейства Гримар: дредастый парень Нильс, на вид лет семнадцати, и Жюльена — рыжеволосая копия матери, несколькими годами младше брата.             В отличие от Жаклин, её муж и дети хорошо знали английский. Они же помогли нам преодолеть языковой барьер. Мы говорили о Канаде, о Франции, о Германии… Но больше всего говорили о нас с Эли: отвечали на бесчисленные вопросы, как познакомились, как «поженились», как живём и чем планируем заняться в обозримом будущем. Меня радовало, что никто не затрагивал тему болезни, наверное, оттого Эли без конца и улыбалась.

108

            В два часа мы переместились со скамеек заднего двора на диваны в гостиной, с нетерпением ожидая начала Евро. Хоть Фабьен и всучил мне бутылку пива, я не хотел пить перед отлётом. Весь мой организм отторгал и алкоголь, и тот факт, что из-за разницы во времени матч здесь начинается не вечером, а без четверти три. Однако, как только раздался стартовый свисток и на экране появились трибуны с немецкими болельщиками, я словно вместе с этим диваном перенёсся в Вену.             Испания изначально являлась явным претендентом на победу и прямо сейчас уверенно шла к намеченной цели — в наши ворота влетел первый гол от Фернандо Торреса, потому мы и закричали: Фабьен с сыном от радости, так как Торрес был игроком «Ливерпуля», фанатами которого они являлись, я — от обиды.             К концу первого тайма счёт остался прежним, а наши эмоции накалились до предела. Даже Жюльет с Жаклин периодически раздосадовано покрикивали на экран, когда немецкие нападающие били мимо ворот.             — А где Эли? — спросил я Жюльет, отключив зазвонивший будильник телефона, напоминающий о приёме лекарств.             — Наверху с Жюльеной, — кивнула она в сторону деревянной лестницы. Но Эли появилась на ступеньках, прежде чем я поднялся с дивана.             — Я помню, — сказала она, поймав мой взгляд, и кивком указала на дверь.             — Жаклин, Жюльет, Жюльена, у вашей семьи проблемы с фантазией? — спросил я её, пока мы шли к машине, в которой остался рюкзак с таблетками.             Эли не ответила, лишь звонко рассмеялась и спросила: «Кто там выигрывает?»             На восемьдесят третьей минуте пришло горькое понимание — счёт не изменится, Германия не пройдёт сквозь железную оборону Испании, и мы стали собираться в аэропорт.