Яд, поразивший сердце

Надя лежала без сил, откинувшись на подушку, и смотрела в белый потолок. Такой уставшей она себя никогда не чувствовала, но все когда-то бывает впервые. Со стороны могло показаться, что на кровати находился хладный труп, однако мерное движение грудной клетки ясно говорило о том, что шатенка дышала. Она не ощущала боли — Наде вкололи какой-то препарат, который притуплял ее. Не хотелось думать. Не хотелось есть или пить. Не хотелось ничего. Внутри образовалась зияющая пустота. Ребенок выжил и был здоров, только слишком мало весил. Но девушке не было дела до него, не теперь, когда она осталась одна в этом огромном городе. У нее было чувство, что она осталась одна не просто в этом городе, она осталась одна на этой планете, и никто ей не поможет. Кругом одни предатели! — с яростью думала она, сжав руками простыню с обеих сторон от своего тела. Другие женщины в палате — ее соседки — несколько раз пытались как-то заговорить с ней, но ответом им было лишь молчание. Кто-то из них в тайне посмеивался над ней, мол, какая она слабая, раз рождение ребенка подтолкнуло ее в объятия депрессии, кто-то жалел ее, хоть и не произносил это вслух, кого-то интересовала ее судьба. Но шатенке было безразлично все это. Когда Наде принесли дочь, чтобы та ее покормила, девушка покорно сделала это, но не испытывала при этом ничего. Перед глазами словно была пелена, а в душе не осталось места для любви к этому крошечному существу, которое она держала на руках. Будь Надежда в другом состоянии, она определенно была бы очарована новорожденной. И тот факт, что дочка была похожа на Нагиева, ничуть не отвратил бы ее. Но девушка даже не посмотрела на нее ни в первый раз, ни в последующие. Надя настолько замкнулась в себе, что не слышала, как к ней обращались, и посторонние шумы пролетали мимо ее ушей, словно она была где-то далеко за звуконепроницаемой стеной, за которой она спряталась от всего мира. Ее телефон, некогда разрывавшийся от звонков, уже давно разрядился и лежал где-то на тумбочке рядом. Она его решила поставить на зарядку только через несколько дней, за три часа до того, как ее вместе с ребенком выписали. За все то время, пока шатенка лежала в палате, она успела продумать до мельчайших деталей план по своему возвращению к этой неблагосклонной реальности. Поэтому первым делом когда телефон наконец-то ожил, Надя позвонила однокласснице и предупредила, что приедет с ребенком ближе к вечеру. Маргарита ответила, что будет ждать ее у себя дома и отправила свой адрес отдельным сообщением после завершения разговора Надей. Затем девушка вызвала такси, старательно игнорируя множество уведомлений о пропущенных вызовах. И все мы можем догадаться, кем был самый активный абонент, делавший попытки дозвониться до нее. Она без сожаления заблокировала этот когда-то любимый номер, теперь ставший чужим. Вместо того чтобы написать ему хотя бы строчку, Надя позвонила Юле и шокировала ее новостью. Подруга даже не сразу смогла связно сформулировать то, что хотела сказать, хоть и была абсолютно трезвая. Блондинка начала поздравлять их — счастливых родителей — с пополнением, как вдруг шатенка прикрикнула на нее, остановив поток слов, вырвавшихся из ее рта, и сообщила, что ушла от Нагиева. Она не хотела обсуждать все это, пока находилась в палате с другими родившими женщинами, поэтому попросила Юлю подождать, и пообещала, что обязательно все ей расскажет. А пока — ей надо было собирать вещи и дочь. Когда в роддоме ее спросили про отца ребенка, она, все еще пребывая в сильнейшей апатии, безжизненным голосом ответила, что его больше нет, и соответственно у девочки будет та же фамилия, что и нее самой. А отчество Надежда как будто сказала наугад: «Дмитриевна». Медсестре было все равно, она записала слова своей равнодушной пациентки. Следующий вопрос был таков: Где проживаете? Надя презрительно зыркнула на женщину в белом халате, сидевшую перед ней. Это еще зачем? — процедила она сквозь зубы. Мы передадим сведения о вашем ребенке участковому педиатру. И он будет приходить к вам каждую неделю на протяжении первого месяца после выписки. — будничным тоном пояснила женщина. Надя закусила губу и уставилась на старые светло-коричневые узоры на линолеуме. Я еще не решила, где буду жить. — она постаралась сохранить нейтральный тон, чтобы не выдать своих переживаний по этому поводу. Хоть она уже и разговаривала со своей одноклассницей на второй день после родов насчет временного жилья, и та даже позвала шатенку к себе, Надя не была уверена, что весь следующий месяц она сможет обременять Маргариту своим присутствием. Возможно, первую неделю они и правда побудут у нее, но потом куда-нибудь переедут. Как быть с врачом в таком случае? Надо будет обязательно взять номер и поговорить об этом, когда он придет первый раз. Все еще испытывая сомнения, девушка назвала адрес Маргариты, там они погостят в любом случае, а дальше само как-нибудь решится. Когда вопросы работников закончились, Надя смогла с облегчением выдохнуть. Наконец-то ее оставят в покое. Она порывисто (насколько ей позволяло состояние) поднялась на ноги и зашагала к двери, и прежде чем та захлопнулась за спиной, девушка услышала, что скоро сможет забрать свидетельство о рождении дочери. Где-то очень глубоко внутри что-то дрогнуло, но она упорно продолжила идти в свою палату, оставив мысли о рождении дочери в том ужасном кабинете. На протяжении всей этой недели к ней подходили врачи, спрашивали о ее состоянии, брали кровь на анализы и утверждали, что у Надежды постнатальная депрессия. Они уверяли, что это пройдет и ее состояние нормализуется, когда она начнет нормально кушать, пить витамины и хорошо спать. Девушка на это лишь закатывала глаза и предпочитала игнорировать их высказывания. После того, как Надю выписали, и она уже мчалась по коридору с ребенком на руках, желая как можно скорее покинуть эти стены и вдохнуть свежий воздух, но в регистратуре ее окликнула дежурная медсестра: Директор вашего жениха всю неделю обрывала мой телефон. Похоже, дома вас очень ждут! От этой новости девушка чуть не уронила дочь. Ее тело от головы и до кончиков пальцев мгновенно прошило судорогой, и она резко встала на месте. Шатенка, зажмурившись, скривилась от боли. Морщинки по лбу и переносице сразу стали четче. Она так сильно сжала челюсть, что испугалась, что зубы начнут крошиться прямо у нее во рту. Надя сделала глубокий вдох, задержала дыхание и мысленно посчитала до десяти. Через несколько секунд она уже полностью контролировала себя. Переступив с ноги на ногу, она распахнула свои ледяные озера, где плескалась решимость. «Ну что ж, теперь он знает. И раз меня так ждут дома, то туда я не вернусь.» Надежда с такой злостью взглянула на дежурную, что та мгновенно осеклась и как-то поникла, а вся ее радость испарилась, оставив после себя лишь неловкость. Она видела, как в другой медсестре, помогавшей ей донести сумку, всколыхнулось желание поправить свою коллегу или по крайней мере обсудить личную жизнь пациентки, но она передумала или отложила их разговор на более позднее время. Лишь апатия, укутавшая шатенку плотным коконом, из которого невозможно было выползти самостоятельно, не давала ей по-настоящему злиться по этому поводу. А гневный взгляд она бросила на дежурную только по привычке. «Плевать, какие они там сказки сочинят про меня после моего ухода. Главное, я сейчас выберусь отсюда!» Полненькая с виду добрая медсестра проводила Надежду до машины, загрузила в нее вещи и пожелала всего доброго ей и малышке. Девушка вежливо попрощалась и села в такси. Все эти воспоминания о роддоме она прокручивала у себя в голове, чтобы отвлечься от скучной залитой солнцем дороги и от сопящей на руках дочери, пока они ехали к Маргарите. Она всячески отгоняла от себя мысли о своей прошлой жизни. Теперь у нее все будет по-другому, и нечего вспоминать лишний раз то, что приносит только боль. Она смотрела в окно, но не видела всех этих зданий, проносившихся мимо, на яркий солнечный свет, гревший ее, она тоже не обращала никакого внимания. И пока водитель не оповестил ее о том, что они уже прибыли, девушка сидела, как самая настоящая статуя. Надя, пыхтя, с трудом вылезла из автомобиля именно в тот момент, когда одноклассница вылетела из подъезда. В ее лице все еще угадывались черты той спортсменки Риты, с которой она дружила в средней школе. И сейчас эта девушка выглядела очень хорошо, вероятно, она все еще играла в теннис, потому что мышцы на руках особенно выделялись под одеждой. Она была намного выше Нади и с таким же успехом могла играть в баскетбол — у нее были все данные для этого. Шатенка считала, ей повезло, что девушка согласилась помочь и даже по ее просьбе купила для ребенка пеленки, памперсы и одежду на первое время. Надя сразу принялась благодарить Риту, однако, та была не из тех людей, которым требовалось что-то взамен, поэтому она с улыбкой отмахнулась и стала разглядывать малышку на руках у молодой мамочки, уж слишком сильно было ее любопытство. Какая красавица! На тебя похожа. — восхищенно заметила она. И вот с этого момента началась игра. Не зря же шатенка училась на курсах актерского мастерства. Надя снисходительно улыбнулась наивности одноклассницы, опустила взгляд и слегка помотала головой. А мне кажется, она — копия своего отца. — беспечно ответила та и мысленно похвалила себя за то, что смогла сказать вслух эти слова и не заплакать при этом, а даже наоборот — приободриться, вернее сделать вид. Каких усилий ей стоило удержать подбородок и губы, чтобы они не выдали ее и не начали трястись! Рита недоуменно вгляделась в спокойное лицо Нади, то что она сама завела тему про своего бывшего, было странно. И все-таки решив отстоять свое мнение она настойчиво произнесла: Я не знакома с ее отцом, но то что она очень похожа на тебя — это и ежу понятно. Может быть… Не знаю. — сдалась девушка, и ее взгляд потух, но, к счастью, одноклассница этого уже не увидела, потому что развернулась лицом к многоэтажке. Шатенка чертыхнулась про себя и поплелась за ней. Маргарита, держа сумку для роддома Нади в одной руке, второй открыла перед ней дверь своей квартиры, и они зашли. Спустя несколько мгновений в гостиной она была представлена шестилетнему мальчику и его отцу. Оба стояли возле открытого чемодана, лежавшего по середине комнаты и собирали вещи. Вернее Антон, муж Риты, собирал, а их сын «помогал». Девушка тут же пояснила Наде, что ее супруг часто уезжает в командировки по работе, поэтому его опять долго не будет. Шатенка дружелюбно улыбалась, с усилием пряча все чувства под эту маску, и поблагодарила Антона за то, что позволил пожить у них какое-то время. Он, казалось, был не против. «Конечно, как он может быть против, если его даже дома не будет в это время!» Сразу после того как Антон уехал, Надежду разместили в гостиной и велели чувствовать себя как дома. Воспользовавшись тем, что дочь сладко дремала, девушка оставила свой сверток с новорожденной на диване и вышла в соседнюю спальню, чтобы позвонить маме и бабушке с дедушкой и сказать, что у нее все было нормально, что она долго не связывалась с ними, потому что была занята и очень уставала на работе. Она никак не упомянула свою дочь, потому что не говорила им, что была беременна и ничего не сказала про Нагиева. Родственники поверили или сделали вид, что поверили, но хотя бы то, что они перестали за нее волноваться принесло Наде капельку облегчения. Одноклассница помогала шатенке не сойти с ума первые две недели. Рита сама была молодой мамой, и показывала шатенке, как правильно заботиться о ребенке. Она была почти в такой же ситуации, как Надежда, но с той лишь разницей, что ей помогала мама, пока ее муж почти всегда отсутствовал из-за работы. Она показывала, как правильно пеленать ребенка, как правильно держать, на будущее рассказывала что делать, когда начнутся колики, и когда станут резаться зубки. Надя, надо отдать ей должное, внимательно слушала и запоминала всю эту полезную информацию, которая скоро должна будет пригодиться, однако сама так до сих пор и не ощущала любви к собственной дочери. Одна мысль об этом вгоняла ее в еще большее уныние. Она и без того считала себя ужасной матерью, у которой ничего без чужой помощи не получалось, и все то, что с ней случилось, очень давило на ее сознание. Было неимоверно тяжело думать о том, что у нее больше не было в этом огромном городе: ни любимого человека, на чьи плечи она могла бы опереться, ни работы (она же уволилась давным-давно, а в кино расхотелось играть, потому что теперь она считала это чем-то несерьёзным). Вся надежда оставалась лишь на помощь Маргариты и, возможно, Юли (если Надя ее попросит), а потом она уж как-нибудь найдет работу и, возможно, станет полегче — у нее просто не останется времени думать обо всех этих горестях и о любви к дочери, которую перестанет видеть так часто. И какая же была в этом ирония! Надя ведь так не хотела превращаться в собственную мать, уделявшую своей дочери так мало времени, пока она росла. И что теперь… Возможно, даже Лидия любила ее при рождении больше, чем сама Надя своего ребенка. Подобные думы не давали ей спокойно спать по ночам. Прибавьте к этому коктейлю чрезмерные переживания и чувство вины за то, что она жила у одноклассницы. Неудачница. Наивная глупая дура. Хорошо хоть ей удалось за это время съездить в банк и снять деньги со своего счета. Иначе ей бы просто было бы не на что жить. При Маргарите она старалась делать вид, что времяпровождение с дочерью ее вовсе не утомляло, а даже наоборот — было приятно. Она тщательно скрывала, как сильно изнывала ее душа все это время, иногда, когда приходила апатия, становилось легче изображать из себя беспокоящуюся за своего ребенка мамочку. Но все это было ей так чуждо… Она не испытывала к дочери ровным счетом ничего, кроме холода и пустоты. Нет, она бы, конечно, не бросила своего ребенка, не перестала бы за ним ухаживать. Просто делала бы это механически, как будто вместо нее все совершал бездушный робот. Все-таки совесть у нее никуда не делась, поэтому она бы ни за что не оставила свою дочь. Так или иначе Надя пересекалась с членами семьи Риты, и разговоры с ними хоть как-то отвлекали ее от ужасных мыслей. И когда она стала слишком тяготиться своим пребыванием здесь, несмотря на все уговоры одноклассницы она сняла другую квартиру и переехала. Да, она была крошечная, да не дворец султана Нагиева, и находилась она очень далеко от центра Москвы. Надя даже не рассматривала вариант, что могла вернуться в свой родной город. Нет, не могла. Там бы ее встретили как опозоренную с ребенком на руках. Поэтому она решила остаться в московской области — здесь жилье было дешевле, чем в столице. Жить одной с грудным ребенком, которому даже не исполнилось месяца, оказалось в тысячу раз труднее, чем она себе представляла. Постоянный детский плач, подгузники, боли в груди, спине и ногах, бессонные ночи — были лишь каплей в море. На нее навалились все бытовые обязанности, которыми она не занималась со времен переезда к Нагиеву, уход за ребенком тоже отбирал слишком много сил. Стоит добавить, что на неокрепший после родов организм молодой мамы все это влияло крайне скверно. Она стала похожа на полупрозрачное привидение, еле могла передвигать ноги, и кое-как, с огромным трудом, открывала глаза, когда дочь неумолимо требовала ее внимания. Кушала Надя крайне мало и всячески экономила на себе, все это сразу же отразилось на ее внешнем виде и внутреннем состоянии. Все дни в ее сознании слились в один бесконечный, не имевший ни начала, ни конца. Она словно попала во временную петлю, выбраться из которой было невозможно. Мир поблек и потерял все краски. В душе зияла не просто пустота — в ней разрасталась всепоглощающая бездна. И не было ни сил, ни желания хоть что-то изменить. Девушка плыла по течению, как труп по реке, и ощущала она себя также. Мертвая. Неживая. Одинокая. Одна. Опять одна. Никто не поможет, никто не поймет, никто не утешит и не обнимет. Она ухаживала за дочерью как-то машинально и не могла выцедить из себя хотя бы каплю любви к ней. А между тем, малышка, словно чувствуя, в каком состоянии была ее мама, вела себя тихо, если только ее что-то не беспокоило. Даже несмотря на то, что к Наде забегала Рита и участковый педиатр, и обе помогали ей с ребенком, все равно было тяжело. Приходилось надевать маску счастливой матери и утверждать, что все в порядке, но когда гостьи уходили, маска разбивалась, а настоящей Наде было больно и одиноко. Тогда она приняла решение и попросила Юлю приехать, чтобы та помогла ей, потому что все это уже невозможно было выносить. По телефону она сотню раз повторила Юлии, что ее мать не должна об этом узнать. И подруга клялась, что никому не расскажет. Если при Рите и ее семье девушка иногда улыбалась — чтобы они не поняли, насколько ей плохо — то в своей крошечной квартире, ей не нужно было притворяться за исключением коротких визитов врача и Маргариты. Что-то изменилось. Внутри нее потух огонек надежды на лучшее, а любовь к Диме, также как и желание жить, покинуло ее организм в тот момент, как только она вытолкнула своего ребенка на белый свет. Больше не осталось ничего, кроме пустоты и леденящего холода. Все в один миг стало бессмысленным и окрасилось в сплошной темно-серый цвет. Надя привыкла по несколько раз за ночь вставать ради того, чтобы покормить дочь. Ей было безразлично, поднялось ли над горизонтом солнце или же взошла луна, она, словно тень, скользила по комнате, выполняла то, что говорила ей Рита: кормила дочь, разговаривала с ней (безжизненным голосом, стоит отметить), и ничего при этом не чувствовала, кроме пустоты, сменявшейся болью и наоборот. Больше всего на свете она боялась остаться одна. И теперь, когда это случилось, на нее обрушилась апатия. Она мало ела и, сама не понимая, зачем, уделяла все свое время ребенку. Черты ее лица заострились, щеки впали, а под глазами залегли темные круги. Внешне она стала похожа на мертвеца. Но внутренне, как она думала, она действительно умерла. Слишком бледная, слишком измученная, она как будто к тому же постарела на десять лет. Надя педантично выполняла рекомендации врача, старалась сделать все правильно, но получалось не всегда. Да, она часто поднимала дочь на руки и укачивала, потому что той не хватало ее заботы от единственного и самого дорогого человека в жизни. Шатенка видела это и понимала, но что-то внутри не давало дарить Милане свою любовь. Должно быть, это было потому, что в ее душе остался лишь пепел. По предписанию доктора Надя давала дочери подолгу себя рассматривать, корчила гримасы, чтобы показать ребенку, какие существуют эмоции, почти всегда держала ее рядом, либо на своей груди, читала сказки. Последнее она делала отчасти из-за того, что не знала, о чем поговорить с дочерью, а рассказывать печальную историю своей жизни ей не хотелось. Девушка не знала, сколько провела времени в состоянии поглотившей ее апатии — неделю, две, а, может, больше? Она бы не смогла ответить на этот вопрос. В те часы свободы, пока дочь спала, а Надя не мучилась беспокойными снами, все ее мысли были заняты тем, в какой трудной ситуации она оказалась благодаря одному человеку. Она доверилась тому, кто предал ее в очередной раз, и это было больнее всего — снова наступить на те же грабли. Как можно было поверить клятвам человека, совравшего однажды о своей любви к ней? Видимо, она тогда думала, что люди меняются, и, чего греха таить, она ведь мечтала о взаимности с его стороны. А теперь… что теперь? Она просто не могла нести на своих хрупких плечах еще и тайну о появлении у нее магии. Надежда не хотела, чтобы этот секрет разделил их. Но, к сожалению, так оно и получилось, пусть даже иным способом. Она все равно не стала бы скрывать от него все это слишком долго. Он бы и сам рано или поздно начал задаваться вопросами. Вернее он уже точно размышлял о всех этих загадочных письмах, о том, кто их писал, о том, почему когда они шли по следу автора этих записок, всегда на их пути возникало что-то сверхъестественное. Это было правдой, она знала о наличии у него таких мыслей, потому что он сам ей рассказывал. И во время таких бесед, они никак не могли найти ответы на многие вопросы. Теперь же, если правильно соотнести все имеющиеся факты, разумеется с учетом того, что Надя владела магией, картина могла сложиться, но не полностью, все еще не хватало парочки деталей. Вряд ли он теперь об этом вспомнит. — пролетела мысль в ее голове, — О том лесу, о барьере, о фантастическом доме с сотнями неприкаянных душ, и в конце концов о том, что текст одного письма почему-то проявился только у нее в руках. Лучше бы я сразу его послала тогда в Питере и потом не приняла бы никаких извинений! Жила бы себе спокойно в родном городе, работала. Потом, возможно, кого-то нашла бы и завела семью. Но нет же! Я такая наивная дура решила его простить! Лучше бы я этого никогда не делала! Если бы не его присутствие в моей жизни, эта сумасшедшая фанатка Ольга никогда бы не собрала моих друзей и не настроила бы их против меня. Ей не было бы нужды искать моего дядю, который сам бы не предпринял попытки меня похитить и изнасиловать. Он мог бы жить с этими мечтами всю свою жизнь, не стал бы их воплощать. Все это случилось со мной из-за тебя, чертов Нагиев! — ее худые плечи тряслись от злобы и собственного бессилия. — Как же я тебя ненавижу! Но сейчас из-за этого труса я осталась совсем одна! — в сотый раз убивалась она, лежа в позе эмбриона на кровати, и тихо рыдала, стараясь не слишком громко всхлипывать, чтобы не разбудить дочь. Именно эта мысль не давала ей покоя с самого первого дня, когда она оказалась в этой квартире. — Я больше всего на свете боялась, что буду одна и никто мне не поможет. Эта сволочь претворила в жизнь мой самый ужасный ночной кошмар! Я же ничего не смогу одна! Моих сбережений не хватит надолго. — Надя надрывно плакала почти каждую ночь, проклиная одного человека. Она постоянно чувствовала себя ненужной, брошенной, но мертвой она начала себя ощущать ровно в тот момент, когда увидела его стремительно удаляющуюся с кухни широкую спину. Какой бы равнодушной она не стремилась стать днем, ночью как будто вся запрятанная, запечатанная внутри боль, вылезала наружу с удвоенной силой. И она сдавалась под этой непомерной тяжестью. Однажды ее осенила идея: можно же легко избавиться от этого груза — нужно всего лишь открыть окно и покинуть этот жестокий бренный мир, который был к ней так несправедлив. Полная решимости Надежда подошла к окну и распахнула шторы. Солнце мгновенно ослепило ее и девушка от неожиданности растерялась, запнулась и чуть не упала. Потерев кулачками глаза и проморгавшись, она уперлась ладонями в подоконник и уставилась на улицу. Мир продолжал жить: машины ездили туда-сюда, по тротуару на работу спешили взрослые, дети бежали с рюкзаками в школу, смеясь и что-то крича друг другу. Во дворе, где жила Надя, тоже было оживленно. Даже сквозь часть зеленой кроны дерева, растущего рядом с домом, не скрыла от шатенки это кипение утра. Она даже немного приоткрыла окно, чтобы вдохнуть прелестную прохладу и высунула голову. Ее лицо сразу же обдало сильным порывом ветра, освежая. Девушка с наслаждением задышала полной грудью и прикрыла глаза, подставляясь под прохладные касания, окончательно растрепавшие ее безжизненные волосы и свободную футболку. Она почти забыла, какой приятной бывает погода в это время года, пока безвылазно сидела дома с дочерью. Шатенка встрепенулась и вспомнила, зачем подошла сюда. Стоило ей только высунуться из окна и опустить взгляд вниз, как сердце берешено заколотилось — до земли было далеко. Ноги подкосились, и она с трудом удержала себя в вертикальном положении. Шатенка уперлась левой рукой в подоконник, второй — прикрыла окно и повернула ручку. Развернулась спиной к окну, до сих пор не придав значения тому, что ее тело била неконтролируемая дрожь. В поисках опоры Надя прижалась ягодицами к батарее и руками вцепилась в подоконник позади себя, продолжая смотреть ничего не видящими глазами перед собой. Первый всхлип не заставил себя долго ждать, а за ним второй и третий. Пелена слез размывала изображение маленькой комнаты, но, сфокусировав взгляд на детской кроватке, стоявшей рядом с ее собственной, девушка уже не могла сдерживать себя. Что я делаю?! Как я могла даже подумать об этом?! — она схватилась за голову и без сил опустилась на пушистый белый ковер. Ее даже замутило от мысли, что она сейчас собиралась делать. — Что бы стало с дочерью, если бы я умерла? — слезы крупными каплями покатились по щекам. — Ее могли бы отправить к моей маме, и тогда она бы ненавидела Милану всю жизнь. Возможно, попрекала бы ее в моей смерти. Или ее забрал бы к себе Нагиев… Что так, что эдак, она бы фактически все равно росла одна. Ни у мамы, ни у Нагиева не было бы времени на ребенка. Никто бы ее не любил… Она бы тоже осталась одна в этом злом мире. И никто бы вовремя ей не помог, не подсказал, не спас… Надя запыхтела, ни с первой попытки поднялась и на негнущихся ногах, обогнув кровать, подошла к колыбели, в которой лежала малышка. Заметив, что Милана спала, девушка старалась не издавать ни звука, стирала с лица неиссякающий поток слез. И тут произошло кое-что, что заставило сердце Нади наполниться нежностью — эта кроха, завернутая в пеленки, улыбнулась во сне. Это было столь очаровывающее зрелище, что у девушки захватило дух, она чуть не воскликнула: О, Боже! Глядя на эту умилительную картину, Надя не могла оторвать глаз, а уголки губ сами приподнялись. Впервые за все это время ее улыбка была счастливая и искренняя. Но и здесь малышка решила удивить ее еще больше: она точно почувствовала приближение мамы, открыла свои глубокие голубые омуты и посмотрела на нее в упор. Шатенке даже показалось, что она сделала это вполне осознанно. Но кто знает этих родителей, мало ли что им может показаться, когда они смотрят на свое новорожденное чадо? Наконец-то увидев маму в хорошем настроении, девочка отзеркалила ее эмоции и улыбнулась еще радостнее, чем до этого. Если шатенка раньше подумала, что ей удалось лицезреть очаровательное зрелище, то она ошибалась. Теперь малышка в ее глазах изменилась и стала невероятной. Надю в тот же миг затопило волной нежности и тепла от этого ребенка. Словно лучик солнца проник в бездну ее души и, осветив там все, разогнал тени по углам. Разве могла она оставить свое чудо после такого? Какой бы матерью она тогда была? Моя девочка, моя маленькая. — растроганная девушка не обратила внимания, в какой момент слезы горя превратились в слезы умиления и осознания того, что она сама произвела на свет эту прелесть. Надежда бережно взяла малышку на руки, ласково поцеловала крошечное темечко и аккуратно прижала к своей груди. Вот ее самое большое сокровище на свете! Вот ради чего ей стоило жить! С того момента отношение Нади к дочери поменялось на прямо противоположное: наконец, почувствовав ответственность за новую жизнь, она стала еще больше заботиться о ребенке, делая это с удовольствием, окружила дочь той самой любовью и искренней заботой, в чем девочка так нуждалась с самого появления на свет. Спустя несколько дней, взяв на работе отпуск, приехала Юлия. За те месяцы, пока они не виделись, она немного похудела и определенно стала красивее. Расцвела-то как! — с восхищением подумала шатенка, увидев ее на пороге квартиры. — Чего нельзя сказать обо мне… Надя! — подруга сразу набросилась на нее с объятиями и чуть не задушила, не подрассчитав. Так как она была выше, Надежда уткнулась носом ей в плечо и обняла в ответ. Когда они отстранились друг от друга, блондинка прошлась по Наде цепким взглядом и выпалила: Ты ужасно выглядишь! Надя чуть не закатила глаза на это высказывание. Она и так знала, что вид у нее хуже некуда и прямолинейность Юли ее ничуть не обидела, просто она считала, что необязательно было озвучивать это вслух. — Пока я ехала к тебе, я прочитала несколько интересных статей. Так вот, если верить им, то это послеродовая депрессия. Не волнуйся, я помогу тебе выбраться из этого состояния! Я буду рядом, пока ты не поправишься! Юли как всегда была полна энтузиазма и желания оказать помощь. Надя ценила в ней эти качества, но иногда эта болтушка говорила слишком много. — Кстати, ты мне так нормально и не рассказала в чем дело. Почему ты здесь, а не в шикарном коттедже Нагиева?