• ATEM •

39

            Последний вечер сентября сгорал в пламени заката мерзостным кровавым светом, рвущимся в палату и нещадно рвущем сердце в клочья. Комната медленно погружалась в болезненный сумрак. Унылый, угрюмый, несущий с собой лишь тягостную вялость. Сон был нашим единственным спасением, способом сбежать из мрака реальности в сумрак сновидений. Но разум предательски бодрствовал.             Эли только завершили переливать тромбоциты. Жюльет ушла вслед за медсестрой, а мы, обнявшись, ютились на кровати, смотрели в окно, где кроме макушек деревьев да теряющего краски неба больше ничего и не было видно.             Пока я отсеивал возникающие «ненужные» мысли, прокручивал по несколько раз «нужные», вдруг ощутил, как моя футболка стала мокрой. Эли беззвучно заплакала, и я не представлял, что мне делать. Когда это происходило раньше, я просто устранял источник её слёз. Но сейчас, неспособная влиять на происходящие внутри неё процессы, она сама являлась этим источником. Я был бессилен, оттого взбешён.             — Знаешь, каре тебе идёт, — погладил я её по волосам. Она всхлипнула и уткнулась носом мне в шею. — Похожа на типичную француженку с открыток.             — Это ведь тоже временно… потом ведь всё равно… а что если… — так и не договорив, посмотрела она на меня совершенно опустошённым взглядом.             — Не будет никакого если, — впервые за всё это время поцеловал я её в губы. Впервые за все эти дни почувствовал на собственном языке тот самый «металлический» привкус химикатов, о котором Эли без конца говорила, жалуясь на мерзкий вкус еды.

40

среда, 1 октября

            Прошли две с половиной недели, но ощущение, словно мы живём в Шарите вот уже несколько месяцев. Все мои попытки минимизировать всё «больничное» казались безуспешными. Я не хотел привязываться к медсёстрам, не хотел запоминать их имён или вести задушевные разговоры; не хотел знакомиться с другими пациентами и слышать их истории; и в своей голове, и в присутствии Эли старался не использовать больничные термины: называл санитаров ассистентами, палату комнатой, трансфузии переливаниями, просил и медсестёр не произносить слова вроде «анамнез» и «перорально». Но иной раз сам срывался, забывался, на чём-то прокалывался.             Я ушёл в тренажёрный зал ещё до того, как Эли проснулась. Мне было жизненно необходимо уровнять наше с ней ощущение боли: выжать свой максимум, заставить каждую мышцу ныть и сгорать от боли. И если Эли теряла силы, то я набирался их за нас двоих. Но, как ни пытался, во всех моих уравнениях вместо знака «равно» стоял грёбаный знак «больше», обращённый в сторону Эли.             Я завтракал в кафе неподалёку от больницы, наслаждался горьким кофе и минутами покоя. Но позвонил Том, напомнил о первой репетиции группы в эту субботу, развеяв это хрупкое состояние нестабильного затишья.             — Ты приедешь? — его голос сделался мягче.             — Да. Да. Конечно, — лишённый выбора, подтвердил я.             — Ты как? — после короткой паузы спросил он, словно невзначай.             — Без изменений.

41

            Я не сразу открыл дверь. Парализованный чьим-то тихим плачем, разносящимся по коридору, стоял и прислушивался к происходящему в палате — ни звука. Когда я всё же дёрнул ручку и вошёл, увидел Эли, лежащей на простыне кровати. Она была лишь в нижнем белье. Рёбра чётко виднелись, а бледную кожу вдобавок к старым жёлтым, тёмно-бордовым синякам покрывали ещё и новые покраснения. Жюльет суетилась над ней, протирая тело теми специальными влажными салфетками.             — Что-то… Что-то случилось? — подойдя ближе, спросил я, и в горле вдруг пересохло.             Жюльет посмотрела на меня, и в уголках её глаз сверкнули слёзы. Моё же сердце, подобно сдувающемуся воздушному шару, сжалось, выпустив все живительные силы, что заставляли его биться.             — Эй, — коснулся я лба Эли.             Она никак не отреагировала. Вялый взгляд застыл на потолке.             — Упала в душе, — прошептала Жюльет.             К вечеру у неё не хватало сил даже на то, чтобы подняться в туалет.             Вариантов было немного: или утка, или помощь медсестёр. Эли залилась слезами и отказалась от обоих. Попыталась встать с кровати самостоятельно, но едва не свалилась на пол, ухватившись за мою руку.             Я относился к ситуации, как к чему-то естественному: без малейшего отвращения и брезгливости. Но всё же, ставя себя на место Эли, прекрасно понимал, сколь унизительным являлось положение, в котором ты был вынужден позволять кому-то подтирать твой зад.             Вызывать медперсонал приходилось каждый час, а то и чаще. Я доносил Эли до унитаза, помогал сесть и затем оставлял на поруку ассистентки, искренне надеясь, что после очередного переливания крови всё изменится и Эли придёт в норму.             Однако на следующий день — в четверг — ей стало только хуже. Она не могла ни принять сидячее положение, ни пошевелиться. Когда принесли завтрак, отказалась от еды и воды, лишь бы после не ходить в туалет. Медсестре ничего не оставалось, как вызвать Геро. Ещё ни разу он не показывался в палате утром, обычно посещал пациентов после пяти часов. И в силу своей загруженности уделял каждому не больше десяти минут. Но сейчас просидел с Эли целых двадцать и в итоге убедил поесть. Позже, после череды неудачных попыток подняться с кровати, она наконец смирилась со своим положением и позволила нам помочь.             Я терялся в вариантах, не знал, как притупить в ней чувство стыда, и просто не представлял, какой модели поведения стоило придерживаться. Все психологические ходы и уловки — мои и Жюльет — потерпели фиаско, и как результат — Эли замкнулась в себе: перестала с нами разговаривать, а если и отвечала, то нехотя и междометиями.             К ней вернулась тошнота. Пищевод жгло так сильно, что «ужин» пришлось вводить через трубки капельницы. Её снова до беспамятства накачивали лекарствами.             В пятницу погода резко переменилась. Похолодало. Было ветрено и дождливо. Я собирался в тренажёрный зал, но позвонила Жюльет, сказала, у неё подскочило давление. И мне пришлось остаться. Вообще я планировал помочь Эли с душем, раз у неё появились силы хотя бы сидеть, но она отказалась выбираться из постели из-за ломоты в костях.             — Тогда ограничимся влажными салфетками.             — О, нет! Нет! Нет! Нет! — вдруг закричала она.             — Я могу позвать медсестру или ассистентку, кто-нибудь из них протрёт тебе кожу вместо меня, — в замешательстве предложил я, выйдя из ванной.             Но оказалось, дело было не во мне… Её волосы — тонкой, издали почти невидимой паутиной — покрывали белоснежную подушку.             Закончив с утренними процедурами и завтраком, ассистентка надела на Эли маску, защитный халат и, усадив в кресло-каталку, уже собиралась отвезти в парикмахерскую больницы, когда в палату вдруг зашёл Геро. Признаться, его появление напугало нас всех. Первое, о чём я подумал, — с анализами что-то не так. Слабость, тошнота и головные боли были тому прямым подтверждением. Но Геро сказал, что все показатели крови достигли нижней границы нормы, поэтому завтра Эли сделают первую пункцию костного мозга. Я инстинктивно улыбнулся, хотя в душе боялся услышать результаты.

42

            Я думал, что был готов к этому. Думал, был готов увидеть её без волос. Ведь в собственном воображении столько раз представлял её такой. В реальности же всё вышло иначе. Всегда всё иначе. Никогда не совпадает с голографическими картинами сознания.             Несколько дней назад на форуме онкобольных я наткнулся на истории, где разные пациенты рассказывали, что облысение их не коснулось. Они писали о криотерапии, делились рекомендациями по уходу за волосами. На следующий день я хотел поделиться находкой с Эли, думал обрадовать её, верил, что не всё потеряно. Однако наши надежды развеялись довольно быстро — после разговора с Геро. Он сказал, что такое действительно бывает. И существует ряд факторов, отталкиваясь от которых, может быть назначен курс химиотерапии малых доз токсичности, но… не в случае с острыми лейкозами. Доза Эли превышала этот «низкий уровень» в десять раз.             Наверное, минут пять или дольше я стоял в оцепенении, смотря на неё. Она лежала на кровати, накрывшись двумя тёплыми одеялами. По виску скатывалась слеза, оставляя влажную дорожку, но Эли и звука не издавала. Так и не сумев подобрать нужных слов, я сглотнул тяжёлый ком, жгучей желчью подступивший к горлу. Вышло громко, и я выдал своё присутствие. Эли посмотрела на меня пустым взглядом и снова спрятала лицо в ладонях.             — Обед не приносили? — спросил я, хотя прекрасно знал — он через час. За то время, что я был в тренажёрном зале, её только побрили.             — Рано, — буркнула она, всем видом показывая нежелание общаться.             — Это ведь временно, — повторил я заученную «мантру». — Эли, — с толикой осторожности коснулся её лба, — ну посмотри на меня.             Она отрицательно мотнула головой.             — Будь это возможным, я бы поменялся с тобой местами. Да и волосы мне сбривать не впервой, — попытался хоть как-то приободрить её.             — Ты бы не справился, — отозвалась она.             — Мне нравится, что ты всегда в меня веришь, — усмехнулся я.             Однако она была права. Я признал это ещё в тот день, когда она ослабла настолько, что не смогла подняться с кровати. Мне было бы проще выйти из игры.             — Правда, не справился бы, — невесело улыбнулась она и наконец убрала ладони с лица. — Очень плохо, да? — затем спросила, вероятно, трактовав мой оценивающий взгляд по-своему.             Нет, плохо не было. Это по-прежнему была она, но… более взрослая, что ли. Я знал немало женщин, женственность которых не могли стереть ни мальчишеские причёски, ни лишний вес, ни возраст, ни несуразная одежда. На пухлых губах Эли и аккуратном носе стояло несмываемое клеймо «une femme».             — Так давно не видел твоей улыбки, — ответил я, и её лицо вновь сделалось хмурым. — У меня для тебя что-то есть, — достав из рюкзака бандану с логотипом «Harley Davidson», протянул ей. И она посмотрела в замешательстве. — Или мы могли бы спуститься в парикмахерскую и ты сама выбрала бы платок или какую-нибудь шапочку.             — Не знаю, как её повязать. Не умею… — пожала она плечами, протянув мне бандану, предлагая сделать это за неё.             К вечеру пришла Жюльет, увидев Эли без волос, разрыдалась. И я, решив оставить их наедине, направился вниз поужинать. А когда вернулся, застал только Эли. Она спала, укутавшись в одеяло.             В палате звучала привычная колыбельная: тиканье настенных часов, противный писк машин, и лишь только дождь бесшумно накрапывал, осыпая стекло мелкими каплями. Я растянулся на диване у окна, тоже собираясь вздремнуть, но так и пролежал без сна до самого ужина.             — Помочь? — предложил я после того, как ассистентка поставила поднос на прикроватную столешницу.             — Нет, — живо отказалась Эли и, разорвав упаковку, вытащила вилку — Думаю… думаю я сегодня справлюсь сама. Спасибо.             Настаивать я не стал.

43

            Была полночь. Эли только начали переливать кровь, подключив к капельнице. Я сидел рядом в кресле и, слушая её мерное сопение, клевал носом под монотонную речь, вырывающуюся из динамиков телевизора. В итоге заснул.             Меня разбудил звук знакомого гитарного соло. На экране одна за другой сменялись мрачные картины чёрного города. И лишь когда я увидел ворона, летящего по улице без фонарей, узнал фильм. Я кинулся за листом бумаги и ручкой. И через несколько минут эскиз нового сценического образа группы был готов. С дождливой осени прошлого года он преследовал меня утренними криками ворон и поэзией По. Он всё время был передо мной — на обложке нашего альбома, — но я отчего-то упорно его не замечал. И вот теперь Брэндон Ли, с яростью разбивающий гитару о комбик на крыше дома, стал очередным воплощением сакрального смысла, вложенного в мелодии альбома.             Не дожидаясь утра и встречи с парнями на студии Sony, я сфотографировал эскиз и отправил всем на почту. Том ответил мгновенно, написал короткое: «Отлично!»

44

суббота, 4 октября

            — Не знаю, что со мной.             Я отложил микрофон, подавляя желание разбить его с той же яростью, с которой Брэндон Ли крушил гитару.             — Пойдём перекурим, — похлопал меня по плечу Том.             — Хорошая идея.             Михаэль снял с плеча бас-гитару. Поднявшись из-за ударной установки, Густав обратился к Крису:             — Ты с нами?             — Я ж не курю, — ответил тот, всё ещё перебирая струны гитары.             — Да и я… вроде как… — добавил я.             Прохладный вечерний воздух и моросящий дождь охладили накалившиеся нервы, но абстрагироваться от больницы не получалось. Мысли вращались вокруг результатов биопсии.             — У Майера в кабинете есть коньяк, — сказал Том. — Тебе надо снять напряжение. Штэф, все билеты на шоу в Кёльне раскуплены. Без вокалиста нам не обойтись, — усмехнулся он.             Пятьдесят граммов алкоголя и впрямь помогли — я хотя бы успокоился, распелся и стал нормально брать высокие ноты. Но голос всё равно звучал не так, как мне хотелось. Глотку словно ошейником сдавило.

45

            Мы уже сворачивались, когда в репетиционной появился Ксавьер, кивнул на потолок — в сторону своего кабинета и, не отрываясь от телефона, так же быстро удалился.             — Эскизы, — кивнул он на стол, как только мы вошли в кабинет.             Том первым взял листы и, лаконично констатировав: «Мне нравится», передал Густаву. Густав долго вертел их в руках, разглядывал со всех сторон, потом кивнул:             — Круто выглядят. Чья визуализация?             — Да ты её не знаешь, — отмахнулся Ксавьер.             Результат без сомнения получился в разы лучше и креативнее, чем мой неумелый скетч: полностью чёрный костюм, того смоляного цвета, как и ворон на обложке альбома — мрак, поглощающий свет. Облегающая лонгслив, весь в разрывах и дырах с обожжёнными краями, будто после апокалипсиса. На груди и по всему торсу — широкие кожаные ремни, перекинутые крест-накрест, с кучей металлических колец, пряжек, заклёпок, подвесок. С левого плеча свисает длинная цепь, идёт диагонально через грудь. На том же плече — чёрные перья. Рукава длинные, местами кожаные, с обмотками из ремней, заклёпками и дополнительными цепочками на запястьях. Перчатки без пальцев, чёрные, с металлом. Низ — обтягивающие кожаные штаны, потрёпанные, с дырками, тоже в ремнях и с цепями.             — Чёрный стройнит, — хохотнул Михаэль, хлопнув себя по пивному пузу.             — Утверждаем? — хрустя яблоком, спросил Ксавьер.             — Я за, — сказал Крис и его примеру последовали остальные.             — Оставайся сегодня с нами. Посидим, — обратился ко мне Том, когда я, засунув копии эскизов в рюкзак, уже собирался уйти.             — Давай. Тебе это нужно, — оказалась на моём плече ладонь Густава, а потом подключился и Ксавьер.             Мне было противно из-за того, что они начали уговаривать меня всеми. Но они бы, наверное, в полной мере и не поняли истинных мотивов моего отказа.             — Хоть пару часов посидим вместе, — затянувшуюся паузу нарушил Крис.             — Хорошо, — сдался я. — Только позвоню.       

46

            По пути к Ксавьеру мы купили стейков на вынос и шесть упаковок пива. Выпить я хотел, но напиваться не планировал. Состояние собственного здоровья волновало меня ничуть не меньше, чем состояние Эли.             — Как она? — спросил Ксавьер, нарезая лайм.             — Нормально. Как дела в GUN?             Разговоры о больнице были явно не тем, ради чего я приехал.             — Штэф, ты зря…             Морщины на его лбу собрались гармошкой, и он развёл руками, так и не договорив.             — Я хочу отвлечься от этого.             Том молча сел рядом, поставив передо мной бутылку пива.             — Может, пока мы все в Берлине, навестим её завтра? — спросил Михаэль, придвинув стул к барной стойке.             — Думаю, она не обрадуется визитёрам. Её… её вчера подстригли.             — Наголо? — отхлебнув из бутылки, спросил Ксавьер, и я кивнул, на что он с шумом выдохнул. — Давайте, правда, о работе, или не знаю…             Они же впятером, рассевшись по обе стороны барной стойки, прожигали меня глазами.             Да, если у кого-то из нас или членов семей случалась неприятность, мы приходили на помощь друг другу. Но сейчас эти душевные излияния вызывали во мне отторжение.             — Вся влитая химия выходит, — начал я, понимая, что, приехав сюда, сам вынудил их на подобные расспросы, — из-за чего Эли сильно ослабла. У неё столько побочных эффектов и столько лекарств, направленных на их подавление, что… Даже перечислять не хочу. С нами на этаже лежит женщина, её курс начался на день раньше нашего, так у неё ни тошноты, ни рвоты, ни инфекций. Есть ещё мужчина, американец, прошёл три круга химии, ремиссии так и не достиг. Похож на ходячий труп. Не знаю, как держится на ногах. Я боюсь, что это коснётся и нас. ВИЧ всё осложняет. Если в крови будут злокачественные клетки, врачи не смогут приступить к следующему этапу лечения. Или как там это у них называется. Кровь вливают каким-то сумасшедшим количеством. Едва не каждый день… Ждём результаты первой биопсии… Пока на этом всё…             — Той крови, что прислали, хватает? — спросил Ксавьер, а я невольно улыбнулся, потому как он даже не представлял, о чём спрашивал.             — Закончилась на четвёртые сутки.             — П… почему не сообщил? — запнувшись, он удивлённо вскинул брови.             — Сави, брось. Я… мне… — так и не нашлось у меня слов, способных описать неприятное чувство.             Если бы это была только его помощь, а не людей, которых я толком-то не знал… Они делали это безвозмездно, однако я всё равно ощущал себя в долгу.             — Штэф, ты неправ, — неодобрительно закачал головой Михаэль.             — А вот он прав! — теперь подключился Том, ткнув пальцем в Михаэля. — Штэф, ну твою мать, мы сколько знакомы? А ты как…             — Вспомни моего деда, — затряс ладонью Крис. — Ты первым тогда вызвался в доноры. И главное — лечение-то помогло!             — А что у него было? — вопросительно кивнул Ксавьер, потому как эта история случилась задолго до знакомства с ним.             — Тоже лейкемия. Ему было шестьдесят два, и прожил он до восьмидесяти пяти. И если бы с лестницы не упал, жил бы и дальше. Всё будет хорошо, — отчеканив слова, похлопал он меня по плечу. — Это какая-то нелепость.             Я улыбнулся и в подтверждение его слов кивнул.             До момента постановки точного диагноза я был убеждён, что лейкемия — это одно, общее, заболевание. Оказалось, есть столько разных типов, видов, стадий… Потому-то истории жизни других людей никоим боком не имели отношения к нам. Идентичных случаев нет. И это даже не русская рулетка. Здесь судьба меняет правила игры, как ей вздумается.             — Сфотографируешь меня со щенком? — обратился я к Ксавьеру. — Обещал ей показать.             Он засмеялся и прокричал: «Гас!»

47

воскресенье, 5 октября

            Мы проговорили о жизни, о философии, о музыке несколько часов, разойдясь лишь за полночь. Парни уехали в отель, а я остался у Ксавьера и впервые за последние недели выспался. Может, алкоголь, а может, наш разговор притупил во мне тревожные мысли.             Утром же всё вернулось.             Не находя в себе сил подняться, я лежал на диване и наблюдал за серыми облаками, проносящимися над рекой. Да, вчера мы душевно посидели. А сегодня всё по-старому: страхи, больница, палата, картины того, как жизнь делает из Эли грушу для битья, в то время как я сижу со связанными руками, наблюдая за всем.             Было ещё слишком рано, и я не хотел будить Ксавьера, планировал тихо уйти, не прощаясь, но наверху послышалась возня и вслед за сбежавшим по ступеням Гасом спустился помятый Ксавьер.             — Уходишь? — невнятно пробормотал он.             — Угу, — ответил я и натянул джинсы.             — Мы с тобой. Дай только куртку накинуть.             На улице было мерзко: сыро, туманно. Я стоял вместе с Ксавьером на лужайке. Он, без конца зевая, ждал, когда Гас закончит свои дела, я — когда прогреется машина. Гас справился быстрее и, трясясь от холода, жалобно заскулил.             Я боялся приехать в больницу и увидеть, что с Эли произошла очередная метаморфоза, которая, находясь в списке «маловероятных побочных эффектов», опять выпала нам. Анализ тоже не выходил из головы. Одно накладывалось на другое, отчего, потеряв бдительность, пару раз я даже отвлёкся от дороги.

48

            Медсестра брала кровь из порта. Эли, в розовой пижаме и чёрной бандане, сидела на кровати, протирая салфеткой руки.             — Как всё прошло? — спросила она, едва я скинул куртку.             — Хорошо. А ты как?             Она отвела взгляд, тяжело выдохнув. Я тоже протёр антисептиком руки и подошёл к ней ближе.             — Результаты готовы? — обратился я к медсестре.             — Нет, — ответила та, отсоединив иголку.             Теперь тяжёлый выдох вырвался у меня.             — Ты завтракал? — Эли дважды коснулась моей руки.             Я покачал головой. И буквально минутой погодя в палате появилась ассистентка с едой. Взяв только сок, Эли пожаловалась на отсутствие аппетита, но и у меня его не было.             — Мама придёт не одна, — сказала Эли, когда мы наконец остались наедине.             Я вытащил из рюкзака копии с эскизами костюмов и в замешательстве посмотрел на неё. В памяти вмиг щёлкнула дата — 7 октября — день её рождения, приезд родственников. — Нужно было напомнить, я бы встретил их в аэропорту.             — Кого? — удивлённо посмотрела она.             — Дядю и Жаклин.             — Это не они. Они… Жаклин не может бросить лабораторию, а дяде лучше не навещать меня… пока. У него свои проблемы со здоровьем.             — Тогда о ком речь? — пожал я плечами. — Профессор Краус?             — Кто? Нет! — вдруг засмеялась она.             Признаться, я даже опешил, услышав её смех. Был больше рад не визиту какого-то там их знакомого или родственника, а тому, что сегодня ей, очевидно, было лучше, чем вчера.             — Это гостья.             — Гостья? — переспросил я, сев на кровати рядом и всё ещё не понимая загадочных намёков.             — Да, — кивнула она и добавила: — из Италии.             — Италии? — опять попугаем повторил я, а Эли закатилась громким смехом.             А я смотрел на неё и не знал, что думать. Может, это вообще действие лекарств?             — Вы хорошо знакомы, — всё не сходила с её лица улыбка, и я окончательно убедился, что Эли бредила, потому что до сегодняшнего дня я даже не знал, что в Италии у них есть какие-то родственники. Будь мы «хорошо знакомы», я бы запомнил момент встречи.             Я коснулся ладонью её лба — не горячий.             — Ты чего? — снова рассмеялась она.             — Эли… я… я не понимаю, что происходит. Не понимаю, о ком ты говоришь.             — Ну пицца же! — согнулась она от смеха пополам. — Мне разрешили поесть человеческой еды!             — Могла бы написать мне, я бы купил…             Видимо, с чувством юмора одного из нас что-то неладное.             — Это костюмы для тура? — спросила Эли, резко сменив тему. И, забрав копии из моих рук, принялась рассматривать. — Чёрные совсем.             — Розовые тебе бы пришлись по вкусу? — улыбнулся я, заметив, как изогнулись её брови, отчего лицо сделалось ужасно серьёзным.             Она ничего не ответила, достала из-под подушки какой-то листок и протянула мне, продолжая внимательно изучать эскизы.             — Эли, что это?             На её глазах проступили слёзы, но она молчала.             — Медсестра же сказала, что результаты ещё не готовы.             Я вновь посмотрел на строчку «Бласты — 0,2%», а затем на Эли. И только когда она разрыдалась, повиснув на моей шее, разум разгадал её «игру» и этот всеобщий сговор.             — Почему ты не сказала?             — По телефону?!             — Это не ошибка? — уточнил я, ещё не до конца веря цифрам, не веря, что лейкемия отступила и мы достигли ремиссии.             Эли отрицательно мотнула головой, и комната наполнилась её звенящим смехом.             — В понедельник консультация с Геро о дальнейшем лечении.             Не помню, чтобы у меня самого когда-либо проступали слёзы счастья. Не помню, был ли в моей жизни вообще момент, когда я ощущал счастье всеми органами чувств сразу. Пульс зашкаливал, а сердце пыталось проломить рёбра. Мне казалось, я был готов поверить и в чудеса, и в Бога. И я бы простил его за то, что он допустил оплошность и вылил свой гнев не на меня, а на Эли. Простил бы, не задумываясь.