Звездочки

— Я тебя ненавижу… — Я знаю, Дилюк. Заметил. А я слепну. Представляешь? Кайя говорил спокойно, немного насмешливо. А Дилюк не мог ничего ответить. Да и не хотел. В нем боролись сочувствие и злорадство, он не знал что из этого правильно, а что нет. Мужчина только бегал глазами, не останавливаясь ни на одной точке. — Тимей сказал, что так бывает. Бывает у людей, потерявших один глаз. — он опустил голову сглотнул, и сменил тон. — я… С трудом различаю лица. Цвет становится все светлее, а очертания более расплывчаты. Дилюк прокашлялся и наконец посмотрел на брата. Когда-то самого близкого человека. — Зачем мне это знать? — Да так. Это всего лишь из-за тебя. — офицер оперся локтями на стол и стянул повязку. Зрелище ужасное: веко вокруг глаза чернело, и чернота расходилась синими и красными сосудами подо всю поверхность повязки. Глубокий шрам пересекал его, кое-где превращаясь в рубец. Из-под полузакрытого века виднелась подрагивающая блеском бело-розовая субстанция, которая была окружена не то лимфой, ни то гноем. Но даже эта субстанция как будто смотрела на Дилюка. Иногда Кайя умел сверлить взглядом. К счастью, это редко могло ему пригодиться. Да, это сделал он. До этого момента его редко грызла вина по этому поводу, да и сейчас ничего не кольнуло груди. Почти. — Кайя… — Я понимаю почему ты это сделал. У меня хватило сил простить, в отличие от тебя. Я здесь не для того, чтобы заставить тебя чувствовать себя плохо. — он не отрывал взгляда, читая немой вопрос. Тогда он опустил взгляд и отошел, развернувшись боком. — Дилюк, помоги мне… — он сказал это полушепотом, в настолько непривычном тоне, насколько он таким может быть. Мужчине показалось, что он ослышался. — А как же алхимия? — Дилюк явно смягчился. На самом деле, он просто не знал, что делать. Внутри стало слишком много противоречий и вопросов. Ярость кипела в нем каждый раз, когда он видел Кайю. Но ни разу он не пытался увидеть его как живого человека. Как партнера, а не ту тварь, образ которой он за столько лет демонизировал. — Сахароза сумела сделать линзу, наподобие монокля, только она ставится прямо на глаз. Но она только позволяет лучше видеть, при этом продолжаю слепнуть. Я не знаю что делать. Если это не остановить, моя жизнь закончится. — При чем тут я? Кайя глубоко вздохнул и опустил глаза. Он ненавидел говорить такие вещи. Он ненавидел быть слабым, особенно при сдержанном Дилюке. Но сейчас выхода не было. — Больше никого нет. Собеседник отвернулся, расставляя бокалы и бутылки. — Ничем не могу помочь. Я не ученый, и не лекарь. — бармена стало потряхивать. Это удивительно, ведь всегда он умел сдерживать эмоции, душевные колебания и нервное состояние. Чертовски не вовремя он теряет контроль. Перед кем угодно, но не перед ним. С трудом переведя дыхание, Рагнвиндр продолжил работу Кайя выдохнул и сжал кулак. Синие пряди стали спадать на лоб и глаза. — Врешь. Не забывай, что я знаю тебя лучше, чем себя самого. Тебе не может быть все равно. Так же, как и мне не было все равно на твои ожоги на руках. — Люди меняются, Альберих. Уходи, пожалуйста. Таверна закрывается. — Не-ет, — гость лукаво усмехается и сверлит взглядом спину. — неужели в тебе не осталось сочувствия? Неужели ты поступишь еще хуже, чем я? — Кайя отвел взгляд. — я не знаю, сколько еще молить прощения, Дилюк. Но я не верю, что тебе совершенно плевать. Разве не ты говорил, что в моих глазах как будто звездочки играют? Разве не ты боялся в них заглядывать, когда я подрос? Разве не ты обнимал меня так крепко…– офицер остановился и совсем поник. Он не мог продолжить. Это было бы уже слишком. «Так крепко и искренне, как никто больше не обнимал» — Еще я говорил что не смогу тебя ненавидеть. Как видишь. — детские воспоминания и слова закрывали разум гораздо сильнее обычного. Дыхание спирало, как будто из здания высосали весь воздух. Он действительно боялся заглядывать в глаза. Они казались ему невероятными, такими красивыми, что казалось, будто они могут его поглотить. Он до сих пор помнит, какой мягкой была кожа братика, и как он не любил галстуки. И помнит, как все оборвалось. От этого становится так чертяно, как, кажется, не было даже тогда, в момент.  — Неужели в тебе столько обиды? Или это всего лишь боль? А, Дилюк? Ты, видимо, не можешь с ней справиться. Я понимаю, как она… — Убирайся! — Рыжеволосый обнажил меч и уже замахнулся, не в силах сдержать эмоции, не умея преобразовывать их во что-либо, кроме ярости. Он не хотел проявлять слабость, которая вот-вот его схватит из-за несчастных нервишек. Он ждал, что противник будет защищаться, но тот лишь улыбнулся и поднял руки. Из обоих глаз потекли слезы. За годы он не повстречал никого ближе Дилюка, никого лучше него, а он второй раз хочет убить Альбериха. — Руби, братец. Какой бы сильной ни была ярость, он не может этого сделать. Кайя не злодей. Мондштадт он не предал. Он, возможно, заслужил всякое отношение, но точно не смерть, и точно не от рук собственного, пусть и приемного брата. Он может проявить слабость. И это позволяет увидеть в нем человека. Живого, испытывающего чувства. Неужели такое отношение хуже смерти, раз он готов принять ее? Или он знает, что Дилюк не сделает этого? По телу прошла волна крупной дрожи, и руки опустились вместе с мечом. Через мгновение ноги ослабли и подкосились, а дышать стало так сложно, что грудь заболела. Мужчина оперся на стойку и схватился за рубашку — Дилюк! — Кайя со скоростью света оказался с другой стороны стойки и подхватил брата. Он знал, что его слова давят, и что это он довел его, но не знал как поступить по-другому. Он всегда умел манипулировать, не всегда осознавая это. — Кайя, — он с хрипом вдохнул и закашлялся, — уходи. — Ты упадешь! — офицер усадил бармена на стул, но все еще придерживал его спину. Он никогда не видел Дилюка таким. Он и не плакал никогда толком. Только грома боялся. Кайя снова ухмыльнулся. Он знал, что брату не плевать. Он был уверен. Мужчина быстро стер улыбку с лица и присел на корточки перед братом. Тот отвел взгляд и уставился в одну точку, тяжело дыша. — 'Люк. Родной. Я знаю, что эта боль сжирает изнутри. Поверь, я понимаю каково это. Посмотри мне в глаза, прошу. — Рагнвиндр послушался. Он вряд ли когда-то видел столько сочувствия в лице Альбериха. Только рыжеволосый не знал, искренне ли это делает собеседник. Ему страшно было доверять. Но разве Кайя бы пришел для обмана? Разве стал бы так унижаться? Дилюк не знал. — Пожалуйста, не носи ее в себе. Делай что хочешь: можешь бить меня, можешь кричать, бить мебель. Только пожалуйста, избавься от нее. Обоим от этого плохо. — Кайя, ты пьян. — Я пьяный в дрова. Мне плевать. Мне трудно жить. Если я совсем потеряю зрение, придется уйти из рыцарей. Поэтому терять мне нечего. И… Я совсем не хочу потерять тебя до конца. Я знаю, как глупо надеяться на это, когда ты готов меня убить или покалечить. Я могу встать на колени, я готов сделать все, чтобы ты прекратил меня ненавидеть. — голос Кайи хрип и подрагивал, но он сдерживал, и ни одна соленая капелька не скатилась по его лицу. — Слушай, я ведь знаю что ты не такой. Я знаю, что за злобой сидит тот мальчик, оставшийся на перевале. Милый, искренний и добрый. Который просит братика заплетать ему косички и спит с ним в обнимку во время грозы, потому что боится. — мужчина тяжело вздохнул и закрыл глаза, но затем снова блеснул помутневшими звездами одного оставшегося. — Я знаю, что иногда оступаюсь, но поверь, делаю это без злого умысла. Я бы никогда специально не причинил тебе боль. Я никогда бы не предал. Ни Мондштадт, ни тебя.  — Прекрати. То, что ты сделал это не специально, ничего не объясняет. Ничего не гарантирует того, что ты говоришь правду.  — Ничто не гарантирует того, что ты не попытаешься снова меня убить. Я знаю, как сложно доверять, но попытайся хотя бы видеть во мне не только плохое.– У Дилюка появилось странное ощущение в носоглотке, а на грудь стало давить. Давно он этого не чувствовал. Кайя продолжал, — Какими бы острыми ни были наши отношения, пожалуйста, знай. Я люблю тебя как прежде, и мало что может это изменить. Рагнвиндр почувствовал, как из глаз текут слезы, и тут же закрыл руками лицо. Столько эмоций в один момент он еще не испытывал. На фоне детских воспоминаний, где они, держась за руки, бегали по Спрингвейлу, где он целовал в щеку тогда еще застенчивого брата, как обнимал его, не желая отпускать куда-либо, мелькали те воспоминания, где голубоглазый держал за плечи трясущееся тело, склонившееся над трупом отца, не способное ни на что, кроме истерики; как Дилюк орал что они больше не братья Кайе с окровавленным лицом, плачущим ни то слезами, ни то собственным глазом. Разве отец хотел бы, чтобы так случилось? Точно нет. Но мог ли он подозревать, что Кайя окажется возможным предателем? Неизвестно. Мужчина заплакал. По-настоящему, практически не стыдясь. Офицер улыбнулся. Он знал, что слезы — отличный способ избавится от боли. Он погладил алые волосы. Они все такие же мягкие и пахнут сладкими травами. — 'Люк… Можно я тебя обниму? Ответа не последовало. Бармен не знал, хочет ли он этого. Конечно, он бы хотел почувствовать ту же нежность и любовь, как раньше, но будет ли она? Может, над ним просто издеваются? Он не знал, и это незнание заставляло еще больше сжиматься в рыданиях. Он все-таки почувствовал чужие руки на своей спине, и губы, тянущиеся к его лбу. Он не мог ощущать это, даже думать о таком без отвращения столько времени… В любом случае, сейчас ему легче, и он впервые не хочет, чтобы брат уходил. — Кайя, — он произносит это шепотом и обнимает в ответ. Кайя теплый, как всегда. Его губы такие же мягкие, а объятия все еще искренни. Так хочется все вернуть, но нельзя стереть тот переломный момент из памяти. Этого нельзя забыть, но, может, можно простить? Может, иногда стоит доверить? Дилюк много убивал, но редко говорил и переживал. Слова редко могли его тронуть, но сейчас, все, что копилось годы, выходит. После спокойного разговора, он видит в офицере человека. Он понимает, отчего его братишка напивается до беспамятства, пытается забыться в девушках и миссиях. Но Альберих ведь даже не виновен в том, что не смог привязаться к приемному отцу... Он понятия не имеет, чем, но точно постарается помочь. Он не хочет, чтобы в бездонных глазах погасли все звездочки до конца.