• ATEM •

138

пятница, 12 декабря

            После вчерашнего проливного дождя город накрыл густой туман. Эли жаловалась на сильную слабость и головную боль. Её без конца клонило в сон. Мы полагали, это из-за того что упал гемоглобин. Однако анализ крови и стандартный осмотр не выявили никаких серьёзных отклонений от нормы. Назначив следующий приём на воскресенье, доктора отправили нас «отдыхать и восстанавливаться».             В обед приехала Синди. Последняя тренировка под её руководством давалась сложнее всех предыдущих. Синди заставляла работать с удвоенной силой, постоянно напоминала о каких-то мелочах, о которых я не должен забыть, когда буду репетировать самостоятельно. Но я бы забыл. Наверняка и не вспомнил. Потому она написала ещё и пошаговый план-конспект с моими типичными ошибками и советами по их исправлению.             — Опять нога скользит, — остановила она меня. — Удар должен быть коротким и точным. — Показала, как нужно. Я повторил. Она довольно улыбнулась и сказала: — С начала.             Увлечённый работой, я даже не сразу понял, что доносившиеся снизу голоса были не из телевизора. Только когда спустился напомнить Эли о приёме воды, опешил на месте, увидев её, ползающую по полу столовой и играющую со щенком Ксавьера. Он же сам сидел на кушетке и увлечённо говорил о погоде.             — Эй! — заметив меня, улыбнулся он.             — Думаю, это плохая идея, — кивнул я на Гаса, когда Эли уткнулась носом в его щёку.             — Он прелесть! Но ему явно не нравится мой парик! — засмеялась она, уворачиваясь от укуса.             — Эли, ты так можешь что-нибудь подцепить…             — Не будь занудой, — отмахнулась она, а Ксавьер вывалил на меня полный медицинский отчёт о состоянии здоровья Гаса.             — Ты какими ветрами? — спросил я Ксавьера и, зайдя в кухню и набрав стакан воды, вынес его Эли. Но она поставила его перед Гасом. — Эли! — не выдержал я и сорвался на крик, когда Гас принялся лакать.             Теперь она рассмеялась на пару с Ксавьером.             — Был у своих, еду в Бохум, — ответил он. — Тони вторую неделю настаивает, чтобы я послушал какую-то там группу.             — Толковые ребята. А с GUN что?             — Всё, — развёл он руками.             — Ты во сколько уезжаешь? Я закончу в шесть. Поговорим позже?             — Я не спешу. Так, приятель, а тебя нужно вывести, — обратился он к Гасу, вылакавшему добрую половину стакана. — Отвезу его к своим и буду ждать тебя в студии. Послушаем, что там.

139

                   — Ксавьер уже приехал? — спросил я Тони.             — Сказал задерживается. Застрял в магазине.             — А подростки?             — В первой репетиционной, — указал он на дверь.             Стоило мне к ним зайти, как они разом перестали играть и принялись благодарить меня за бесплатную запись.             — Да ерунда. Мой вам рождественский подарок. Вы давно тут?             — Часа полтора, — ответил барабанщик.             — Давайте сделаем небольшой перерыв.             Мы пили чай, сидя на диванах в холле. Ребята рассказывали о своей музыке. И только я собрался сказать, что вот-вот придёт, возможно, их будущий продюсер и, если ему всё понравится, он найдёт тех, кто займётся раскруткой, как вслед за открывшейся дверью и ворвавшимся холодком появился Ксавьер. Он коротко поздоровался со всеми сразу, и мы направились в репетиционную.             — Та-ак, — недовольно просипел Ксавьер, когда гитаристы в очередной раз запутались в собственных мудрёных партиях, — ну мы тогда пока посидим в соседней комнате, как морально настроитесь — дайте знать.             — Да нормально всё, — попытался я их ободрить. — Расслабьтесь, соберитесь. Мы подождём.

140

                   — Ну что там с GUN? — спросил я Ксавьера и, поставив перед ним чашку с кофе, сел напротив.             — Закрывается в начале года, — ответил он. — Юристы уже занимаются вашим переходом на Sony. На почте ещё несколько любопытных предложений о сотрудничестве и интервью. Большинство — тебе лично. Может, хотя бы посмотришь?.. Всё в порядке? — спросил он, очевидно, считав ответ с моего лица.             И тогда я рассказал ему о своём типировании, о том, что если мой медосмотр не выявит никаких отклонений, второго круга консолидации не будет — сразу назначат трансплантацию, и, если это произойдёт в начале января, первое время я сам могу оказаться прикованным к больнице.             — А откуда брать будут? — Ксавьер вопросительно посмотрел.             — Читал в интернете, из тазовой кости. Надеюсь, осложнений не возникнет.             — Под общим наркозом?             — Да. Поэтому…             — В голове не укладывается, — перебил он. — Ошибки точно нет?             — Нет.             — А Эли как отреагировала?             — Ещё не знает.             — Почему?             Я только пожал плечами.             — Мы готовы, — из-за двери репетиционной показался вокалист, и мы направились к ним.             Возможно, я был недостаточно сосредоточен, потому что думал не о музыке, а о предстоящем разговоре с Эли, оттого и не услышал в исполнении ребят ни единой ошибки.             — Ну вы даёте, — заключил Ксавьер, озвучивая мои мысли. — Вам вообще сколько?             — Четырнадцать, — ответил басист. — Всем, кроме него, — кивнул он на вокалиста. — Ему тринадцать.             — У тебя и тебя, — Ксавьер указал на басиста и барабанщика, — музыкальное образование, да?             Они затрясли головами.             — Оно и слышно.             — А с нами всё плохо? — спросил гитарист.             — Да нет… — ответил Ксавьер и замолчал, явно о чём-то задумавшись. — Давайте для начала всё обсудим с вашими родителями. И, если они окажутся не против, решим, каким будет дальнейший шаг.

141

суббота, 13 декабря

            Возможно, оттого что я допоздна просидел в кабинете, разгребая письма с предложениями о сотрудничестве, проснулся в обед. То ли не услышал будильник, то ли Эли опять его отключила. Её рядом не было, телефона, обычно лежащего на комоде, тоже. Настенные часы показывали 12:10. Я выбрался из кровати и направился в кухню, надеясь, что Эли не забыла про приём утренних лекарств.             Закинув ноги на подоконник, она сидела на кушетке: на голове — белое полотенце, на теле — белый халат, из-под откинутого подола которого обольстительно виднелась нога, оголённая до самого бедра. Одной рукой Эли помешивала чай, звонко стуча ложкой по стоящей на табуретке чашке, другой держала журнал, читая что-то с таким серьёзным выражением лица, что я произнёс совсем не то, что собирался: поинтересовался, как обстоят дела на рынке ценных бумаг, ведь только подобные новости можно столь сосредоточенно изучать.             — Это гороскоп, — улыбнулась она.             — Что пишут?             — Что сегодняшняя полная Луна соединится с твоим покровителем Марсом и Солнцем, и поэтому тебе нужно следить за своими эмоциями. А моя Венера будет спать с Драконом в Водолее, поэтому это время каких-то там прояснений, когда я обнаружу, что смотрю назад и вперёд, обнаружу закономерности и значения многих событий своей жизни, — поморщила она нос, опять улыбнувшись, и затем добавила: — А ещё пишут, что мы подходим.             — Давай поговорим, — сказал я и сел напротив.             Если даже глупый гороскоп по де моргановским законам намекал, что пора избавляться от тайны, значит, вот он — правильный момент.             — Что такое? Что-то плохое?             Эли отложила журнал, нахмурившись.             — Нет. Хорошее.             — Только маску увлажняющую смою, — указала она на полотенце.

142

            Я был готов и к истерике, и слезам, и, наверное, обвинениям, но у неё, казалось, не дрогнула ни одна мышца лица. Эли слушала молча, а пустой взгляд, направленный сквозь меня, ничего не выражал.             — А мама знает? — вдруг спросила она, и я мотнул головой. — А Дидье?             — Не хотел никому говорить, пока не получу окончательное заключение от врачей. Ты же понимаешь, это… пока не точно. Ещё нужно сдать много анализов.             — Покажешь бланк с тестом? — прозвучал вопрос так, словно она до сих пор не верила мне.             Я принёс ноутбук и, открыв письмо от Геро, стал пересказывать всё то, о чём узнал от него сам, в том числе и о невозможности иметь собственных детей. Эли по-прежнему молчала, внимательно вчитываясь в результаты последнего типирования, где единственной важной строчкой была: «HLA-генотипы пациента и донора идентичны в следующих локусах: A*0201 B*0702,3501; Cw*0401,0702; DRB1*0101,1501; и DQB1*0501,0602».             — А это что? «Геномная ДНК выделена из моноцитов гепаринизированной периферической венозной крови, полученных от пациента и предполагаемого донора… Скрининг доноров на наличие аллеля CCR5-дельта-32 проведён при помощи полимеразной цепной реакции…» Я не понимаю, это?.. — вопросительно посмотрела она.             — Такая же мутация, как у донора Берлинского пациента. Я не восприимчив к ВИЧ.             Её до этой секунды ничего не выражающий взгляд вмиг изменился и, накрыв лицо ладонями, она разрыдалась.             Легче ей не становилось. Плач перешёл в судорогу. Я не представлял, что именно стало причиной подобной реакции. Думала ли Эли об упущенном времени? О том, что наше расставание было напрасным? Или о бессмысленных ссорах, случающихся всякий раз, когда мы не предохранялись?.. О том, что мы провели целое лето, сражаясь с пустой паранойей и паническими атаками?..             Мне казалось, она вот-вот задохнётся. Дыхание было неровным, а тело трясло. Поэтому, взяв её за ладони, я попросил вдыхать и выдыхать с той же частотой, что и я. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем она успокоилась.             — Как такое возможно? — подняла она на меня покрасневшие глаза. — Как они узнали? Почему Дидье не сделал этот анализ раньше? Они ведь с папой и изучали эту мутацию, — снова потекли по её щекам слёзы.             — Ещё во время индукции я сдавал кровь для каких-то клинических исследований. Я сам только недавно узнал, для чего это было нужно. Геро сказал, они теперь тоже изучают её. То ли частотность среди европейцев, то ли ещё что… Не помню. А Дидье… ну зачем это тогда было нужно?             — Давай позвоним ему? И маме.

143

            Мне кажется, сообщать важные новости в разы сложнее, чем их получать. Жюльет восприняла всё не слишком эмоционально. Возможно, так же, как и я, боялась ложных надежд. Однако, как ни старалась оставаться невозмутимой, и её голос, и глаза выдавали радость.             — Своих детей мы никогда не сможем иметь? — спросила её Эли. Но Жюльет словно и не поняла вопроса. Удивлённо уточнила, с чего мы решили, что это невозможно.             — Геро сказал, из-за HLA-совместимости. Организм матери будет отторгать плод, — ответил я.             — Штэфан, Лэли, я… Я не генетик. Это нужно спросить у Дидье. Или лучше у Флоранс. Она работает в клинике репродукции. Но там же очень много факторов на это влияет. Какие именно гены совпали… Это не всегда абсолютное бесплодие. Есть разные терапии… Я… я вам не смогу дать ответ. Да и вам сейчас не об этом стоит думать… Вы уже говорили с Дидье? Может, если Геро позволит, пройти обследование в Париже? Дидье всё сделает хорошо. А потом приезжайте к Грегу. Вместе встретим Рождество.             Из-за усиливающегося снегопада за окном быстро смеркалось. Грузные тучи — одна темнее другой — без конца ползли с севера. Прошло четыре часа после нашего разговора с Дидье. Он пообещал посоветоваться с Геро и перезвонить как можно скорее. Я не видел смысла в спешке или необходимости принимать какие бы то ни было решения сегодня, на этом настояла Эли.             Выпив таблетку от головной боли, она дремала на диване в гостиной. А я сидел рядом и ощущал, как и мои виски наливались тяжестью. Телефон, лежащий на подлокотнике, тихо пискнул.             — Дидье, — пояснил я, когда Эли открыла глаза и вопросительно посмотрела. — Ждёт нас в Скайпе.             — Можем провести обследование на следующей неделе. Здесь, у нас, — без всяких предисловий сказал он. — Но только если ты, — обратился он к Эли, — будешь себя хорошо чувствовать. Понимаю, что ты хочешь, чтобы мы всё сделали дома… Но ехать в Париж ради того, что можно сделать и в Германии…             — Мы всё равно полетим на Рождество к дяде.             Дидье невесело улыбнулся и кивнул.             — Геро ничего не говорил, когда назначат трансплантацию, если обследование пройдёт хорошо? — спросила она о том, что волновало и меня.             — Не раньше середины или конца января. Тебе нужно восстановиться. Перед трансплантацией будет очень сильная химиотерапия, — сказал он, а меня словно ледяной водой окатило. Почему-то я был убеждён, что как только найдут донора, хождения по кругам химического ада закончатся. А оказалось, впереди девятый?             — Ты можешь потом сделать типирование ещё раз? И анализ на мутацию. Пожалуйста, — протянула она.             Дидье лишь коротко кивнул. А затем мы попрощались.             — Не думаю, что в анализах ошибка, — сказал я, когда Эли закрыла ноутбук. — Геро делал дважды.             Она тяжело вздохнула и положила голову мне на плечо.             — Это всё так…             — …Странно, — закончил я её мысль. — И я почти поверил в Бога.             — В Бога? — тихо усмехнулась она и подняла на меня глаза.             — В нечто. В нечто божественное. Знаешь, когда ты не думаешь о Боге, как о человеке, он уже не кажется таким жестоким. Это какая-то сила, уравновешивающая всё вокруг. Нашему миру нужен баланс, чтобы он не превратился в утопию. То, что произошло с тобой… с нами, это плохо, но это не делает эту силу плохой. Мы просто оказались на другой чаше весов. Это несправедливо, но… Я не знаю. Я ищу объяснения, но это за гранью моего понимания.             — Значит, всё закончится плохо?             — Эли… Я думаю, нам просто стоит подождать. Дождаться момента равновесия. А потом…             — А если не будет «потом»?             — Будет.             — Ты так в этом уверен?             — Я в этом уверен.             — А если будет отторжение?             — Я знаю, что тебе страшно, — обнял я её. — Но… я никогда не сделаю тебе больно. Даже на генетическом уровне. Если я подойду, мои клетки обязательно приживутся. Мы справимся. Давай только сперва разберёмся с моим обследованием.

144

понедельник, 15 декабря

             Утро в Мюнхене было ветреным и солнечным. Улицы слепили белизной тонкого снега.             — Мы разве не на студию? — спросил я водителя, когда такси повернуло в центр.             — В театр, — ответил он. — Вам не сообщили?             Наверняка сообщили, но вчера было не до того. Сначала мы провели два часа в больнице — потребовалось переливание тромбоцитов, — затем я репетировал танец, позже работал над голосом. Я просмотрел расписание лишь перед отъездом. Запомнил время прилёта и обратного рейса, знал, что в аэропорту меня будет ждать трансфер, и это считал достаточным.             — Очевидно, забыл, — признал я свою оплошность. — Не знаете, зачем мы туда?             — Фотосессия.             Площадь перед театром была совершенно пустой: ни машин, ни людей. Без напутственной речи водителя вход в театр, находившийся под аркой между Фонтанным и Аптекарским дворами, сам бы я не нашёл. Даже странно: столько раз бывал в Мюнхене, а сегодня впервые оказался в его главном театре.             Дверь была не заперта, но внутри никого. Не зная, куда идти, я просто побрёл по коридору, вслушиваясь в звуки. Однако внутри царила гробовая тишина, потому к намеренно громким шагам я добавил протяжное «ау-у». Из-за одной из множества дверей появилась светловолосая девушка.             — Доброе утро, — улыбнулась она. — Вам сюда, — указала она на соседнюю дверь с табличкой «Гримёрная комната», внутри которой обнаружились танцоры «Щелкунчика» и съёмочная команда.             Пока нами занимались визажисты, я познакомился с труппой. Кроме как «харизматично-артистичные» иначе их не назвать. Приятные ребята.             Когда мы закончили с гримом и переоделись в костюмы, нас повели в зрительный зал. И если бы кто-то из техников не сказал, что этот красно-золотой декор был полностью восстановлен после войны, я бы так и остался уверенным, что время тут застыло ещё пару веков назад.

145

            Трёхчасовая фотосессия закончилась в обед, который мы провели в находившемся за театром «Хофбройхаусе». Бергман и сценарист тоже подошли. Мы обсудили планы на день, поговорили о проекте, о съёмках и, рассевшись по машинам, направились на студию канала AltRock.             — Сцена не до конца готова. Декорации привезут на следующей неделе, — сказал сценарист, как только мы вошли в просторный зал телестудии. — Сейчас прогоним танец и песню с остальными, и в общем-то на сегодня всё.             — Надеюсь, хоть что-то ещё помню, — улыбнулся я. — Вчера весь день репетировал.             — Сейчас проверим! — услышал я за спиной голос и смех Синди. — Переодевайтесь и на сцену.             Танцевать с труппой оказалось намного сложнее, чем я предполагал. Только к концу второго часа у меня стало получаться «как надо», и мы приступили к репетиции выступления целиком — с песней. Больше всего меня радовал живой звук. Наверное, потому все проекты Бергмана имели успех среди поклонников тяжёлой музыки — он никогда не пускал фонограмму и не готовил записи заранее — каждое шоу было эксклюзивным живым концертом.             Барабанщик, басист, два гитариста, клавишник и скрипач — сборная солянка из музыкантов трёх баварских групп, так же принимающих участие в новогоднем шоу. Несмотря на то что мы пересекались с парнями на летних фестивалях не раз, до сегодняшнего дня у нас не было возможности нормально познакомиться. Общий язык мы нашли сразу, и, в отличие от танца, с музыкой проблем не возникло.             Мы закончили репетицию в шесть, а учитывая, что на ногах я тоже с шести, эти самые ноги меня едва держали. Ступни и пятки ныли. Хотелось снять напряжение, сев уж хоть куда-нибудь, но времени не было даже на нормальный ужин. Перекусив на студии и приняв душ, я направился в аэропорт. Уже в такси проверил сообщения от Эли и график приёма лекарств. Вроде ничего не забыла. Оставалось лишь АРВТ, но в десять часов я буду дома, поэтому необходимости в напоминании нет.             Однако, добравшись до аэропорта, я узнал, что рейс задерживается. Из-за сильного бокового ветра предыдущие самолёты не смогли вылететь вовремя, произошли изменения в расписании, и теперь непонятно сколько придётся ждать.             После девяти Эли перестала отвечать на телефон, и до Тони не удавалось дозвониться — вероятнее всего, потому что он засел в комнате звукозаписи, куда связь практически не проходила.             В десять объявили о начале посадки. Весь перелёт я старался не накручивать себя, находя разумные доводы сложившейся ситуации. А потом в какой-то момент и вовсе заснул.             Едва шасси коснулись посадочной полосы и я включил телефон, как сообщения запищали бесконечной чередой: в основном непринятые вызовы от Тони, и лишь одно смс от Эли, в котором она писала, что заснула, оставив телефон в кухне.

146

            Только лишь потому, что такси остановилось на углу, я заметил мерцающий голубой свет телевизора в гостиной. Тревога в одночасье отступили, и на её место пришло обволакивающе-тёплое спокойствие.             — Ещё не спишь? — зайдя в дом, прокричал я, но ответа не последовало.             Сбросив с плеча спортивную сумку и сняв куртку, я заглянул в комнату: на экране один за другим сменялись кадры какой-то погони и перестрелок, но звук был отключён, а Эли, накрывшись одеялом, спала. Я бесшумно прикрыл за собой дверь и направился в душ. Помылся антибактериальным гелем, дважды протёр кожу антисептиком, наспех высушил волосы и снова заглянул в гостиную.             — Не слышала, как ты вошёл, — сонно пробормотала Эли, когда я коснулся её лба, проверяя температуру — нормальная. — Устал?             Я кивнул и обессилено уселся на ковре рядом.             — Прости, что оставила телефон в кухне. Ты, наверное, там уже насочинял всякого, — тихо усмехнулась она, запустив пальцы мне в волосы.             — Насочинял, — ответил я, почувствовав, как от её массирующих движений стал проваливаться в сон. — Ты приняла АРВТ?             — Приняла.             — Пойдём спать?             Пересилив себя, я поднялся с пола и протянул руку. Эли странно улыбнулась и выбралась из-под одеяла. А я обнаружил на ней свою белую майку и какие-то несуразные чёрные шорты, в которых ещё через секунду узнал собственные трусы.             — Мне так было спокойней, — рассмеялась она.

147

            Вторник был серым. Снег валил без остановки, а термометр показывал минус один. Сегодняшний анализ крови оказался в норме, переливание не потребовалось. Все показатели были выше границ нормы, поэтому мы созвонились с Дидье и договорились о встрече уже завтра.             В среду разразилась настоящая пурга. Я опасался, что из-за непогоды рейс отменят, но вылетели мы по расписанию и уже в обед приземлились в тёплом и совершенно бесснежном Париже. Однако до Монмартра добирались едва не столько же, сколько летели. Центр стоял, оттого наше такси плелось даже медленнее шагающих прохожих.             — Может, дальше пешком? — спросил я Эли. — Мы же почти рядом?             Она неопределённо покачала головой и повторила:             — Почти.             Вытащив чемодан из багажника и нацепив на лица маски, мы побрели вверх по узкой улице Клиши, витрины магазинов которой были украшены гирляндами. Эли с восторженным энтузиазмом гида рассказывала обо всём, что встречалось нам на пути или находилось в относительной близости. Я делал вид, что слушаю, однако мысли были заняты предстоящими анализами.             — Смотри! — дёрнула она меня за руку, но я не понял, на что именно направить взгляд. — Там, — указала она на витрину обувного бутика, за стеклом которого на невысоком пьедестале стояли малиновые ботинки, чем-то напоминающие армейские. — У них даже пуговицы, почти как тут, — теперь кивнула она на свою шинель и, обхватив мою ладонь крепче, потащила внутрь магазина.             — И больше ничего для счастья и не надо, — сказал я, когда Эли нескрываемо повеселела, как только пакет с обувью оказался в её руках.             — Да, — улыбнулись её глаза.             — А там что за улочка? — кивнул я налево, на ещё более узкую дорогу, заключённую меж типично парижских светлых домов.             — Rue d'Athènes, — ответила она. — Athènes — это Афины, а следующий поворот на Rue de Milan. Этот квартал называется Европейским, здесь многие rues названы в честь европейских городов, — опять произнесла она слово «улица» по-французски. — А вот там, — указала рукой куда-то назад, — у вокзала Святого Лазаря, на Rue de la Pépinière, была очень вкусная блинная. Мы когда прогуливали школу, часто туда ходили, — засмеялась она.             — А впереди что за улицы? — спросил я, желая и дальше занять её мысли разговором о какой-нибудь чепухе.             — Avenue de Clichy.             — Авеню? А куда же делась «rue»? — наигранно удивился я.             — Ты разве не знаешь, чем отличается rue от avenue? Авеню шире улицы, — пояснила она, не дожидаясь ответа.             — Не сказал бы что намного, — сравнил я размеры дорог.             — А ещё должны быть деревья. С двух сторон. А нам направо, на Boulevard de Clichy, — сказала она и задорно улыбнулась, явно ожидая моего вопроса.             — Бульвар Клиши? Сразу сдаюсь, — рассмеялся я.             — Потому что деревья не по краям улицы, а в центре, и разделяют её на две дороги.             — Вас этому в школе учат?             Её глаза опять улыбнулись, но она ничего не ответила.

148

            К трём часам мы наконец добрались до нужного отеля, находящегося на углу двух встречающихся улиц у кладбища Монмартр. Возможно, не самый лучший вид, зато в минутах ходьбы от клиники.             Скинув верхнюю одежду и взяв необходимые документы, мы направились на верхний этаж, в ресторан, где договорились встретиться с Дидье. Внутри просторного зала горели люстры и лампы, из-за чего сгущающиеся за витражными окнами сумерки казались совсем какими-то чёрными.             Эли рассматривала меню, а я распечатанные копии списка анализов, оттого мы и не сразу заметили Дидье. Он пришёл вместе с супругой. Оба выглядели счастливыми. Оба были по-вечернему одеты и приятно пахли парфюмом.             — Что-нибудь выпьете? — предложил я, когда официант поднёс два дополнительных меню.             — Мы только поздороваться, — белозубо просиял Дидье и, пожав мою руку, сел на свободный стул. — У нас сейчас будет фуршет с коллегами. Здесь неподалёку.             — Просто пришли вас поздравить, — улыбнулась Флоранс, обняв Эли, и села рядом с ней. — У вас результаты типирования с собой? — спросила она, и я протянул ей бланки.             Она быстро их просмотрела, сказала Дидье что-то на французском. Тот тоже как-то слишком быстро посмотрел на лист и, довольно улыбнувшись, отложил его.             — Геро, конечно, немного вас напугал… — мягко сказала Флоранс, положив ладонь на плечо Эли. — Он замечательный гематолог, но всё же не специалист по репродуктивной медицине. При такой степени HLA-совместимости иметь детей вполне реально. Не всегда, не у всех и не с первой попытки получается, но женщины в очень многих парах с похожими результатами успешно беременеют и вынашивают. Иногда достаточно просто правильного сопровождения, иногда помогают определённые иммунотерапии. Мы это давно практикуем, и результаты хорошие. Так что не хороните эту мечту заранее, ладно? Сейчас главное — твоё здоровье и трансплантация. А о детях мы ещё успеем поговорить подробно, когда всё это останется позади.             Она наклонилась к Эли и обняла.             — Думаю, всё будет хорошо, — подмигнул Дидье. — Отдохните с дороги, и завтра утром мы вас ждём.             А потом они ушли, оставив после себя сладкий аромат парфюма и почти осязаемое чувство вернувшегося счастья.             

149

четверг, 18 декабря

            В восемь утра мы уже были в клинике. И пока вместе с Дидье шли в кабинет для сдачи крови, он рассказывал, что меня сегодня ожидает: собственно сдача крови, ЭКГ, рентген лёгких и несколько стандартных осмотров. Всё. На этом мой осмотр, на который, как я думал, уйдёт едва не неделя, закончится.             — Кровь — это главное, — ответил Дидье. — И ещё мы проведём повторное типирование, чтобы кому-то было спокойнее, — посмотрел он на Эли и улыбнулся.             У Эли кровь взяли быстро, а вот со мной медсестра возилась долго, понабрала какое-то немыслимое количество пробирок и затем повела на ЭКГ. После проверки сердца меня направили к неврологу. Но я не пошёл к нему сразу, заглянул в кабинет Дидье. Хотел убедиться, что Эли и сегодня не понадобилось переливание.             Накрывшись пледом, она лежала на диване. Флоранс сидела в кресле рядом.             — Ты уже всё? — заметив меня, спросила Эли.             — Осталось нервы проверить, — улыбнулся я.             Последний осмотр не занял и десяти минут. И в два часа мы уже были свободны. Эли чувствовала себя хорошо, поэтому в отель мы не спешили. Петляли по узким улицам в поисках приличного кафе, пока не вывернули на какую-то авеню. В том, что это была именно авеню, я не сомневался — по обе стороны двухполосной дороги выстроились деревья с редкой буро-зелёной листвой. Я зверски хотел есть, Эли же словно нарочно с восторженным «регардэ́!» — «смотри!» — останавливалась у каждой витрины.             — Regarde! — ещё через несколько метров произнесла она.             В этот раз мы стояли у магазина нижнего белья.             — У тебя всё есть, я не думаю… — так и не договорил я — она потащила внутрь. — Эли, я голоден, и ты должна…             — Мы на минуточку, — опять прервала она.             Но она только пять о чём-то увлечённо трещала с ассистенткой, рискну предположить, что даже не о представленном здесь ассортименте. Мой живот протяжно и громко проурчал, но никто и не услышал.             — Эли.             — Une petite minute, — не повернув головы в мою сторону, ответила она.             — Тебе не нужно бельё, ты всё равно спишь в моих трусах, — не выдержал я.             В этот раз она обернулась и ошарашено посмотрела, а её щёки стали такого же цвета, как и парик.             — Здесь кроме нас с тобой, никто не понимает по-немецки, — улыбнулся я.             И через несколько недолгих мгновений, купив зелёные колготки, мы наконец вышли из магазина, направившись поесть.             Было около восьми вечера, когда позвонил Дидье и сообщил, что часть моих анализов готова — всё хорошо. Завтра нам снова нужно появиться в клинике и пройти дополнительное обследование, не касающееся донорства — более дотошный осмотр нас обоих «раз уж мы в Париже».

150

пятница, 19 декабря

            Второе обследование мы закончили в обед. Показатели крови Эли были и в этот раз в норме и на удивление даже не падали. Ещё часть моих результатов пришла из лаборатории утром — всё чисто.             — Поразительно, что с прошлого января у меня и простуды-то не было. А с сентября я слежу за здоровьем совсем с нездоровым фанатизмом: правильное питание, режим дня, спорт, контрастный душ, три литра воды в день, ложка масла чёрного тмина на ночь и не забываю стучать по дереву, — рассмеялся я, постучав костяшками пальцев о стол Дидье.             — Опережать события не буду, — постучал и он по деревянному столу, — но, вероятнее всего, ты станешь донором, и трансплантация состоится в январе. Поэтому, — посмотрел он на Эли, — нужно начать готовиться уже сейчас. Отдых у моря, несомненно, пойдёт на пользу, но нужно подготовиться не только физически, но и психологически. А ещё тебе не помешало бы набрать вес.             — Меня тошнит от еды, — ответила Эли. — А если ем много — тошнит сильно.             — Значит, ешь мало и часто, — озвучил он то, что я и так ей неустанно твердил. — Самолёт у вас завтра?             — Днём.             Дидье подошёл к шкафу и, достав бутылку коньяка, протянул её мне, сказав, что это рождественский подарок для Грегори.

151

            А вот мы даже не подумали о подарках, потому, пообедав в отеле, решили прогуляться в поисках чего-нибудь.             На улицах же единственным напоминанием о грядущем Рождестве были развешанные повсюду сверкающие декорации. День был пасмурный, но тёплый, оттого мы неспешно шагали в сторону набережной, рассматривая витрины магазинов, а люди без конца рассматривали нас.             — Это всё твои зелёные колготки, — притянув Эли ближе — подальше от прохожих, прошептал я ей на ухо, хотя прекрасно понимал — причиной тому её розовый парик и малиновая шинель, которые в декабрьской парижской серости выглядели ярким отголоском весны.             — Это не зелёный, а armoise, — прогундосила она последнее слово.             — Не знаю такой цвет.             — Это трава такая. Как же она по-немецки…             — Резеда? — вдруг вспомнил я наш вечер сказок. — Помнишь, её лягушки в сказке братьев Гримм нюхали?             На миг лицо Эли сделалось серьёзным, а потом она уверенно заявила:             — Нет, точно нет.             — Ты же не знаешь, как выглядит резеда, — рассмеялся я, укусив её за мочку уха, отчего она откровенно смутилась, оглянувшись по сторонам.             — Штэф, — посмотрела она исподлобья, — armoise растёт в полях, там нет лягушек.             — Резонно, — засмеялся я. — Из тебя бы вышел прекрасный профессор ботаники, — шепнул я непристойное окончание мысли ей на ухо, и на её щеках вмиг вспыхнул румянец. — Вижу, у тебя гемоглобин и вправду в норме, — сказал я, и Эли тут же накрыла щёки ладонями, очевидно, проверяя истинность моих слов.             — Прекращай, — сердито фыркнула она. — Мы на людях.             — Держу пари, никто из них не понимает по-немецки.             Закинув руку ей на плечи и крепче обняв, я продолжил нашёптывать глупые непристойности о том, что бы сделал с её колготками цвета загадочной травы.             Не знаю, о чём думали прохожие, бросающие на нас косые взгляды, пока мы брели к саду Тюильри. Любопытство? Зависть? Презрение?             Щёки Эли уже стали одного цвета с шинелью. До белизны закусив нижнюю губу, она давила в себе улыбку и рвущийся наружу смех.             — Если ты не перестанешь, я просто прокушу себе губу, и тогда до смерти истеку кровью! И тогда тебе придётся похоронить меня в саду Тюильри! — всё же звонко захохотала она.             — Под кустом армозы? — рассмеялся я вслед за ней. — Твои тромбоциты тоже в норме, поэтому, нет, не истечёшь.             — Не «армозы», а «армоуз», — поправила она.             — Мистическое какое-то растение.             — Боже, ну как же оно по-немецки? Armoise отпугивает блох…             — Полынь, что ли?             — Полынь! — громко повторила она, театрально вскинув в воздух ладонь. — Ну точно же!             — Из неё абсент делают. Говорю же — волшебная трава!             Я был рад, что у Эли наконец появились и силы, и хорошее настроение. Беспокоило только её нежелание надевать маску, даже на пару со мной.             — Мы можем пойти к набережной, — кивнула она влево, когда мы добрались до сада, где людей оказалось в разы больше, чем мы ожидали.             Но у колеса обозрения к нам привязался юный художник. Я не понимал ни слова из того, что он воодушевлённо бормотал себе под нос. А Эли была увлечена беседой с ним, потому переводить не спешила.             — Он хочет нас нарисовать, — коротко пояснила она.             Несмотря на тёплую погоду, стоять и позировать посреди площади у меня не было ни малейшего желания, поэтому я коротко ответил: «Non, merci», но парень принялся донимать ещё настырнее.             — Скажи, у нас нет времени.             — Nous n'avons pas le temps.             Эли виновато скривила лицо, а парень вновь что-то протараторил.             — Он говорит, это быстро.             — C'est combien? — спросил я его.             — Vingt euros, — для пущей наглядности показал он на пальцах «два» и «ноль».             — Dix minutes, — так же на пальцах показал я «единицу» и «ноль».             — Ici, — указал он нам куда стать, а затем вскрикнул: — Quelles couleurs!             — Что он хочет? — посмотрел я на Эли.             — Восторгается цветами, — улыбнулась она, поправив рюш своего персикового платья.             — Какими цветами?             — Ну явно не твоим чёрным пальто, — засмеялась она, обняв.             Намалевал он нас и правда быстро. Хотя двадцатку его рисунок, конечно, не стоил. Мы были не сильно на себя похожи, разве что одежда вышла как надо. И только парень торжественно вручил нам этот клочок бумаги, как подошёл другой маляр, предлагающий свои услуги. Еле отвязались.             — Может, возьмём такси, и в отель? — предложил я, но Эли заверила, что не устала.             Однако, когда мы дошли до моста, ведущего к Эйфелевой башне, сама же и предложила вернуться. Туристов здесь было так много, что маску я всё же убедил её надеть.             И пока мы ожидали такси, вышагивая вдоль набережной, очередной француз сделал комплимент Эли. Я даже не сразу понял, с какой стороны донёсся звук — люди, точно муравьи, мельтешили повсюду.             — Говорит, мы похожи на персонажей его книги, — улыбнулась Эли, кивнув на букиниста, разложившего книги на куске целлофана прямо на тротуаре.             — Угу.              Я взял её под руку и потянул прочь, не желая ввязываться в разговор.             — Danièlle et Stephan! — прозвучало за спиной. — Ce sont les prénoms de ce couple! — сказал букинист, когда мы обернулись.             — Вы говорите по-немецки? — сомневаясь в собственном предположении, всё же уточнил я, на что получил короткое: «Да, прекрасно». А я всматривался в черты его лица, но из-за густой щетины не мог понять, верна ли моя догадка.             — Дэниэль и Штэфан, — повторил он. — Это имена той пары. Девушка в малиновой шинели, которую искал Штэфан, — пояснил он, окончательно развеивая мои сомнения.             — Как видите, нашёл, — помотал я головой, не веря в реальность происходящего.             — Штэфан? — округлились его глаза.             — Он самый, — стащил я маску с лица.             Букинист широко улыбнулся и протянул мне руку.             Мы проговорили не меньше десять минут, и ровно столько же я отдал за каждую купленную сувенирную книгу — три романа малоизвестных писателей из Восточной Европы для Жюльет и Грегори с Колетт.             — Вот, что с ним стало, — сказал букинист, протянув сборник поэзии, в котором я так и не дописал своё сообщение Эли.             Страницы пестрили разными посланиями едва не на всех языках мира. Всё романтизирующие туристы превратили нас в эдаких Ромео и Джульетту: кто-то делал ставки, найду ли я «девушку в малиновой шинели», кто-то писал пожелания мне, кто-то — Эли.             — Хотите её забрать? — вопросительно посмотрел на нас букинист, а я — на Эли. Но она помотала головой и сказала, чтобы букинист оставил книгу себе. Затем попросила у него ручку, написала что-то на последней странице и, так и не показав мне, быстро вернула книгу.             — Возьмите ещё это, — улыбнувшись, отдала букинисту рисунок.             — Если однажды захотите забрать свою историю себе, то можете связаться со мной через магазин «Шекспир и компания». Глядишь, до того ещё чего интересного напишут, — добавил он.