Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Есть в закрытых школах какое-то особое очарование, не свойственное обычным учебным заведениям. Вроде бы ничего такого, выдающегося, на их территориях не наблюдается, но всё равно. Те, кто находится на территории академии, считают себя причастными к некой тайне. Те, кто не имеет доступа, только облизываются, представляя, что может твориться в стенах того или иного закрытого учебного заведения, какие страсти и страстишки таятся под их сводами, какие увлекательные события происходят в жизни учеников. Жизнь такой школы, как секретные документы, доступ к которым имеют лишь избранные, а сама закрытая школа – это что-то вроде государства в государстве. Маленького, обособленного, но такого притягательного. Разумеется, здесь есть своя иерархия, лидеры, неприметные мыши и средний класс. Несмотря на то, что обучаются здесь исключительно дети обеспеченных родителей, расслоение всё равно происходит. В любом обществе наблюдается такая тенденция. Как бы ни бились детские психологи и преподаватели за равноправие, никогда не получится у подростков быть равными с окружающими. Хотя бы потому, что они – подростки, и у них в крови стремление к самовыражению, а не желание слиться с серой массой. Два года назад Рэне Эллингтон был одним из тех, кто жаждал попасть за стены закрытой школы и хотя бы одним глазком посмотреть, что именно здесь творится. Ровно два года назад он сам перевелся в академию закрытого типа, решив, что продолжить образование хочет именно здесь. «Посторонним вход воспрещен. Далее только по пропускам». С особым трепетом он тогда переступил через черту, которая отделяла от границы этого маленького королевства, предъявил пропуск и стал одним из избранных, кому доступна тайна. Почти, как некое братство. На территории академии «Вестон» веяло духом старины, и на первых порах создавалось впечатление, будто попадаешь во временной коридор или же просто оказываешься на съемках исторического фильма. Академия была отгорожена от внешнего мира деревьями, в результате чего ощущение, будто находишься в параллельной вселенной, лишь усиливалось. Рэне иногда казалось, что школа сама как живой человек, у неё есть собственное лицо, задатки аристократки чопорной и очень сдержанной. Этакой английской леди за пятьдесят в шляпке с вуалью, обязательных кружевных перчатках и строгом костюме. В принципе, почти все женщины в преподавательском составе были представительницами этой категории людей. Все сдержанные и потрясающе серьёзные, и все за сорок, а то и за пятьдесят. Почему-то молодых леди среди преподавательского состава не наблюдалось, разве что директриса. Разумеется, ученики «Вестона» обязаны были по уставу носить единую для всех форму, которая, к счастью, не походила на старомодную, а была вполне себе современной. Классический черный костюм-тройка, белая рубашка с галстуком или шейным платком на выбор. Единственной данью моде прошлых лет были песочного цвета шляпы с черными лентами. Эмблема, что неудивительно, располагалась на кармане пиджака. Символом школы считался лев, а команда по крикету, представлявшая академию, называлась достаточно незамысловато «Вестонские львы». «Драные кошки» презрительно называл их Эрик Фостер. Сосед Рэне по комнате. Он весьма прохладно относился и к самой академии, и к её ученикам, и в первый момент, когда к нему только-только решили подселить новичка, устроил грандиозный скандал, сказав, что имеет право на личное пространство. К скандалу подключили не только директора, но и родителей. В итоге, конфликт был разрешен мирным путем, и одиночество Эрика разбавили соседством. Первое время парни жили на ножах, потом подумали, что это выглядит как-то тупо и даже стали приятелями. Через два года совместного обучения они могли уже с уверенностью сказать, что являются лучшими друзьями. Причиной нелюбви Эрика к «Вестонским львам» был их капитан, с которым вражда так в дружбу и не преобразовалась. Грэхем Форс приходился Фостеру кузеном, и, сколько они себя помнили, столько и соревновались. В игрушках, в одежде, в рейтингах популярности. В последнем, правда, инициатива принадлежала Грэхему. Он отправился в «Вестон», чтобы и здесь донимать родственника, а Эрик готов был всё отдать, лишь бы вырваться за пределы данного учебного заведения и жить жизнью обыкновенного подростка, который может распоряжаться своим свободным временем так, как ему того хочется, а не как взбредет в голову руководству академии. Второй причиной стремления на волю была девушка Фостера, с которой он виделся крайне редко, и это его угнетало. Однако родители были в корне не согласны с решением своего чада и решили дать ему воспитание, достойное истинного аристократа, потому отправили учиться в «Вестон», посчитав за плюс то, что к тем наукам, которые предлагают изучать в других учебных заведениях, здесь добавили и такие устаревшие, но достаточно престижные вещи, как обучение верховой езде и фехтование. Эрику хотелось рвать и метать, но метал как раз его родственник. Мячи преимущественно, приковывая к себе на соревнованиях внимание всех девушек, увлекавшихся крикетом. Фостер спорт ненавидел, и в этом была как раз вина его двоюродного брата. Эрик просто не хотел, чтобы их ещё и в этом деле сравнивали, потому предпочитал свободное время уделять наблюдению за окружающими людьми и попыткой анализа их поступков. Проще говоря, примерял на себя роль психолога, который использует любую возможность для того, чтобы отточить свои навыки. Они не были похожи, и по типу внешности могли характеризоваться как «день» и «ночь». Грэхем голубоглазый, темноволосый, высокий и достаточно худой, но при этом не томный и изнеженный, а очень даже развитый физически. Он не очень-то любил повседневную одежду, потому большую часть своего времени носил школьную форму, считая, что она – самый шик, и, надо сказать, сделал правильную ставку. Строгие костюмы и галстуки подчеркивали природную красоту, преумножая элегантность Форса, делая его похожим на героя тех книг, которые так любят читать юные особы, представляя себя на месте леди, соблазненных порочным светским повесой. Волосы Грэхем не стриг коротко, его прическу можно было охарактеризовать, как удлиненное каре, а из дополнительных примет можно было назвать ещё татуировку в форме скорпиона, запечатленную на лопатке. Эрик с длинными светлыми волосами и зелеными глазами, совершенно не интересующийся спортом, а потому бесконечно проигрывающий кузену, что в беге, что в прыжках, что в фехтовании. Нельзя сказать, что Фостера это не бесило. Бесило, да ещё как! Правда, со временем Эрик научился контролировать свои эмоции и не радовать соперника необдуманными поступками. Со стороны теперь создавалось впечатление, что Фостер вообще никакого значения достижениям Форса не придаёт, и на какое-то время подобное поведение выбило Грэхема из колеи. А вот в последнее время он только и делал, что наблюдал за своим родственником, прикидывая, как взять последний, самый красивый реванш, оставив Эрика в дураках. За время каникул пытался соблазнить девушку кузена, за что получил от нее оглушительную оплеуху, а потом ещё и подрался с Фостером. И сейчас Форс всё активнее приглядывался к другу своего брата, прикидывая, стоит ли эта авантюра того, чтобы в неё пускаться. Или лучше оставить всё по-прежнему и делать вид, что Рэне Эллингтона и Эрика Фостера на территории академии вообще не существует? Эллингтон появился в академии «Вестон» не так давно, до этого он посещал самую обыкновенную школу и, наверное, даже не думал, что однажды попадёт на заветную территорию. Первое время Грэхем присматривался к этому новичку, потом махнул на него рукой, решив, что своих обожателей ему хватит, и ещё один последователь погоды не сделает, равно как и его отсутствие. Форс знал, что кузен обитает в комнате в одиночестве, и потому даже обрадовался подобному повороту событий. Эрик терпеть не мог посторонних людей, активно сующих нос в его дела, а новенький был как раз из таких. Гиперактивных и не особо умных, как тогда казалось Грэхему. Не то чтобы он кардинально ошибся в своих предположениях, но кое-какие ошибки в расчетах допустил. Вместо того чтобы враждовать и делать жизнь друг друга невыносимой, эти двое сдружились и были теперь лучшими друзьями. Обычно Эрик никого к себе не подпускал, считая, что это всё проделки брата, и именно он пытается нарыть на него какой-то компромат, подсылая своих прислужников, чтобы они втерлись в доверие и выведали абсолютно все его секреты. Фостер оставался непробиваемым, он эти трюки и уловки наизусть выучил, а потому прекрасно понимал, чего можно ожидать от своих «друзей», и особо с ними не откровенничал. А даже если бы и решил рассказать пару секретов, ничего они не смогли бы нарыть. Эрик не был идеальным, но и оторвой он не был. Ему нечего было стыдиться и опасаться. Разве что того, что пару лет назад именно он разбил машину двоюродного брата, когда тот напился на вечеринке, и Фостеру, несмотря на не очень-то тёплое отношение, пришлось подвозить эту пьяную дрянь домой. Эрик не придумал ничего лучше, чем расцарапать крыло машине и разбить фару для полноты эффекта. Родители отобрали у Грэхема права и запретили садиться за руль. В каком-то смысле месть удалась, и Фостер был просто счастлив. Да и то... Он этого не стыдился. Наоборот, гордился своим поступком. Рэне Эллингтон. Он стал буквально камнем преткновения, который хотелось отшвырнуть с дороги, чтобы не мельтешил перед глазами и не путался под ногами. И вместе с тем, именно его можно было сделать орудием мести в своих руках. Грэхем маячил у окна в своей комнате и с интересом наблюдал за Эллингтоном. Тот сидел на скамейке, расположенной где-то в липовой аллее. Наступил май, а потому в воздухе одуряющее пахло липой, и воздух, казалось, пропитался насквозь этим сладким, медовым запахом, который врывался в распахнутое окно и заставлял негодовать от осознания того, что совсем скоро будут экзамены, и, вместо того, чтобы проводить дни на улице, приходится сидеть над учебниками. Ради чего? Да ради того, чтобы переплюнуть зануду Эрика, который, казалось, вместо мозга имел дом советов и всё схватывал с первого раза, а не корпел над учебными материалами, чтобы хоть немного подтянуть свои хилые знания. Вообще-то Грэхем был умным, но до жути ленивым, когда дело доходило до науки. Он мог часами заниматься на полях для крикета, мог пропадать в конюшнях или до умопомрачения торчать в зале для фехтования, чтобы почувствовать очередной сладкий момент триумфа, когда Эрик снова сделает ошибку, и шпага пройдет в опасной близости от его горла. В такие моменты на губах Форса появлялась торжествующая улыбка, а настроение стремительно улучшалось. Но совершенно не мог заставить себя хотя бы немного посидеть с книгой в руках, вникая в суть того или иного вопроса. Он и на тестах только на списывании и выезжал. Благо, было у кого списывать. Грэхем некоторое время тупо пялился в учебник, пытаясь уловить самую суть. Ничего не понял, захлопнул книгу и снова уставился в окно, гипнотизируя взглядом своего одноклассника, по сути, такого хорошенького внешне, но такого отвратительного за счёт дружбы с кузеном. В принципе, к нему можно было попробовать подойти и заговорить. В отличие от Эммы, которая Форсу едва в глаза не вцепилась, когда он попытался с ней пофлиртовать, Рэне мог и вполне благосклонно принять ухаживания. Хотя... Ключевые слова именно «мог бы», если бы не дружба с Эриком. Она перечеркивала всю прелесть возможных отношений. Эллингтон был вполне во вкусе Грэхема. И характером, и внешне. Признаться, внешность вообще в первую очередь подкупала. Сколько Форс себя помнил, он всегда тащился от рыжих, а Рэне как раз являлся обладателем рыжих волос. Спереди пряди обрамляли лицо и спускались чуть ниже ключиц, сзади были немного короче. Так, что можно было легко рассмотреть шею в воротничке рубашки, когда Эллингтон склонялся над своей тетрадью. В другое время Грэхем вообще на него старался не смотреть и не общаться. Рэне всюду таскался со своим другом, вероятно, изливая тому душу и жалуясь на судьбу-злодейку, а она у него действительно была той ещё сукой. Или этой самой сукой был Рэне. Форс, размышляя об однокласснике, пока так и не пришёл к единому мнению. В любом случае, все знали, что личная жизнь у Эллингтона насыщенная, хотя и не очень счастливая. Рэне являл собой пример классического неудачника любовного фронта и такую же классическую брошенку. Все его романы заканчивались одинаково. Эллингтон оставался в гордом одиночестве, зарекался начинать новые отношения, выдвигал теорию о том, что, возможно, после ещё пары неудач он вообще перестанет влюбляться в кого-нибудь и начнет вести жизнь аскета. Эрик, слушая эти откровения, только тихо посмеивался, понимая, что эти рассуждения имеют силу самое большее на месяц. Потом снова повеет в воздухе легким флером влюбленности, и Рэне, позабыв о своих обещаниях, вновь влюбится и прыгнет в это чувство, не раздумывая. Упадёт, как в омут с головой. Эллингтон вообще не мог жить без чувства влюбленности, хотя бы легкой. Он чувствовал себя в такие моменты каким-то неполноценным, если говорить откровенно. Для него влюбленность была чем-то вроде потребности, сродни дыханию. Он не мог жить, не дыша. И не мог жить, не любя. Восемь раз оставленный любовниками за два года. Первая ассоциация, которая возникала в памяти Грэхема, когда он смотрел на Рэне. И почему-то с неким злорадством думал, что может стать девятым в этом списке. Останавливало только то, что во время учебного года проворачивать нечто подобное было немного рискованно. Да, на время у Грэхема получилось бы перетянуть Эллингтона на свою сторону, оставив Эрика в гордом одиночестве, но потом, после некрасивой финальной точки в отношениях Рэне, наверняка, бросился бы за утешением к своему личному психологу. Объединив усилия, они придумали бы какой-нибудь мерзкий план и начали отравлять жизнь самому Форсу, а подобная перспектива его вовсе не прельщала. Но с приближением выпускного эта перспектива всё чаще возникала в мыслях Грэхема, и он пообещал самому себе основательно подумать о том, как вести себя с Эллингтоном. Отказаться от очаровательного трофея или же узнать, насколько правдивы слухи, гласящие о том, что Рэне не только умный мальчик, но ещё и мистер Разврат, способный соперничать в этом деле даже с самим Грэхемом. Да, разумеется. Даже в этом Форс был полной противоположностью своему кузену. Эрик за всё время пребывания в мужской школе так и не соблазнился никем из одноклассников или же учеников младше себя, продолжая хранить верность Эмме. Грэхему некому было хранить верность, потому он и не хранил. Потому можно было сколько угодно прыгать из койки в койку, не задумываясь о морали и не мучаясь угрызениями совести. Да, аморально, пошло, отвратительно, но почему-то привлекательно. Даже слишком привлекательно, чтобы так запросто от этого отказаться. И Форс даже не пытался отказаться, наслаждаясь жизнью. Он любил жизнь, он любил секс, он любил себя. Этого ему было достаточно для счастья. В этом они с Эллингтоном были похожи. Тот тоже особо муками совести не страдал, да и не собирался, кажется. Грэхем вновь пристально посмотрел на Рэне. Поставил локоть на подлокотник, оперся подбородком на раскрытую ладонь и прищурил глаза, прикидывая, насколько ему интересна именно эта жертва. И интересна ли вообще? По всему выходило, что да. Помимо яркого цвета волос Эллингтон являлся обладателем ярких голубых глаз, красивых каштановых ресниц, не как у девчонок, конечно, но тоже достойных и очень-очень красивых губ. Не узкая полоска, но и не очень пухлые. В самый раз, что называется. – Может быть, да, – протянул Грэхем. Дверь, стукнувшая о косяк, заставила его отвлечься от своих размышлений и вернуться в реальный мир. Сосед по комнате и соратник во многих безумных начинаниях, а по совместительству староста класса и ещё один убежденный натурал, такой же принципиальный, как Эрик, Уильям Саммерс пересек комнату и бросил пиджак на кровать. Сняв запонки, он ими раскидываться не стал, а аккуратно положил на стол. После чего подошел к Грэхему и проследил направление взгляда друга. Увидел Эллингтона и воздел глаза к небу. – Может быть, – хмыкнул, поняв, о чём именно говорил Форс. Грэхем оттолкнулся ногой от пола и повернулся к соседу лицом. Сложил руки на груди, а лицо приняло ещё более задумчивое выражение. – Какие новости? – спросил через некоторое время. – Лицо попроще, друг мой, – хмыкнул Уилл, присаживаясь на край стола и делая глоток из бутылки с минеральной водой, стоявшей здесь. – Не с кузеном разговариваешь, а с лучшим другом всё-таки. Форс вздохнул, отбросил от лица волосы, настойчиво лезшие в рот. Иногда Саммерс становился просто невыносимым. Грэхем часто смотрел на него и думал, что они могли быть или близкими друзьями, или заклятыми врагами. Третьего не дано. Характер у Уильяма был как раз из тех, что так нравился Форсу, натура вроде бы правильного мальчика, но с червоточиной. То есть, по сути, Саммерс не был его умом, честью и совестью. И, если нужно было сделать какую-то гадость, он не отговаривал, а поддерживал, аргументируя своё пособничество тем, что ему скучно, а подобные происшествия его веселят и улучшают настроение. Ядовитая сволочь, умеющая маскироваться, примерять на себя образ самого хорошего на свете человека, он бесконечно нравился Грэхему в качестве возможного соратника, но одновременно с тем вызывал опасения и не позволял расслабляться. С ним постоянно нужно было оставаться начеку, чтобы не оказаться по уши в дерьме, а Уилл мог это организовать хотя бы потому, что директриса была его бывшей любовницей, ныне же просто хорошей подругой. Каким образом Саммерс умудрился затащить эту леди-генерала в свою постель оставалось только догадываться, тем не менее, связь красотки, обладающей властью в «Вестоне» и старосты одного из нынешних классов выпускников, имела место быть. Чем он так привлек директрису, для Грэхема тоже оставалось загадкой. Он одно время пытался сам с ней закрутить необременительный роман на пару недель, но ему ясно дали понять, что он может сколько угодно мечтать, но реальностью свои мечты не сделает никогда. Это, если говорить цензурно. Если нецензурно, то... Это больно било по самооценке «малолетнего озабочки», как назвала Форса женщина, и он старался не вспоминать позорную страницу своей биографии. Уилл же каким-то образом умудрился привлечь к себе внимание и удерживать его почти целый год. Вообще-то директриса была шикарная, это факт. Кто его знает, за какие заслуги она получила директорское кресло, но явно не за заслуги в сфере образования. Вообще-то Грэхем не ошибался в своих подозрениях. Особых заслуг действительно не было. Зато был отец, решивший, что дочь должна занять его место, и она, поняв, что это неплохое развлечение, взяла бразды правления в свои руки. В детстве она любила играть в Барби, но куклы не были зациклены на моде или желании выйти замуж и нарожать множество детей. Они мечтали управлять чем-нибудь и кем-нибудь, а школа в этом плане была почти идеальным вариантом. Рядом с директрисой Уилл был обычным. Слишком обычным, чтобы она выделила его из толпы или повелась на феромоны, или ещё что-то в этом роде. Темно-русые волосы Саммерса были коротко подстрижены, глаза были не такого уж интересного, серого цвета, а внешность в целом легко характеризовалась словами «среднестатистическая». Она ничем не запоминалась. Тем не менее... Грэхем оставался в счастливом неведении о том, что Саммерс и директриса знакомы очень давно, приличное количество лет. Хотя бы потому, что родители их дружат ещё со школьных времен. Уилл не был единственным ребенком в семье. Его брат давно окончил школу, и так получилось, что он и нынешняя директриса были одноклассниками. Разница в возрасте у Саммерса-младшего и Николь составляла целых четырнадцать лет, что не помешало им душевно потрахаться, а потом сделать вид, что в их отношениях никогда ничего не менялось, и они всегда находились в приятельских отношениях. – И всё-таки? Какие новости? – Школа похожа на сумасшедший курятник, – то ли просто резюмировал, то ли пожаловался Уильям. – Не все оказались такими дальновидными, как мы, приехавшие сюда заранее. Большинство, как всегда, отложило важные дела на потом, и теперь по территории носятся, как угорелые, сшибая всё и всех. Меня едва не сбил с ног придурок из параллельного класса. – Это который, напомни? – прищурился Грэхем. – Придурков-то много. Умных единицы. – Это который Макгилан, – хмыкнул Саммерс. – Паркер? – А кто же ещё? – Вроде его брат тоже здесь учится. – Но тот малявка, – отмахнулся Уилл. – Первый класс средней школы, потому нам с ним не по пути. А Паркер постоянно тут крутится, вертится. И меня бесит. – Чем это? – Тем, что неуклюжий. И вечно роняет мне что-то на ногу, на лестнице в меня впечатывается, а один раз упустил бутылку с водой. Отлично вообще. – Надеюсь, это было не стекло? – Нет. Пластик. Но мне от этого не легче. Этот дебил рано или поздно меня убьёт. Или я его. – За что же? – За то, что руки косые. – Или влюбленность безумная, – хмыкнул Грэхем, запрокинув голову и закрывая глаза. Он снова крутнулся в кресле и теперь Уильям мог только рассмотреть затылок своего приятеля, но не выражение его лица. А Форс сейчас ехидно улыбался. Ему не хотелось, чтобы эту улыбку кто-то видел, потому и отвернулся от одноклассника. – В меня? – зачем-то уточнил Саммерс. – В тумбочку прикроватную. – Твой сарказм так прекрасен, что я почти кончил. – О, – протянул Грэхем, приоткрыв один глаз. – Даже так? – Я сказал почти. – Окей, в следующий раз я обязательно придумаю какую-нибудь шутку, от которой ты будешь биться в экстазе. – Думаю, ждать мне этого целую вечность, – заметил Уилл, выглядывая в окно. – Почему это? – Потому что твоё чувство юмора, как и сарказм всегда были хромы на обе ноги. – Хм, – многозначительно хмыкнул Форс, но как-то комментировать последнее заявление не стал. У него никогда претензий к собственному чувству юмора не возникало, потому он старался не обращать внимания на подобные заявления. Совершенство ведь никогда не смотрит на других, потому что совершенство – оно одно, а другие – лишь дешевые копии идеала. А Грэхем очень даже любил себя и потому чужому мнению о себе и своих качествах особого внимания не уделял. – Новость вторая... – протянул Саммерс, привлекая к себе внимание. – Что? – насторожился Форс, учуяв запах интриги, как опытная ищейка чувствует запах своей добычи. Вновь пришлось повернуться лицом к старосте. Тот улыбался мечтательно и выглядел подозрительно довольным. Он всегда так выглядел, когда собирался поделиться каким-то секретом или же, когда в его, может, не гениальную, но всё-таки очень умную голову приходили гадкие мысли. Именно так он улыбался, когда на горизонте маячили привлекательные перспективы, а в воздухе висел запах какой-либо авантюры. Именно так он выглядел сейчас, и это заставляло Грэхема едва ли не подпрыгивать на месте от нетерпения, и вместе с тем пытаться сохранить лицо, потому что невозмутимость и попытка подчеркнуть собственную значимость для него была на первом месте. Их дружеский тандем вроде бы считался равноправным, но вместе с тем оба стремились к лидерству и никак не могли определиться, как это лидерство определить. Годы учёбы уже подходили к концу, а каждый из парней продолжал искренне верить, что именно на нем всё держится. Грэхем приписывал первенство себе, Уилл придерживался противоположного мнения. В любом случае, интриганами они были ещё теми, и при желании могли натворить много такого, от чего вся школа встала бы на уши, но она не становилась. Слова Николь имели большое влияние на Саммерса, и заставлять её нервничать в планы Уилла не входило. – Девять, – загадочно произнес староста. – Кого? – Проваленных попыток на обретение счастья. Только сегодня и только сейчас у вас есть уникальная возможность стать юбилейным любовником Рэне Эллингтона. И бросить его десятым. Саммерс усмехнулся и потянулся. Грэхем насторожился ещё сильнее, чем прежде. Такая доброжелательность и воодушевленность Уилла говорила о том, что Саммерс и для себя какую-то выгоду видит в данной ситуации. Форс пытался устроить себе мозговой штурм и понять, что именно заставило Уильяма настолько воодушевиться подобной новостью, которая в любое другое время оставила бы его равнодушным. – И что? – спросил Грэхем осторожно. – Разве тебя не интересует данная персона? – Точно сказать не могу. – Именно поэтому ты залипал на него из окна и выдавал пространные фразы: «может быть или не может быть», – согласно закивал Саммерс, принимаясь переставлять предметы на столе, чтобы хоть чем-то себя занять. – Не нужно иронизировать. – Не надо отнекиваться. – Почему ты говоришь мне об этом? – Это интересная новость. Даже очень интересная. Уильям слез со стола и подошел к окну. Предмет обсуждения уже куда-то ретировался. Скорее всего, отправился в репетиционный зал. Когда у Эллингтона было хреновое настроение, он обычно уходил туда и устраивал часовой, а то и полуторачасовой концерт пения А-капелла. Говорил, что подобным образом избавляется от негативных эмоций. Или же рисовал какие-то кособокие картинки, которые расшифровать не мог никто, кроме разве что Сальвадора Дали, но тот уже умер, потому помощи от него ждать не приходилось. Насколько прекрасно Рэне пел, настолько же отвратительно рисовал. – Что в ней такого особенного, что этим заинтересовался даже ты? Сколько Грэхем помнил, Уилл никогда не проявлял особого интереса к личности Эллингтона. Даже, когда тот только-только появился в пределах школы, махнул рукой и сказал немногословно: «Серость». Форс, конечно, поспорил бы со своим приятелем, но не стал, просто понимал, что переубеждать бессмысленно. Для Саммерса на первом месте стоял голый расчет и излишний прагматизм, если таковой бывает излишним. Он старался сближаться с людьми, которых считал перспективными, но даже из них потом половину отсеивал. Признаться, на первых порах он начинал общаться и с Эриком, но позднее сделал выбор в пользу его кузена, увидев в Грэхеме родственную душу. И не прогадал по ряду причин. С Эриком они, пожалуй, были слишком похожи, чтобы им было интересно вместе. Фостер придерживался в общении с людьми приблизительно такой же политики. Доверял только проверенным людям, а не каждому встречному, не был человеком с душой нараспашку, а предпочитал многие свои мысли оставлять при себе. Грэхем дополнял Уилла, Рэне оттенял Эрика. Это были практически идеальные дружеские союзы, если посмотреть правде в глаза. В отличие от своего кузена, Форс умел сдерживать эмоции и немного подыгрывать своего приятелю. Тот понимал, что это игра, но всё равно чувствовал себя главным. – То, что, если правда просочится наружу, это будет скандал. – И ты хочешь, чтобы этот скандал был обнародован? – Нет. – Почему? – Потому что у меня другие планы. – Какие, например? – Пари. – С кем? С Рэне? – Вовсе нет, – отрицательно покачал головой Саммерс. – Я планирую заключить пари с тобой. – Разве я давал на это согласие? – Грэхем удивленно вскинул бровь и нагловато улыбнулся. – Ты любишь авантюры. Так почему бы нет? Это некий стимул. Ты давно хочешь его соблазнить, но что-то всё время останавливает. Теперь самое время начать решительные действия. – И что ты предлагаешь? – Вот. Не отказался. Это уже пятьдесят процентов успеха. – Уилл, – с нажимом произнес Грэхем, сверкнув глазищами. – Сократи свою проникновенную речь раза в три. Я тебя о конкретных вещах спрашиваю. – Если соблазнишь Эллингтона за две недели и бросишь его, выиграешь сто тысяч фунтов. Как тебе такая идея? – Бросать обязательно? – А ты мечтал о тихом семейном счастье с ним? – Я мечтал о длительном, необузданном и качественном трахе. Мало ли, вдруг мне понравится, а я буду вынужден дать ему отставку? – Даже так? – Полагаю, девять моих предшественников должны были его чему-то научить, – хмыкнул Форс. – Потому что в противном случае, либо они лузеры, либо Эллингтон – бревно, которое именно по причине его фригидности и бросают. – Вот этого не знаю и знать не хочу. Если интересуют подробности, лучше спроси мистера Стюарта. – Это... – Наш математик, – опередил приятеля Саммерс. – Он же девятая любовь Рэне. – Вот сучка, – усмехнулся Грэхем. – Кто из них? – Эллингтон, конечно. Маленькая, похотливая сучка. – Не такая уж маленькая. Рост приличный, возраст, когда всё уже можно. – С тем, что он – похотливая сучка, спорить не будешь? – Да тут, по-моему, никто спорить не будет, – резонно заметил Уилл, проводя ладонью по волосам, приглаживая их. – Именно. – Так что насчёт пари? – Сто тысяч, да? – Да. Мне кажется, нормальная сумма. – Неплохая, – улыбнулся Грэхем, прикладывая палец к губам. Он понимал, что ведется на эту провокацию, но в крови уже начал пробуждаться азарт и захотелось сделать это не столько ради денег, сколько ради развлечения. Чувства Рэне, переживания, очередное разочарование в людях, которое наступит вслед за расставанием? О чём вы! В этот момент Форс ни о чем подобном даже не задумывался. Он протянул ладонь Уильяму и произнес: – Считай, что я согласен. – Я в тебе не сомневался, – ответил одноклассник, крепко сжимая поданную ладонь. Уилл улыбнулся, предвкушая комедию для себя, но тут же погасил улыбку, услышав слова: – Прекрати скалиться, как гиена. Лучше готовьте ваши денежки, мистер Саммерс. – Или вы свои, мистер Форс. Парни обменялись приторными улыбками. Каждый вновь предвкушал легкую победу, но тогда Грэхем ещё не знал, что у его друга припрятан джокер в рукаве и всё будет не так просто, как показалось в первый момент.