real words can be manic too

Соулмейты не существуют на самом деле. На самом деле, Тэхён это знает. На самом деле, Тэхён знает много вещей. Середина его смены. В воздухе витает запах пережаренного терияки — хитроумная ловушка для туристов, которая хочет быть этой самой ловушкой. В меру преуспевает в этом. Если бы соулмейты существовали и Тэхён встретил своего, всё точно было бы не так, как сейчас: он пахнет горелым луком и одет в огромный костюм медведя, с головой, которая жутко жмёт. На самом деле, Тэхён это знает. На сам… Соулмейты не встречаются в реалии. Тэхён стоит с раскрытыми руками и ждёт. Типичная поза для его работы. Головная боль, что копилась с ночи, начинает проявляться, вокруг всё кажется слишком ярким через маленькие отверстия для глаз медвежьей головы. Свет смещается и… Его зрачки расширяются. Пульс достигает запредельного. Даже дыхание сбивается. Будто что-то невидимое проникает под грудь, сжимает и вертит. Весь мир кружится, звёзды падают, Земля вращается вокруг своей оси и останавливается в одной точке. В месте, где под лучами света стоит он. Когда Тэхён представлял встречу со своим соулмейтом, всё происходило именно так. Это просто происходит не из-за его соулмейта. Чувство, будто что-то сжимает и вертит в груди — да. Но отсутствие дыхания, глаза, вылезшие из орбит? Вряд ли. — Милая, я думаю, этого достаточно. Дай бедному кумамону вздохнуть. Познания Тэхёна в немецком начинаются и заканчиваются фильмом «Sound of Music»¹, поэтому он просто сымпровизировал. В основном он помнит ауфидерзейн и ту часть, где будущий нацист очень хочет трахнуть свою горячую старшую сестру. Ребёнок, который прямо сейчас лезет на него, моргает, глядя на Тэхёна, обхватив его руками за талию, с длинными ресницами и коровьими глазами. Тэхён не понимает, как у него это получается, ведь костюм куманона далеко не маленький. Он улыбается, хотя ребенок даже не сможет увидеть этого сквозь голову. Кумамон всегда улыбается. Отец оттаскивает ребёнка. Сумка для собаки летит в воздух. Тэхён умудряется поймать её. Мать бросает что-то на немецком в его сторону, когда они уходят. Ребёнок машет рукой, бросая последний взгляд, который напоминает Тэхёну пасущегося телёнка. Тэхён машет в ответ. Он запыхался больше, чем, по идее, должен был при общении с ребёнком девяти лет. Наверное, ему всё-таки стоит принять предложение Чимина ходить в спортзал. Тэхён смотрит на бар. По направлению света. В груди что-то сдавливает, остатки воздуха сосредоточились вокруг сердца. Больше нет никого, кого бы нужно было поприветствовать. Тэхён сидит за стойкой бара. Управляется довольно изящно для того, кто носит слишком большой костюм. На самом деле, он не помещается на стуле, но ему нужен перерыв. Бармен, Джиро, ставит перед ним стакан воды. Тэхён благодарит его. Джиро направляется к другой стороне бара. Нарезает ломтиками лимон и бросает его в миску. Тэхён не снимает голову медведя. Сделать это изящно не получится. Правая сторона тела онемела, воздух густой, тяжёлый. Он снимает лапы. Холодное стекло успокаивает зуд в руках. — Я думал, что ребёнок победит. Хорошо, что я ошибся. Тэхён смотрит направо, на три стула дальше от него. Мужчина улыбается, его пальцы скользят по тёмно-золотистому в этом приглушённом свете бокалу. — Вся эта суета с парамедиками испортила бы мне выпивку, — говорит он хриплым, но лёгким голосом. Тэхён задаётся вопросом, поёт ли он. — Рад, что моя почти-смерть не причинила тебе неудобства в эту ночь. Угрюмость не смотрится на красивых лицах. Мужчина хмурится. У него всё такое же красивое лицо. Большие глаза, высокие скулы, острый подбородок. Губы розовые, словно мечта. Тэхён догадывается, что ему трудно не быть ею. Он смотрит на Тэхёна. На кумамона. Тень улыбки касается его губ. Тэхён хочет дотронуться. — А ты фанат прямолинейности, да? Тэхён пожимает плечами. Пытается. — Предпочитаю быть честным. Он смеётся, будто ничего не может с этим поделать. Будто он не верит Тэхёну. Это нормально. Большинство бы не поверили. Когда он улыбается, в уголках его глаз появляются маленькие морщинки. Тэхён хочет коснуться их губами, добиться от него настоящей улыбки, чтобы морщинки стали ещё больше. Он задаётся вопросом, не тянутся ли они к его невероятным скулам? Он качает головой, подняв подбородок и вздёрнув бровью. — Повтори ещё раз, ты у нас кто? Кумамон, какая-то далёкая часть мозга Тэхёна снабжает его энергией, но у него кружится голова. Тот ребёнок правда хорошо поработал. Сидеть в баре рядом с ним не помогает. — Для тебя я могу быть кем ты захочешь, — отвечает Тэхён. Вкладывая уж слишком много смысла. Тэхён никогда не был поклонником реалий. Мужчина по-настоящему смеётся, запрокидывая голову назад, линия шеи отсвечивает золотом. — Давно я такого не слышал. Меня пытались подцепить во многих местах. В семейном ресторане — впервые. Тэхён не пытается подцепить его, не в этом смысле. Он говорит: — Ты пьёшь в семейном ресторане. Смех затихает. Глаза режут, что-то в нём чувствуется — хищник. Вторая бровь приподнимается. Он весь угловатый, но губы выглядят блестящими, мягкими. — А для чего в семейном ресторане бар? — бросает он в ответ. — А что бы делал наш бармен? — Что? — Это ответ на вопрос. Когда ты спросил, зачем у нас здесь бар. А что будет делать Джиро? Мужчина кривит рот, оценивающе глядя на Тэхёна. Он даёт понять, что находит Тэхёна забавным. Тэхён не позволяет этому сбить его с толку. Знает, что это всё из-за костюма. По большей части. Он поворачивается в сторону Тэхёна. Делает глоток своего напитка, запотевший край стакана касается его губ. Тэхён никогда раньше не завидовал куску стекла. Он сидит, скрестив ноги, расправив плечи, с некой осторожностью в своей уверенной позе, словно знает, как держать себя, чтобы выглядеть хорошо. Как сделать так, чтоб свет от лампочек, висевших над стойкой бара, падал прямо на его ключицы, на открытый участок кожи на груди из-за выреза на тёмной рубашке, пока изгиб шеи молил о чьих-то губах. Тэхён не знает, почему это его беспокоит. Не может представить, чтоб он выглядел как-то не так, как хотели бы люди. Как хотел бы Тэхён. Может быть, он выглядит так для всех. Тэхёна это не волнует. Ухмыляясь, сохраняя своё лицо красивым, возможно, ещё более красивым, он смотрит на Тэхёна из-под ресниц, и всё, о чём думает Тэхён, — выглядят ли его глаза такими же красивыми при дневном свете? Позволит ли он Тэхёну готовить ему завтрак в постель каждое утро? Он забегает вперёд. В груди ёкнуло. Опять же, Тэхёна это не волнует. — Сними голову. Во мне куча дерьма, но зоофилия не входит в их число. Это довольно унизительно — стаскивать с себя голову медведя. По крайней мере, на этот раз он никого не ударил локтем. И не опрокинул пять бутылок саке. Джиро был максимально неразговорчивым в тот день. Тэхён встряхивает волосами. В костюме всё ещё потно, но в сексуальном смысле. Так сказала Катрина из обслуживающего персонала. Тэхён надеется, что это не потому, что она была пьяна. И целовалась с ним. Дважды. Держа голову на коленях, Тэхён спрашивает: — Я прошёл тест? Он откидывается назад, дотрагивается указательным пальцем до края стакана, подносит его к губам. Тэхён гадает, какой вкус у него во рту: сладкий или горький? — О, я уже знал, что да, — говорит он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на ряды ликёров, темная жидкость стала яркой. Притворное равнодушие. Притворная небрежность. Это делает Тэхёна ещё более любопытным, боль в руках становится сильнее, заставляя его сердце хотеть знать всё, что можно только узнать. Он слышит прокуренный голос Юнги: «Остынь, парень. Тебе надо остыть. Всё придёт, всё будет», и Тэхён хорош в том, чтобы быть спокойным, в том, чтобы ждать, пока всё придёт, но. Теперь это сердце. Его душа. — Я видел тебя, когда ты пришёл на смену. Это его грудь. То, как внутри всё сжимается. И Тэхён знает. Он знает его, и, Боже, он должен спросить его имя, он, возможно, не чувствовал этого, боли в груди, его сердце бросило леску к сердцу Тэхёна и погрузило крючок, зацепившись за сосуд, но это были его глаза. Его тянуло к Тэхёну с той секунды, как он зашёл в ресторан, его тело с самого начала ощущало тело Тэхёна, и это не значит то же, что чувствует он, но всё же что-то да значит. Тэхён не слишком задумывается над тем, что именно. Мужчина пьет, ободок стакана розовеет. Тэхен спрашивает: — Как тебя зовут? — Обычно люди представляются первыми, — он одаривает Тэхёна одной из этих забавных улыбок, не давая тому говорить. — Как ты называл меня в своей голове? Он вообще никак его не называл. Просто слова. Ассоциации. Что-то вроде красивый, и розовый, и «вау, вот это бёдра» и «всё внутри меня успокаивается, когда я смотрю на тебя, хотя мои легкие всё ещё не в состоянии нормально дышать». Тэхён говорит: — Продолжай. Ещё один странный взгляд. Тэхён не может сказать, что это ему не нравится. Не оправдывать его ожидания. Указывая на стакан, Тэхён делает глоток воды. Это не помогает справиться с проблемой дыхания. И за это больше не отвечает немецкий ребёнок. — Виски. У нас есть только Джек Дэниелс. Он всё ещё улыбается, правда, не так весело. Маленькая победа. — Не очень традиционный японский ресторан. — Мы не очень разбираемся в традициях. Больше думаем о том, как сделать клиента счастливым. Улыбка становится резче. — Правда? — Джек Дэниелс так же безобиден, как виски, — в ответ Тэхён получает пристальный взгляд. — Удивлен, что тебе удалость убедить Джиро смазать тебе стакан. Он настолько традиционен, насколько позволяет это место. — Ты большой фанат виски? — Я знаком с ним, — всё, что говорит Тэхен. Улыбка немного смягчается. — Мне говорили, что я умею убеждать, — он водит пальцем по краю стакана, пальцы изящные, ухоженные, сильные. На предплечье царапина, вся в разветвлениях. Он смотрит на Тэхёна, касаясь нижней губы, и это так отработанно, так очевидно, но всё же в этом есть кокетство, некая застенчивость, будто он не знает, что делает. Не знает, как он выглядит. Хочет, чтобы он так думал. Тэхён пытается не вестись на это, но это тяжело, когда мужчина выглядит так прекрасно. — Я люблю, чтобы все мои напитки были приправлены. И моё имя Чонгук. Тэхен отворачивается от его блестящих губ. — А? Чонгук ухмыляется, и Тэхён вздрагивает от того, насколько он яркий, дружелюбный; всё хищное в нём исчезло. — Чонгук. Моё имя. Мне казалось, что тебе не терпится это узнать. — Так и было, — говорит Тэхён. Он не помнит почему. Ему сейчас трудно вспомнить многое. Думает. Не то чтобы он сейчас этим занимался. Не сейчас, влажные губы Чонгука слишком отвлекают. То, как его бедра, упругие и мускулистые, выглядят в этих чёрных джинсах, обещание власти, которое они излучают. Сердца и соулмейты — это вещь, да, но тело Тэхёна реагирует на Чонгука с момента, когда свет прямо упал на него, проходя через бокал с напитком, забирая внимание Тэхёна с ребенка из Берлина к красивым высоким скулам Чонгука, трепет его чёрных ресниц. Выемка на его талии такая глубокая, что Тэхён уже может представить свои длинные пальцы, отпечатавшиеся на изгибе. Соулмейты — это одно, платонические соулмейты — другое, но сама идея, что это что-то чистое, эта вера, что кто-то предназначен для тебя, половина, которую ты потерял, не включает в себя желание исследовать каждую частичку тела этого человека? Тэхён не верит в это. На самом деле, это не имеет никакого смысла. Человеческие души не чисты. Тэхён достаточно честен, чтобы признать, что это не так. Попытка отделить желание от любви, прикрываясь некой святостью, — то, что делает её грязной. Фальшивая чистота. Грязнее, чем любой секс, который когда-либо был у Тэхёна. Грязнее, чем то, как смотрит на него Чонгук прямо сейчас: томно, размеренно, беззастенчиво уставившись на губы, прежде чем встретиться с ним взглядом. Останавливаясь на них. — Итак, к тебе или ко мне?