О нежности

Эфир знает, что так и не вырос. Спустя столько миров и ночей под чужими звёздами ему всё ещё снятся сказки родной звезды. Потому что, если взглянуть правде в лицо, он никогда раньше не был один. Люмин улыбается: у неё никогда нет тех широких улыбок, которыми ей так готовы сыпать в ответ, нет, её улыбки бережны и спокойны. Улыбки человека, который привык хранить. Защищать. Её руки, огрубелые вроде бы от занятий с мечом, всё равно по-родному нежны и аккуратны, перебирают щекочущие поясницу золотые пряди. Эфир сидит, откинув голову, на стуле — совсем мальчишка ещё, недавно только освоивший вслед за сестрой острые пике в золоте облаков, — и знает, что в зеркале напротив него отражаются два одинаковых лица. Отличия в мелочах, отличия вокруг них, но ядро — одно. Так было всегда и так всегда должно было быть. Люмин улыбается, эфемерная, украшенная скоплениями туманностей и россыпями звёзд, и улыбка её, отражённая солнечный сиянием, и есть — свет. Сегодня им никто не нужен. Две половины одного целого. Но Эфиру приходится вырасти из своего мягкого кокона. Или, учитывая, что он, потеряв крылья, из бабочки стал гусеницей, снова в кокон врасти? Он никак не может понять. Но — впервые один, впервые страшно, впервые сам за себя — он учится быть сильнее. Закаляет себя. Сказки, во снах нашёптываемые голосом сестры, спят, укрытые от солнечного света где-то меж складок шарфа и сердцем, пока Эфир сражается за тех, кого и не знает толком, заводит друзей, преследует врагов. Сказки спят, а пустота, гложущая там, где оторвали от души половину, не утихает кажется никогда, и впервые же в жизни Эфир готов что-то возненавидеть. У него, конечно же, не получается. Конечно же, только пока. А потом с ним случается Сяо. Сяо особенный — никогда не заменит утерянного, никогда и не был для этого предназначен, но что-то при взгляде на него, при одном только взгляде, начинает в душе Эфира просыпаться. Медленно, тихо. В мелочах. Мелочи вообще оказываются до удивления важными, до смешного захватывающими даже. Например, то, как последний Якша одёргивает себя и отгоняет подальше любую привязанность, что может отвлечь его от выполнения уже несуществующего долга. Например, тоска о тех, чьи имена горчат на языке, но никогда с него уже не сорвутся. Например, как уязвимо подрагивают чужие пальцы без перчаток, если взять их в свои ладони и просто гладить. Как отчаянно чужое сердце тянется ближе и с тем же отчаянием не даёт приблизиться никому. Но Эфир уже сильнее, чем был, старше себя-мальчишки. Он знает, что не всё получается с первого раза. А ещё до ужаса упрям, что в поисках сестры, что в попытках приручить те самые бледные пальцы. Потому что так нужно. Есть вещи, которым нужно быть. Поэтому Эфир не сдаётся и оказывается, что на самом деле у Сяо мягкие глаза, печальные даже. Эту печаль хочется выцеловать. А ещё мазнуть губами по ромбику на лбу, по щекам и скулам, по подбородку и переносице. Обязательно ласково прижаться к чужим губам, обязательно тепло огладить чужую спину. Потому что от чужого доверия, скрытого в молчании, Эфиру до боли щемит на сердце. Это капитуляция. Сидеть на перилах на такой высоте -- подумать только, какие виды -- рисково и наверное даже чуточку глупо. Было бы, не имей Эфир планера. Но планер при нём. Он бессмысленно улыбается ветру в лицо, свесив ноги над далёкой сейчас землёй, и ждёт. Якша, душа усталого воина на мягких кошачьих лапах, сначала появляется за спиной. Это почти игра -- ты знаешь, что я знаю, что ты тут. Знаю и ничего не говорю. Позволяю сделать выбор. Помаячив за спиной, Сяо свой выбор делает -- подходит ближе. Слабо цепляется дрожащими пальцами в перчатках о топ, утыкается лбом о чужую спину. Дрожаще выдыхает. -- Почему ты не прекращаешь? У Сяо в голосе мёртвые надежды на лучшее, подрезанные когда-то крылья, разорванное когда-то сердце. У Эфира в голосе только улыбка. -- Потому что я не хочу тебя оставлять. Я не уйду без тебя, пока ты этого хочешь. Сяо хмурит своё тонко обрисованное лицо, с этой его невозможно белой кожей, подведёнными алым глазами, упрямым ртом и щурится раздражённо: «Ты же знаешь, что я сотни жизней без этого прожил и не умер?». Эфир знает. А ещё знает, как Сяо льнёт к рукам, и позволяет себя целовать, робко, легко касаясь губами в ответ. Знает, что Якша вообще не тот, от кого вы будете ожидать той уязвимой нежности, с которой он гладит чужую улыбку подушечками пальцев, но вот она, нежность. Знает, что в Сяо нет цунами, сметающих всё на своём пути волн и порывов ветра, если ты не враг. В Сяо есть надломленная хрупкая теплота, целующая закрытые веки и крадущая кошмары. Потому что он очень устал. Сяо весь — невозможный. Восхитительный. Поэтому Эфир раз за разом привечает его как бродячую кошку, чтобы не спугнуть, если чужая голова устроится на плече. Поэтому украдкой целует голые плечи и никогда не тянет к себе на колени. Никогда не настаивает, просто не сдаётся. И в итоге Сяо, медленно привыкая и учась доверять, приходит сам. «Ты же знаешь, что я сотни жизней без этого прожил и не умер?». Эфир знает. Ему от мыслей о Сяо и чужой кукольной хрупкости, что никак не покидает голову каждый раз при взгляде глаза в глаза, немного нежно и смешно. Скажешь тоже, Демон-Якша — хрупок. Но в ответ на чужие слова он просто пожимает плечами и молча продолжает целовать чужие костяшки. Медленно. Сяо прожил без Эфира сотни жизней, но Эфир не уверен, что сам он сможет протянуть хоть одну без Сяо. Такое случается, ему говорили. Дома, да и здесь тоже, это всё называется любовь. Почему-то Эфиру кажется, что Люмин, когда они её найдут, а они найдут, Сяо тоже непременно понравится. И от этого на сердце теплее.