• ATEM •

72

            — Спит, — прошептала Жюльет и приложила палец к губам, едва я прошёл в кухню.             На часах было восемь — слишком рано для сна.             — Всё хорошо?             — Тошнило, — ответила Жюльет и немного погодя добавила: — Сильно. Но это нормально. Как музыканты? Как пообщались?             Никогда в жизни принятие решений не давалось мне с таким трудом. Никогда я и не прогнозировал возможные последствия настолько детально, оттого и цеплялся за любые знаки — фанатично и слепо. Меня рвало на части: бросало то в лихорадочный жар, то в онемелый холод, потому я и рассказал Жюльет, как в действительности прошла встреча. Втайне надеялся услышать и от неё, что я поспешил с проектом и сейчас нужен Эли; она же практически процитировала Ксавьера, произнеся: «Раз время есть, почему бы не заняться работой?»             Однако навязчивое чувство, будто я прохожу тест, всё равно не отступало. Словно меня проверяла сама Вселенная: искушала, дразнила, подбрасывая ложные надежды, чтобы сломить в момент, когда ожидаешь меньше всего.             — Если придерживаться такой установки, так и произойдёт, — сказала Жюльет, когда я озвучил ей свою мысль. — Вы уже многое сделали. Зачем всё бросать на полпути?             — Это даже не половина.             — И тем не менее сделано немало. Поговори с Лэли.       — Да что она может сказать? «Давай дерзай»?       

73

            Из-за закрытых жалюзи в спальне было так темно, что я умудрился что-то опрокинуть и разбудить Эли. Как выяснилось, когда включил ночник, — пластмассовый тазик, стоящий у кровати.             — Боялась, ты не придёшь, — сказала Эли, а на её глазах вдруг заблестели слёзы.             — Почему? — в замешательстве спросил я и сел на полу рядом, стараясь не прикасаться не домашней одеждой ни к ней, ни к постельному белью.             — Боюсь спать одна. Боюсь, что не проснусь. И если не проснусь, не хочу не проснуться одной.             — Эли, — взял я её за руку, — почему я должен был не прийти? Мы засиделись с Тони. Я заехал к нему, мы говорили о работе… Тебе что-нибудь принести? Воды?             Она мотнула головой, продолжая беззвучно плакать.             — Точно?             Теперь кивнула.             — Давай я приму душ, ты успокоишься, а потом мы поговорим. Или посмотрим фильм. Или что хочешь.             Я не знал, какое слово действительно отражало суть происходящего: прошёл «уже» или «лишь» месяц со дня трансплантации. Стоило организму дать хоть малейший сбой, и Эли начинало казаться — вернулись бласты.             Признаться, выйдя из душа, я надеялся застать её спящей — ни сил, ни желания сейчас говорить о смерти не было. Но она по-прежнему сидела на кровати со включённым ночником.             — Ты ведь не был у Тони, — прозвучало не то утверждение, не то вопрос, когда я лёг рядом.             — А где я был?             Она пожала плечами, но тем не менее позволила себя обнять.             — От тебя пахнет парфюмом…             — До сих пор?!             Я понял, что сморозил, уже после того, как слова были произнесены. Эли обиженно нахмурилась, а я не удержался и рассмеялся.             — Забыл, что у тебя теперь супернюх. Эли… это… это наш, — всё никак не получалось подавить смех, — это наш барабанщик-итальянец. Знаешь, я поймал себя на мысли, как сильно от него несёт, но не подумал, что и сам провоняю, да ещё и дам повод для ревности. Ну не злись, — поцеловал я её в висок. — Ты ведь помнишь, что я сказал тебе на Новый год? Эли, мне это не нужно — заводить интрижки на стороне.             — Необязательно интрижки. Просто… получить то, что я не могу тебе дать.             — Я пока сам справляюсь.             Я улыбнулся. Она тоже — и уткнулась носом мне в плечо.             — Прости… Твоя мама говорила, что ты… И я… Я не знаю, почему так подумала. Я так не думаю. Прости меня…             Она продолжала извиняться, а я держал её ладонь в своей руке и тоже думал о словах матери. О том, что всё, происходящее с нами, — моё наказание. Что, если она права? Что, если я ошибся? Единственный, кто сейчас должен был просить прощения и каяться, — это я. Я слишком хорошо помнил тот день, когда Тони изменила подруга и он попытался порезать вены. Тогда в моём нездоровом рассудке мелькнуло: «Может, и хорошо, что Эли больна».             Я стал ей всё это рассказывать, просить прощения, понимая, что оно ничего не изменит — я сам себя всё равно не прощу. Рассказ был похож на жалкую попытку оправдать то, чему нет оправдания.             — Это просто мысли, — дослушав меня, сказала она. — Я тоже однажды думала об этом. Думала, что хорошо, что у меня ВИЧ. Зато узнала, кто мои друзья. А когда прошлой весной мы виделись с Ксавьером в Париже и он сказал, что ты из-за меня попал в больницу, то подумала, что жизнь должна меня за это наказать.             — Перестань. Я тебе уже говорил, что попал туда по собственной глупости.             — АРВТ я тоже не пила по собственной глупости. Но ты почему-то винишь себя. И, знаешь… — оборвалось предложение шумным выдохом, — я тоже думала о тебе… У меня тоже были мысли, за которые ты бы меня не простил. Но я так не думаю! — почти прокричала она. — Это… просто мысли… глупые, внушённые эмоциональным состоянием установки. И я не всегда понимаю, почему они появляются. Я думала и о том… Думала, что ты, возможно, сейчас думаешь, что сейчас… когда я стала такой, я никому не нужна, потому и держусь за тебя.             — Я так не думаю.             — Я знаю. Но иногда ничего не могу с собой поделать… Знаешь, мне кажется, если бы ещё и все наши сны были истинными отражениями наших желаний или… Если бы мы — все люди — видели сны друг друга, мы бы полжизни провели в раскаяниях за то, что делали или говорили друг другу там.             — Не представляю, что я делаю в твоих снах, но здесь — я люблю тебя.             Эли тихо усмехнулась и, крепче обняв, прошептала: «И я тебя. Очень». А я пообещал, что больше не буду задерживаться или давать повод для ревности.             — Тромбоциты поднялись до нужного минимума. Мы могли бы… — сказала она, и её юркнула рука под мою футболку, но я остановил её.             — Ты не хочешь?             — Я не хочу рисковать. Пока из тебя не вынут эти трубки с катетером, я… — не смог подобрать правильных слов, потому повторил, что просто не хочу рисковать. — Я даже поцеловать тебя по-нормальному не могу, потому что есть риск заразить чем-нибудь. Я сейчас съел яблоко. С кожурой. И не знаю, какие бактерии могли остаться на моём языке, зубах, дёснах… Хотя я почистил зубы и дважды прополоскал рот антибактериальным ополаскивателем. И если мой иммунитет в случае чего запросто даст им отпор, твой может не справиться. Вспомни, когда у тебя был мукозит и ты днями сидела с трубкой, отсасывающей слюну. Я не хочу этого. Не хочу, чтобы по моей вине возникли новые осложнения. Ты протираешь кожу антисептиком, стоит тебе только вспотеть. Я делаю то же, а ночью боюсь заснуть с закинутой на тебя рукой или ногой. Боюсь, что наша кожа вспотеет и… Ты сама прекрасно помнишь, что говорили врачи — не создавать никакой среды, благоприятной для размножения бактерий. Никаких микробиот или как там их…             — Очень оригинальный способ отказать девушке: «Извини, я просто не хочу никаких микробиот», — передразнила она.       — Эли… Тромбоциты поднялись лишь до нижней границы нормы. Я не буду рисковать. Не сейчас… Тебе бы хотелось?             Я коснулся её щеки, с которой только-только сошли прыщи и покраснения.             — Нет, — поёрзала она головой по моему плечу. — Кожа болит и зудит, если к ней резко прикасаться.             — Значит, будем вместе воздерживаться от прелюбодеяний. Глядишь, и в рай авансом возьмут. Как ты себя сейчас чувствуешь? — осторожно начал я, желая обсудить причину, по которой Эли сказала, что боится не проснуться. Но она промолчала, и тогда мне ничего не осталось, как уже спросить напрямую: — Откуда эти мысли о смерти?             — Из-за кожи и… — мотнула она головой, опять оставляя недосказанности.             — И?..             — …И снов. О рецидиве. Об отторжении. О вернувшихся бластах, — выдохнула она и замолчала.       Я тоже молчал: не знал — ни как помочь, ни что ещё сказать.             — Тебе понравились музыканты? — опередила она, нарушив тишину.             Я коротко кивнул.             — Завтра первая репетиция?             — Нет.             — Почему?             Она подняла голову и донельзя удивлённо посмотрела.             И пока я рассказывал, что решил взять паузу — провести выходные с ней, а музыкантам дать время сыграться, в голове стали появляться обрывки фраз для единственной баллады альбома, для текста, который всё никак не складывался до конца. Мы говорили с Эли об обновлённой коже, о восстановлении, и в моей голове рождались строки о «новом начале» и «новых выросших крыльях».             — Очень красиво, — заключила Эли, когда я напел ей только что придуманный припев.             — Ты всегда так говоришь…             — Потому что действительно красиво, — перебила она. — А ты всегда не веришь.             — Мне слишком легко даётся этот альбом. Хотя он техничнее и сложнее всех тех, что мы писали с группой. И тексты… словно не сам придумываю их, а пишу под диктовку… Словно…             Эли продолжала смотреть, ожидая окончания предложения, но у меня всё никак не получалось подобрать точных слов. Я не хотел упоминать Бога, но иного сравнения просто не нашёл:             — Словно… я карандаш в руках Бога. Вселенной. Чего-то… Какого-то творческого потока, к которому я жульнически получил доступ.             — Почему писать о том, что пережил, что чувствовал — это жульничество?             Я пожал плечами.             — Ну что не так? — снова посмотрела она этим своим пронзающим мой мозг взглядом. — Я же вижу, что что-то не так. Ты постоянно какой-то задумчивый, но не говоришь, о чём думаешь. И это явно не музыка.             — В придачу к супернюху шла и телепатия? — поцеловал я её, опять и опять теряясь в правильных словах.             — Во мне же твои клетки, — улыбнулась она. — Как знать, может, и мысли твои скоро начну читать. Ты боишься, что не справишься?             — Наоборот. Боюсь, что справлюсь. И тогда последуют интервью, съёмки, концерты и… Меня не будет с тобой рядом. Меня уже не было всю неделю. Я не знаю… Не знаю, что делать, что правильно, что нет.             Эли нахмурилась и, взяв мою руку, стала перебирать пальцы. А вот я не имел даже примерного представления, о чём она в этот момент думала.             — Что ты чувствуешь? — вдруг спросила она.             — Что я чувствую когда?             Она усмехнулась и подняла на меня взгляд:             — Сейчас, когда работаешь над альбомом, глупый. Что ты чувствуешь?             — Что могу дышать, — не сразу, но всё же нашлись слова. — Мне всё время чего-то не хватало. Сил или уверенности, что соло-альбом мне по плечу. Сейчас всё получается, и… Не с кем спорить, какая музыка должна быть у той или иной песни. Нет войны за равноправие. Нет компромиссов. Есть только я и моё видение. Ты куда? — окликнул я её, когда Эли резво выбралась из-под одеяла и направилась прочь из комнаты.             Она чем-то прошуршала у пианино и вернулась в спальню уже с кипой листов, протягивая их мне:             — Вот.             — Вот? — переспросил я, не понимая, что она от меня хочет.             — Ну присмотрись. Там ответ, — улыбнулась она.             Все листы были исписаны словом «Remnant»: большими и маленькими буквами, разными шрифтами, разными цветами.             — Где это «вот»? — посмотрел я на неё и пожал плечами. — Что я должен увидеть?             — Название альбома. — Лукавая улыбка всё не сходила с её лица. — Что ты ответил, когда я спросила о том, что ты чувствуешь, когда пишешь этот альбом?             — Что мне дышать стало свободнее.             — Во-от, — уже засмеялась она и ткнула в лист.             — Эли, прости, я, видимо…             — Ну смотри, — вздохнула она и села рядом, — какое слово спрятано в слове «Remnant»? Ты разве никогда не играл в игру, где нужно из длинного слова составить новые слова?             — «Ant» — «муравей»?             — Боже, ты думаешь, я предлагаю назвать альбом «Муравей»? — вскинула она ладони. — Ещё варианты?             — «Amen» — «аминь»?             Она шумно выдохнула и театрально закатила глаза:             — Не скажу, пока ты сам не догадаешься.             — Как я, по-твоему, должен догадаться, которое из них оно?             Эли улыбнулась и, игриво дёрнув плечом, всучила мне блокнот с фломастером. А затем, включив телевизор, приняла вид полной отрешённости и непричастности к происходящему.             За десять минут раздумий мне удалось составить не больше двадцати слов. Из них лишь два звучали неплохо, но я не считал, что хоть одно могло стать названием. Остальные же были просто «словесным мусором».             — Вот, — протянул я Эли блокнот, но она даже не посмотрела, попросила назвать нужное слово. — Я не знаю.             — Значит, ты не понял… Ну хорошо, — перевела она взгляд с телевизора на меня. — Прочти, что получилось.             — Из хоть сколько-то приличных: art и era. И остальные: ear, arm, earn, eat, team, tear, tram, tame, tamer, rant, rate, mate, meat, mean enarm. Рэп какой-то вышел, — усмехнулся я и закрыл блокнот.             — Его здесь нет. Ты не понял. Ничего не понял, — вздохнула она, выключила звук на телевизоре, взяла листы с ремнантами и красный фломастер. — Смотри.             — Смотрю, — улыбнулся я и придвинулся ближе.             — Видишь?             — Нет.             — Смотри лучше.             — Это самая изощрённая пытка из тех, что я… Почему бы тебе просто не сказать?             — Потому что это твой альбом. Ладно, подскажу: слово не английское.             — О боже, Эли! Перестань! Это какая-нибудь латынь, которую ты учила на биофаке, и которую я и со словарём не отыщу?             — Это не латынь, и ты знаешь это слово, потому что произносил.             — Итальянский? «Mare» — «море»?             Она снова выдохнула. Но в этот раз так, как выдыхают, когда считают от десяти до одного — чтобы успокоиться. Хотя мне казалось, что на большем взводе был именно я.             — Я у тебя спросила: «Что ты чувствуешь, когда работаешь над этим альбомом?» — рассудительно продолжила она и со чпоком сняла колпачок с фломастера. — Ты ответил: «Что могу дышать»…             Она аккуратно обвела красным букву «a» в слове «Remnant» и, улыбаясь, спросила:             — Какую букву мне нужно обвести следующей?             Я молчал, хотя уже знал ответ. Смотрел на нужные буквы, пытаясь разобраться в протестующих чувствах. Как только я понял, что именно имела в виду Эли, мозг тотчас заорал: «Нет!» Но я не мог объяснить — почему «нет»? Одна часть меня твердила, что это абсолютно безвкусная идея, вторая же часть намертво вцепилась в буквы, найдя в них очарование. Слово мне настолько не нравилось, что мне это нравилось.             — Неужели и сейчас не понял?             — Можно?             Я взял фломастер из её руки и затем обвёл три оставшиеся буквы: «t», «e», «m».             — «Atem» — «дыхание», — произнёс я получившиеся слово.             Эли кивнула и спросила, нравится ли мне. Я лишь дёрнул плечом, продолжая смотреть на лист со словами: Remnant — Atem.             — Знаешь, — сказала Эли и забрала фломастер, — Remnant — это же остаток сверхновой. А сверхновые — это взрывы звёзд-гигантов. И только когда взрываются большие звёзды, образуются тяжёлые химические элементы, например…             Она нарисовала рядом со словом «Atem» формулу кислорода — O2.             — Хорошо.             — Хорошо? — улыбнулась она, закусив губу, отчего на щеках проступили кокетливые ямочки. Я уже и не помнил, когда видел их в последний раз.             — Пусть будет, как ты хочешь. Пусть будет «Atem».             — А как хочешь ты?             А я по-прежнему находился на границе между «нет, это не то» и «но оно мне нравится». И верил, что без Эли альбома никогда бы не было. Потому и отшутился, ответив, что имя ребёнку родители должны выбирать вместе.       

74

воскресенье, 1 марта

            Первый день весны был сухим и солнечным. И пока комнатами занималась служба уборки, мы с Эли сходили в больницу.             Встретив нас, медсестра сильно удивилась и испугалась, ведь раньше понедельника нас не ждали. Но Эли хотела убедиться, что вчерашняя тошнота и зудящая кожа не являлись причиной чего-то серьёзного.             Она сдала кровь, врачи проверили её дыхание, сердце, вес — всё было в норме. А вес и вовсе поднялся с сорока девяти килограммов до пятидесяти.             В обед Жюльет уехала за продуктами. Я работал над музыкой. Эли спала.             За полтора часа непрерывной работы я умудрился закончить вчерашнюю балладу «о новых крыльях», которую назвал «Ad Astra» — «К звёздам». А также дописать текст, который никому не показывал и особенно боялся показать Эли. Наверное, он был самым интимным из всех. Я никогда и не пел о любви так, как сейчас — не боясь предстать слабым, обнажая чувства, не пряча их за грязным реализмом, не говоря о любви как о чём-то абстрактном. Песня была обращена к Эли, и она с лёгкостью смогла бы это понять. Потому и для названия я не стал искать туманную высокопарную метафору, назвал, как есть — взял слово из первой строчки припева: «Inamorata» — «Возлюбленная». На название ещё одной песни меня вдохновили «Врачи без границ». Я видел в том, как Эли заразилась ВИЧ и как мы в итоге с ней встретились — фаталистическую трагедию жизни. И хотя сама песня была на английском, я не представлял наиболее подходящего названия, чем «Sans Frontières» — «Без границ». Обрывки мелодии родились ещё тогда, когда мы с Эли гуляли в Кассисе по мысу. Мы стояли у камня Экзюпери, и я отчётливо слышал звуки калимбы. И мне безумно хотелось передать настроение того дня: пламенеющий закат, солнце, уходящее за горизонт, красные скалы, первые звёзды… руины, пепел, падшие города, и обещание найти друг друга сквозь время и расстояние.       

75

понедельник, 2 марта

            Понедельник мы провели за работой. Я вовсе не планировал это. Наоборот, хотел выбраться с Эли на прогулку — день был солнечным и тёплым. Но после завтрака Эли спросила, точно ли я хочу оставить её название альбома. И я без колебаний кивнул, сказав, что вчера доработал ещё несколько песен. Эли попросила их спеть, а потом мы оба ушли в музыку с головой.             Я то брался за гитару, то садился за пианино; то исполнял уже написанное, то вместе с Эли правил тексты. Мы прерывались лишь в минуты, когда звонил будильник, напоминающий о приёме лекарств или необходимости перекусить или выпить воды. Жюльет сидела в кресле у окна, что-то печатала на ноутбуке и на каждый вопрос Эли — нравится ли ей песня — одобрительно кивала. Не знаю, было ли это в действительности так или Жюльет просто хотела быть тактичной, но мне самому нравилось то, какими становились тексты песен после наших с Эли финальных штрихов.             — Вы бы подышали воздухом перед ужином, — сказала Жюльет, когда будильник прозвенел в начале шестого — время приёма очередных лекарств.

76

            Мы гуляли по парку между Шарите и нашей квартирой, говорили о музыке и без конца смеялись. Бледно-оранжевое солнце лучилось в лысых кронах деревьев, окрашивая ясное небо в тёплый цвет.             — Если бы ты какое-то время провёл в тёмном подвале, а потом выбрался наружу, не зная, где север, а где юг, как бы ты… как бы ты понял: сейчас закат или рассвет? А если бы было пасмурно, понял бы вообще? — спросила Эли и поправила солнечные очки.             Я усмехнулся и пожал плечами:             — Тебе опять снились «необъяснимые сны»?             — Необъяснимые сны? — повторила она и тоже пожала плечами.             — Помнишь, у маяка ты спросила меня «о самом громком звуке в самом тихом его проявлении»?             — А-а… — протянула она. И мы остановились на смотровой площадке у канала. — Нет, не снились. Просто стало интересно, как можно отличить закат от рассвета, если не знать, какое сейчас время суток.             — Не знаю, — ответил я и, взяв её за руку, задумался не над вопросом, а над рождающейся в голове мелодией.             Рядом с берегом плавали утки, создавая рябь на воде, отчего золотые блики солнца подрагивали почти что в такт назойливо звучащей сигнализации чьего-то автомобиля. И в этой цветомузыке я услышал то, чего не хватало моей «Лунной песне»: проигрыш перед бриджем — никакого синтезатора, чистое пианино.             Чем дольше я смотрел на огненную воду и вслушивался в сигнализацию, звучащую точно метроном, тем отчётливее видел и сам клип на песню.             Это мимолётное видение вдруг помогло сложить все детали пазла — я знал, как назвать песню! «Hypnotized» — «Загипнотизированный». Я видел пламенеющий закат и море; паб с живой музыкой и группу — нас, выступающих там; маленький южный город с узкими улочками. Я видел Эли, бегущую вниз по каменным ступеням одной из этих улиц, и слышал этот проигрыш, словно её ступни играли по «клавишам» ступеней. Я видел, как шёл за ней следом, точно загипнотизированный. А ночь медленно опускалась на город, сверкающий интимными огнями уличных ламп… А потом мы встречались у края моря, где огромный оранжевый диск луны выныривал из-за горизонта. Я видел каждую деталь, необходимую для клипа.             Как только мы вернулись домой, я записал все идеи, сыграл придуманную мелодию, в которой Эли на удивление услышала почти то же, что и я.             — Как будто ручей стекает по горке. По горке с препятствиями, — сказала она.             — По каменным ступеням, — уточнил я, и Эли согласно воскликнула: «Да! Точно!»

77

            Был час до полуночи, но сон так и не шёл.             — Ты можешь так не делать? — укоризненно произнесла Эли.             На миг я растерялся, подумал, что каким-то мистическим образом она прочла мои мысли и этот её упрёк относился к тому, как в своей голове я пропевал постбриджевые строки, пытаясь подобрать правильное звучание и понять, нуждается ли текст в правке.             — Как так?             Она повернулась ко мне лицом и протяжно вздохнула:             — Стучать по моей подушке. Вообще-то это громко.             — Я тебя разбудил?             Эли снова с шумом выдохнула.             — Ещё несколько таких ночных «шоу», и я научусь отличать песни по их барабанным партиям, — улыбнулась она.             — Хорошо, когда барабанные партии отличаются, — усмехнулся я. — Ты в самом деле поняла, что это была за песня?             — «Hypnotized». Что с ней опять не так? Мне кажется, ты в неё добавил уже всё, что только можно было добавить.             — Думаю, как лучше пропеть постбридж.

«So tell me what d'ya think, do you think we're right? Feels like we're both being hypnotized… chasing the moonlight…»

«Так скажи мне, что ты думаешь, ты думаешь, мы правы? Такое ощущение, что мы оба загипнотизированы… гоняемся за лунным светом».

            Стоило мне произнести эти строки, как вспыхнуло ослепительное осознание — здесь нужен полушёпот и речитатив. Должно быть больше воздуха.             Нестерпимо захотелось в студию.             Казалось, выходные, которые я планировал провести с Эли и отдохнуть от музыки, вышли в разы продуктивнее целой недели: я определился с названиями большинства песен и главное — альбома. Я сам себя не узнавал.             Почему обстоятельства сложились таким образом, что и сигнализация машины, и рябь на воде, и утки, и солнечный день слились воедино, возникли передо мной? Почему я вообще услышал во всём этом музыку? Как это происходит? Это и в самом деле вижу я или… что-то там «сверху» шлёт мне сигналы?             — Ты спишь?             Я осторожно коснулся плеча Эли, понимая, что возникшая сейчас мысль может раскочегарить сознание настолько, что я не сомкну глаз до утра.             — Нет, — прошептала она.             — Твой сон о звуке… о чём он был?             Она усмехнулась и снова повернулась ко мне лицом.             — О самом громком звуке, который ощущался… как-то иначе. Я не знаю.             — Ну, а сам сон? Что там было?             — Не скажу. Ты опять полезешь в Библию, — тихо засмеялась она, целуя в плечо.             — А будет повод?             — Нет. Но ты ведь обязательно его сочинишь, придумаешь, найдёшь… Сколько там сейчас времени? Какое пророчество опять сбывается? — произнесла она, явно поддразнивая.             — Во сне тоже было время?             — Нет, — мотнула она головой. — Было море. Ну вдруг ты запомнил время, в которое мы ходили к маяку.             — Не запомнил, — улыбнулся я.             — Мы стояли на берегу… таком, знаешь, как где-нибудь в Ирландии на утёсе Мохер. А вокруг было темно. Как будто ночь, но не ночь. Просто всё какое-то чёрное было. И потом откуда-то… сначала как будто издалека стал появляться звук. Как гул, но не гул. Я не знаю, не могу его описать. Он был везде, но далеко. И он всё нарастал и нарастал, как будто приближался к нам. И ты мне вдруг говоришь: «Прыгаем!» И прыгаешь прямо с утёса в море. Я подхожу к обрыву, а там высота метров сто или двести! И мне так страшно стало, — засмеялась она, — а ты всё там летишь, а этот звук всё ближе. Ну и я тоже спрыгнула. Лечу и думаю: «Боже, сейчас ударюсь об воду и точно умру», — опять засмеялась она. — Но вода оказалась такой мягкой как… поролон. Только жидкий. И тут я открываю глаза — а ты же знаешь, я не могу плавать под водой с открытыми глазами — и вокруг всё ещё чернее, чем наверху. А звук как будто гигантским прессом давит на поверхность воды и проникает во все чувства. И у меня такая паника началась. Я понимаю, что если всплыву, этот звук убьёт меня, а если не всплыву, то задохнусь под водой. Сейчас, конечно же, это всё звучит не страшно. Но тогда было о-очень страшно, — улыбнулась она. — А потом ты откуда-то выплыл. Схватил меня за руку и взглядом показал вниз — мол, надо плыть вниз. И мне ещё страшнее стало, — уже в голос рассмеялась она. — И мы плывём ко дну, а там свет! Мерцает что-то белое, как будто там дальше не дно, а другая поверхность наружу…             — И что это было?             — Не знаю, — дёрнула она плечом. — Я проснулась. И когда проснулась, уже не было так страшно. Но, наверное, если смотреть на луну из-под воды, будет похожее мерцание.             — Луна меня сегодня весь день преследует, — усмехнулся я и рассказал Эли идею клипа для «Hypnotized». — И, вот увидишь, мы обязательно его снимем. Как только ты поправишься. Я хочу, чтобы мы там были вместе.             — Мне кажется, я растеряюсь перед камерой и буду выглядеть нелепо. И вся твоя таинственная атмосфера пропадёт.             — Ну… это точно не страшнее твоего сна. Думаешь, тот звук был предзнаменованием чего-то плохого?             — Нет, — не сразу ответила она. — Он был… просто слишком громким. И мы искали тишину. Сейчас мне вообще сон кажется по-доброму сюрреалистичным… Так что не надо себя накручивать. Лучше спи.