Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Рэне терпеть не мог такие ситуации, как та, в которой он оказался сейчас. Он с удовольствием переложил бы ответственность за всё произошедшее на кого-то другого, но, увы, подходящей кандидатуры не наблюдалось. Вина делилась на двоих поровну. Половина ему, а половина мистеру Стюарту, с которым Эллингтон имел неосторожность свести более близкое знакомство, почти влюбился, но, как всегда, вместо предложения встречаться получил ведро ледяной воды, призванной охладить пыл. Математик вовсе не планировал переводить их отношения из категории временного развлечения в нечто постоянное. Он с самого начала знал, что ничего такого не будет, и, в какой-то мере, оттягивался перед свадьбой. О, да. У этого мудака была невеста. Разговор с мистером Стюартом получился не самым удачным, Рэне с трудом переборол желание впечатать кулак в породистое лицо, ограничился лишь стеной, слегка испортив краску и сбив костяшки. Стюарт, наверное, подумал, что ему поставят не очень красивый фонарь под глазом, потому опасливо вжался в стену и выдохнул с облегчением лишь в тот момент, когда услышал, как зашипел Эллингтон, скосил взгляд в сторону и увидел на стене несколько кровавых капель. Ночью ему приснилось, что Рэне всё-таки добрался до его лица и разукрасил прямо перед свадьбой так, что мать родная не узнает. В итоге он проснулся и побежал к зеркалу, чтобы удостовериться: всего лишь сон. Наверное, всё дело было в том, что он совершил самую тупую из всех возможных ошибку. Предложил и без того обеспеченному Эллингтону денег за молчание об этой интрижке. Фактически, приравнял его к проститутке и этим вывел из состояния равновесия. Рэне во сне примелькалась иная картина. Он, проходя по столовой, опрокидывал стакан с горячим кофе на брюки учителя, и горячая жидкость выливалась прямо на стратегически важное место. Картина эта радовала, но была далека от реальности. Во-первых, Эллингтон понимал, что это как-то не по-спортивному, во-вторых, трюк с кофе казался каким-то мелочным и чисто женским. Всё-таки именно слабому полу свойственно мстить исподтишка, используя хитрость и уловки, а не физическую силу для решения своих проблем. – Дурацкая удавка, – прошипел Рэне, ухватив узел галстука и потянув его вниз, немного ослабляя. Покосился на фирменный стакан с кофе, который держал в руке и усмехнулся. Снова вспомнился сон и выражение лица математика. Последний триместр начинался завтра, а до этого времени нужно было чем-то себя занять. Чем именно, Эллингтон пока так и не решил, потому бесцельно слонялся по территории академии. Прогулка по свежему воздуху действовала на него умиротворяюще, в отличие от стен привычной комнаты, которые сейчас, казалось, давили на психику. Сколько Рэне себя помнил, ему всегда не везло в любви. Почему так происходит? Ответа на этот вопрос он не находил. Да, он искренне влюблялся, хотел построить настоящие, крепкие отношения, но у его потенциальных вторых половин был иной взгляд на вещи. Эллингтон был для них временным развлечением. Когда страсть была удовлетворена, парня отправляли в отставку и... начинали встречаться с девушками. Либо эти девушки уже были, а Рэне был не более, чем отдушиной. С ним изменяли, но вторыми половинами всё равно считали девушек, как в случае со Стюартом, который так неожиданно решил жениться. Сейчас, стоя на мосту, Эллингтон в который раз укорял себя в том, что по привычке связывается с бисексуалами, которые имеют больший уклон в гетеро, а с ним просто развлекаются. Он их чисто из принципа уже начинал ненавидеть за то, что не знают, кто именно им нужен. То ли сиськи, то ли член. – Ещё одна попытка, и всё, – произнес он, делая глоток кофе. Обжигающе горячего и горького, поскольку сахара и молока там вообще не было. – Свежо предание, но верится с трудом, – произнёс знакомый голос. – Так и знал, что ты здесь. Как только увидел в комнате вещи, понял, что ты снова торчишь на мосту. Эрик подошел к соседу по комнате и протянул ему ладонь для приветствия. Рэне улыбнулся ему и ответил на рукопожатие. – Сегодня ты снова будешь слушать о моих переживаниях. – Что на этот раз? – поинтересовался Фостер. – Сердце разбитое в..., – Эллингтон задумался. – В девятый раз, – подсказал Эрик. – Точно. В девятый раз. – Ты снова наступил на те же грабли, – резюмировал Фостер. – Я с них не сходил, – вздохнул Рэне. – Ты же знаешь. У меня вечная проблема. Вечный вопрос. Быть, – он потряс в воздухе стаканом с кофе, переместил его в другую руку и произнес: – Или не быть? – И ты выбираешь – быть. – Как всегда, – Эллингтон пожал плечами. Эрик тяжело вздохнул, понимая, что перед ним тяжелый случай. То ли идиот непроходимый, то ли просто неисправимый оптимист, который совершенно не умеет извлекать уроки из своих приключений и снова бросается в пекло, как только появится такая возможность. Это не раздражало, но заставляло задуматься. Когда-то, ещё в самом начале общения, Фостер искренне недоумевал, как можно настолько терять голову и дуреть от отношений. Зачем вообще это делать? Или Рэне просто был неразборчивым в связях, то ли просто обладал прекрасным даром убеждения. Только направлял его не на окружающих, а на самого себя. Он считал себя творческой личностью и говорил, что чувство влюбленности – лучший источник вдохновения, потому и влюблялся постоянно. А, если говорить откровенно, ни в кого он не влюблялся, а убеждал себя в том, что влюблен. Он сам сочинял красивую историю, которой изначально не было, после чего начинал добиваться объект своей любви, но финал его обычно разочаровывал, потому как хэппи-энд был лишь в планах, а не в реальности. В любом случае, Эрик придерживался мнения, что сосед его вообще никогда в жизни никого искренне не любил. Так, чтобы чувство подхватило, закружило и не отпускало долгое время. Он придумывал любовь, надуманно страдал, а потом снова находил для себя объект и страдал уже по нему. В какой-то мере, он бил прямо в цель. Если бы Рэне хоть раз попытался проанализировать природу своих чувств, подумать о них, сравнить между собой, он понял бы, что это не любовь, а так, иллюзия, которую он сам себе навязывает, но при этом хочет, чтобы всё выглядело возвышенно, потому называет её громким словом и наклеивает этот ярлык. Чувство настоящей любви для него оставалось неизведанным, как и вкус цитрусовых, на которые у Эллингтона была аллергия и которые он ненавидел всей душой. Наверное, особенно это его бесило потому, что раньше говорили, что он рыжий, как апельсин. Это было отвратительное сравнение. Неудивительно, что он не особо любил цвет своих волос, но представлял себя с черными или высветленными волосами и понимал, что это будет совсем не то. Рыжие волосы придавали ему яркости, иные варианты помогали лишь затеряться в толпе, а не выделиться из нее. Радовало хотя бы то, что у него не было мерзких веснушек, которые часто бывают у рыжеволосых людей. Никаких веснушек, только чистая кожа, и это Рэне считал ещё одним плюсом своей внешности. – Вот скажи, чего мне не хватает? – В каком смысле? – уточнил Эрик. – Хотя бы внешне. – Понятия не имею. – У тебя глаз нет, что ли? – нахмурился Эллингтон. – Есть. – Тогда почему ты не можешь сказать, чего не хватает моей внешности? – Потому что ты – парень? – резонно заметил Фостер. – И я не оцениваю парней, потому что они для меня все, в принципе, непривлекательны? Рэне допил свой кофе, смял стаканчик и свесился с моста, глядя на отражение в водной глади. От друга в этом смысле действительно не было никакой пользы. Эрик вообще не придавал значения чужой внешности, общаясь, как он говорил, исключительно за человеческие качества, а красота души и красота физической оболочки – это вещи разные. Не сказать, что они никогда не пересекаются. Пересекаются, конечно, но далеко не всегда одновременно присутствуют в человеке. – Логично, – выдохнул Эллингтон. – Если хочешь знать мужское мнение о своей внешности, спроси моего кузена. – Нет уж. – Почему? – Потому что твой кузен меня бесит. – Поверь, я тоже к нему тёплых чувств не испытываю, но он, правда, разбирается в мужской привлекательности гораздо лучше. – И принадлежит к той категории людей, которых я терпеть не могу. – Это которой? – ЧБ, – лаконично отозвался Рэне. – А подробнее? – усмехнулся Фостер, тоже бросив мимолетный взгляд на своё отражение в зеркальной глади озера. Но, в отличие от соседа по комнате, он не перевешивался через мост, а стоял прямо и смотрел на здание академии, с радостью думая о грядущей свободе. Всего-то несколько недель, а там можно вздохнуть с облегчением и жить полноценной жизнью, а не на этой территории, которая отгорожена от внешнего мира лесом. Почти как тюрьма, разве что платить за пребывание в ней приходится. В тюрьму же обычно попадают не по собственному желанию, а сюда тщеславные родители сами отправляли своих чад. Как, в принципе, и в любую закрытую школу, считавшуюся несказанно престижным местом. Потом можно было в разговоре небрежно бросить фразу о том, где учится ребёнок, и сразу же получить несколько пунктов престижа к своей репутации. Высокая цена обучения уже сама за себя говорила. Если чадо получает образование в подобном заведении, значит, с финансами у родителей всё отлично. – Чёртовы бисексуалы. – Да? – Эрик вскинул бровь. – Чему удивляешься? – Мне казалось, что ты именно на таких и западаешь. – Это не я, – вздохнул Эллингтон. – Оно само так получается. На самом деле, меня это уже бесит. Лучше гетеросексуалы, потому что с ними у меня точно ничего не будет, или геи, потому что с ними точно будет, но они не скажут мне: «Знаешь, милый, я женюсь». – Тебе часто такое говорили? – Случалось пару раз, – обреченно отозвался Рэне. – Почему-то, стоит только кому-то завести со мной роман, как он сразу же понимает, насколько сильно любит женский пол и сразу же бежит в магазин за обручальными кольцами для себя и своей избранницы. Или находит девчонку и понимает, что вот она – его единственная. – Хм... – выдал Эрик и снова замолчал. – Твоего кузена я, кстати, сегодня уже видел. Он сидел у окна и смотрел на меня. Один раз я не удержался и без слов послал его в не очень цензурном направлении, но, кажется, он этот момент пропустил. – Я к чему веду-то, – вновь заговорил Фостер. – Грэхем может сказать, что именно в твоей внешности не так, если в ней действительно что-то не так. Хотя, объективности не гарантирую. Он, вообще-то, от рыжеволосых тащится, потому вряд ли даже обращал внимание на твоё лицо. Достаточно цвета волос, чтобы он посчитал тебя нереально красивым. – Ты такой добрый, – протянул Эллингтон, распрямляясь. Постоял немного, а после присел на ограждение моста, оказавшись лицом к собеседнику и спиной к зданию академии. – Но это правда. Рыжие – фетиш Грэхема. – По-моему, он этому вообще никакого значения не придаёт. – Да? – Да. Твой кузен готов завалить всё, что шевелится. И даже дерево найдёт привлекательным, если в этом дереве будет дупло. Эрик засмеялся. – Моя бедная психика. Не бей по ней так сильно. – Что я такого сказал? – Ничего особенного. Просто у меня слишком богатая фантазия, и я всё-таки представил Форса с бревном в одной кровати. Занимательное зрелище, скажу я тебе. Фостер решил последовать примеру одноклассника и тоже присел на ограждение. Правда, на то, что расположилось на противоположной стороне. Рэне, вдохновившись чужой фразой, тоже попытался представить Грэхема в одной постели с деревом и усмехнулся. На самом деле, ему было бы намного смешнее, если бы когда-то, ещё в самом начале его пребывания в академии, Форс не назвал его самого бревном. И как раз из-за постельных навыков. Точнее, их отсутствия. Тогда ещё совсем невинный мальчик Эллингтон получил порцию внимания от школьной знаменитости. Правда, это мало походило на симпатию или даже влюбленность. Это было как раз проявление внимания к фетишу. Рэне спокойно принимал душ, когда его развернули лицом к себе и впились в губы поцелуем. Разумеется, Эллингтон не ответил. Растерялся, запутался и смутился. Вроде бы и надо было в свои шестнадцать начинать пробовать хоть с кем-то, но он не торопился с этим и торопиться не собирался. Одна ладонь скользила по телу, вторая зарывалась в волосы, а потом сказка сменилась весьма пошлой фразой: – Не хочешь отсосать мне, детка? Получив отрицательный ответ на свой вопрос, Форс как-то особо не расстроился, просто рассмеялся и ушёл, оставив новичка в одиночестве. Разве что на пороге душевой притормозил и заметил равнодушно: – И целуешься ты, кстати, отвратно, бревно. Так что о собственном взаимодействии с Грэхемом думать не хотелось. Разумеется, Форс об этом инциденте помнил, но был уверен в том, что если повторно решит пофлиртовать с Эллингтоном, тот не откажется, а наоборот будет счастлив и проголосует за подобный поворот событий обеими руками. Он ошибался, конечно. Если и были среди учеников академии те, кто никогда и ни за какие деньги не согласится на подобную авантюру, то Рэне вполне мог стать их предводителем. Тогда ему было обидно за такое отношение к себе, временами даже злость накатывала, но, тем не менее, она не сыграла решающей роли в дальнейшей судьбе Эллингтона. Или всё-таки сыграла? Он пытался разобраться в своем отношении к Грэхему. И всегда цеплялся за позорный факт биографии, связанный с этим человеком. Могло ли случиться так, что самая первая неудача на любовном фронте так сказалась на дальнейшей судьбе? Именно тот факт, что человек, первым проявивший внимание, активировал в Рэне комплекс неудачника, повлиял на дальнейшее развитие событий. Так вроде нет. Эллингтон понимал, что с ним расстаются теперь по другим причинам. Его скованность и сдержанность, равно как и девственность, остались в прошлом. Причем, впервые ложась в постель с другим человеком, Рэне не вспоминал эпизод в душевой, когда его оскорбили за банальное нежелание становиться на колени перед первым встречным. Да и делал это именно по собственному желанию, а не для того, чтобы доказать несостоятельность чужой теории, а потом внезапно наброситься в коридоре на Грэхема, изнасиловать его в темном углу, доказав, что никакое он не бревно, а очень страстный молодой человек. В любом случае, Эллингтон не ставил перед собой цели что-то доказывать Форсу и мстить за оскорбление. Это был всего лишь незначительный эпизод его биографии, о котором Рэне уже почти забыл или же надеялся позабыть в самое ближайшее время. Мотив мести не был преобладающим. Он заводил отношения исключительно потому, что ему этого хотелось, но, увы... Особого успеха в них достичь так и не получилось. Странно, но всего одной фразы оказалось достаточно для того, чтобы Рэне вспомнил свою неудачу в душевой, и настроение испортилось ещё сильнее, чем прежде. Хотя, казалось, что это уже практически невозможно. Эллингтон положил смятый стаканчик на ограждение и поджал губы. Всё-таки время оказалось весьма хреновым союзником и лекарем. Старая обида не забывалась, старая ненависть напоминала о себе сейчас особенно остро. Хотелось хоть над кем-нибудь зло пошутить. Если не над мистером Стюартом, раз уж тот был учителем и на фоне этого обладал некоторыми привилегиями, то хотя бы над самовлюбленным Грэхемом. Но опять же останавливало понимание, что это не мужской поступок, а какая-то никчемная мелочность, больше подходящая обиженной девушке, которая решает стать лучше, чем была когда-то, а потом демонстративно начать встречаться с кем-то и мельтешить перед глазами своего обидчика. Что-то типа эффекта: «Посмотри, какое сокровище упустил». Рэне реальность адекватно воспринимал, потому у него не было подобных мыслей, а на первом плане был рационализм. И он говорил Эллингтону, что на подобные выкрутасы ни к чему не приведут. Не тот Грэхем человек, чтобы расстроиться, если его снова оттолкнут. Да, по сути, он больше и не пытался с «бревном» флиртовать. Видимо, одного поцелуя хватило, чтобы многое для себя определить. И ещё Рэне понимал, что он сам не придал бы значения такому происшествию. Мысленно он ставил себя на место Форса и приходил к выводу, что ерунда это всё. Когда есть популярность, один отказ роли не играет. Вариантов-то множество. Злость могла пробудиться, будь у них любовь, но любви не было, как, впрочем, и желания, чтобы она появилась. – Разговоры о твоём кузене портят мне всё настроение, – произнес Эллингтон. – Почему? – Бесит, – признался Рэне, поднеся два пальца ко рту и имитируя тошноту. – А на подсознательном уровне ты его хочешь? Эрик задал вопрос в лоб, не церемонясь особо. И сейчас в упор смотрел на своего одноклассника, не отводя взгляда. Явно ждал ответа на свой вопрос и не собирался делать вид, что ничего такого, провокационного, не спрашивал. Рэне продолжал молчать, но тоже смотрел на соседа по комнате, не зная, что ответить на этот вопрос. То есть, он знал, что ответить, но не мог предугадать чужую реакцию на своё заявление. – Так да или нет? – поторопил Фостер. – Скажем так, я бы не стал возражать, если бы он меня хотел. – Правда? – Ну да. Эллингтон провел носком ботинка по мосту, словно затирал невидимый окурок. Всё-таки разговор не способствовал уверенности в себе и в том, что Эрик адекватно воспримет такой ответ. Рэне знал, не мог не знать, о напряженных отношениях между двоюродными братьями. Знал, что вражда между ними идёт с тех самых пор, как в семьях с почти одинаковыми фамилиями почти в одно и то же время родились сыновья. Разве что Эрик был старше Грэхема на пару месяцев. Даже такая мелочь вызывала у Форса приступ злости за несправедливость по отношению к любимому себе. Ему казалось, что если родился первым, то и по жизни будет первым. Тот факт, что они с Эриком не близнецы, и даже не двойняшки, а просто-напросто двоюродные братья, как аргумент не воспринимался. Зачем кузену эти глупые соревнования, Фостер никогда не понимал, потому по мере возможности старался обуздать собственные чувства и не высказать младшему, насколько тот глуп в своих постоянных попытках доказать, насколько он лучше. На самом деле, зависти к Грэхему у Эрика не было. Наблюдалось лишь непонимание и раздражение от того, что родственник нагло лезет в его жизнь и пытается навязать условия игры. Сложно было удержаться от ненависти, когда эта дрянь методично портила ему жизнь, стараясь отобрать себе всё, что можно, да и что нельзя. Любовь родителей, восхищение окружающих, лучшие игрушки, да даже самые красивые куски торта. Однажды, когда наглый кузен утащил его тарелку и поставил вместо неё свою с уже надкушенным куском, Эрик не удержался и обмакнул Грэхема лицом в творение кондитеров. Тогда ему эта наглость окончательно поперёк глотки встала. У него был день рождения, а родственник мало того, что вырвал страницу из подаренного атласа растений, так ещё и с тортом начал такие фокусы проворачивать. Как вариант, можно было рассмотреть вариант, что это Форс как раз Фостеру завидует, но... Тут же сам собой возникал вопрос: чему, собственно, завидовать? Они были совершенно равны в социальном положении. У Грэхема было всё и даже больше, чем ему требовалось. Он получал всё, что хотел. Эрик наоборот вёл тихий, размеренный образ жизни и не искал приключения на задницу. Когда его кузен впервые напился и трахнулся, Эрик ещё о чём-то подобном и не задумывался. Он с Эммой познакомился через два года после первого сексуального опыта родственника. Тогда же случился и первый поцелуй Фостера. Форсом уже были облизаны сотни ртов и губ. Наигравшись с девочками, Грэхем перешел на мальчиков. Эрик продолжал встречаться с Эммой и трогательно хранить ей верность. За ним не вился шлейф поклонников, за ним не бегали желающие попасть в его постель. У Фостера была обычная жизнь человека, мечтающего о тихом семейном счастье в будущем, у его кузена был широкий выбор и богатейший сексуальный опыт. А вот любви, наверное, так ни разу и не случилось. Но разве это могло быть причиной для зависти? В конце концов, Форс как раз к популярности и стремился, ему хотелось, чтобы его обожали. Он этого достиг. Можно было зарывать топор войны и хотя бы попытаться сделать вид, что они с кузеном прекрасно ладят, но почему-то не получалось. Находясь на территории академии, они предпочитали не пересекаться или сократить время общения до минимума. Даже в комнатах разных жили. Правда, так было не всегда. Сначала родители поселили их в одну комнату. Хватило двух недель, чтобы понять: Эрик и Грэхем ладить между собой не умеют, зато бросаться друг на друга с кулаками – запросто. На семейных торжествах они держались и старательно поддерживали видимость родственных чувств, когда краски бала тускнели, сползали с лиц и искусственные улыбки. – Зачем тебе такое счастье? – усмехнулся Эрик. – Просто хочется взять реванш. – За что? – Есть в моём прошлом один эпизод... Рэне усмехнулся, решив, что теперь пора прикусить язык. Фостер, конечно, вполне терпимо относится к описанию его похождений, но только в общих чертах, а не в подробностях. То, что было безобидно, Эллингтон Эрику уже поведал, продолжение рассказа ему вряд ли могло понравиться. – Вы были знакомы до того, как ты поступил в академию? – Нет-нет, – тут же запротестовал Рэне. – Ничего такого. Познакомились мы как раз здесь. Но это знакомство – не самая приятная тема для тебя. – Очередной пример любвеобильности моего кузена? – Что-то вроде того. – Как насчёт того, чтобы заменить его какой-нибудь девушкой и рассказать с такой рокировкой? Эллингтон прищурил глаза, посмотрел мечтательно на облака и постучал пальцем по подбородку. Судя по всему, представлял, как будет выглядеть повествование о столкновении в душевой с Грэхемом, и понял, что тогда потеряется весь смысл. – Гретту, например? – спросил через некоторое время. – Можно и Гретту. – Тогда придётся смириться с тем, что она – гермафродит. Эрик некоторое время сидел с таким выражением на лице, что невозможно было понять, какие мысли его в данный момент одолевают. Наконец, губы тронула сначала слабая улыбка, а потом Фостер не удержался и снова засмеялся. Сегодняшние фантазии относительно личности кузена ему бесконечно нравились. – И чего же эта милая девочка от тебя хотела? – поинтересовался Эрик. – Это было давно. Когда я только-только поступил в академию, – произнес Рэне. – Мы с тобой тогда особо не общались, потому об этом я тебе не рассказывал. Говоришь, у Гретты фетиш на рыжие волосы? – Вроде того. От них просто с катушек съезжает. – А почему? – Наверное, предрассудки какие-то, – пожал плечами Фостер. – Просто ему кажется, что рыжие – самые страстные, огонь практически. Он давно от этого цвета волос тащится, и первая его девушка была рыжеволосой. – О, да! Мы такие, – произнес Эллингтон на полном серьёзе. – О твоих похождениях уж точно вся школа знает. – Ты всегда умел находить для меня подходящие слова, – фыркнул Рэне. – Просто не хочу, чтобы ты отвлекался. Рассказывай мне о Гретте. – Не могу. Меня пробивает на смех, когда я представляю эту картину. – Тогда другой вариант? – Давай, – согласился Эллингтон. – В формате сказки. Волк и Красная Шапочка. Как тебе? – Отлично, по-моему, – отозвался Эрик. – Так вот. Однажды не злой и не страшный, если смотреть правде в глаза, черный волк гулял по лесу. Гулял он, гулял, и тут начался дождь. Волк идиотом не был, романтичные фильмы не признавал, ничего очаровательного в дожде не наблюдал, да и целовать ему никого особо не хотелось тогда. Потому отправился он в избушку, – Рэне обернулся и кивнул в сторону школы. – Вот в эту избушку и отправился. Пирожков перехватить или ещё чего-нибудь, что душа пожелает. Видимо, пирожков было мало, захотелось мяса. И увидел он Красную Шапочку, мокнувшую под искусственным дождём. Подошёл к ней и засосал так, что Шапочка только глаза таращила и не знала, что делать, поскольку невинность свою ещё не утратила к тому моменту. А когда волк предложил ей предаться разврату прямо там, на поляне, так сказать, отказалась. Вообще-то Шапочка сама виновата, идиотка невнимательная. Нужно дверь закрывать, когда идёшь купаться, но она тогда только-только поцапалась с мамой и из дома убежала на эмоциях, позабыв и про пирожки, и про масло, и про то, что в бабушкину избушку лезут все, у кого есть пропуск. – Мама – это я? – уточнил Фостер. – Да, – кивнул Рэне. – Вот такая интерпретация сказки. Когда я отказался с ним... В общем, с ним, он сказал, что я бревно и ушёл. Тогда, конечно, я таким был и пошатнул чужую веру в страстность натуры рыжеволосых, но сейчас, когда я знаю себе цену и знаю, на что способен, было бы лестно услышать от Грэхема, что я ему нравлюсь, и он хочет встречаться со мной. – А ты? – Я бы сломал, наконец, систему и бросил его, не дожидаясь, пока он бросит меня. – И совсем скоро у тебя появится такая возможность, – радостно возвестил Уильям Саммерс, появляясь в самом начале моста. Эрик, собиравшийся прокомментировать рассказ соседа по комнате, удивленно моргнул. Рэне визиту старосты тоже не обрадовался, как и его реплике, которая могла означать только одно. Уилл уже давно слушает их разговор, а потому знает обо всех тонкостях. Ладно, саму историю он мог и раньше слышать. Неудивительно, ведь он и Грэхем почти всюду и везде вместе таскались, лишь изредка разделяясь. Всем друг с другом делились, а, значит, и такие вот события своей жизни могли обсуждать. Но вот планы Рэне, связанные с личностью Форса, Саммерс, да и его дружок, знать не могли. Теперь же они всё знали, и Эллингтону ничего не оставалось, кроме как избавиться от своих намерений и навсегда забыть о чём-то подобном. А, возможно, ещё получить невыносимые условия проживания на несколько месяцев, что будет длиться последний триместр. – Решил кинуть моего кузена? – хмыкнул Фостер, повернувшись в сторону старосты, которого, признаться, откровенно презирал. Виной тому было, конечно, то самое панибратство с отвратным Грэхемом, а ещё любовь к подчеркиванию собственной значимости. Наверное, не было в «Вестоне» выпускника, который не знал бы, что староста одного из классов здесь на особом положении. Близкое, пожалуй, даже очень близкое знакомство с директрисой как будто возвышало его над толпой других студентов академии. И, разумеется, как любой тщеславный парень, а иных в «Вестоне» просто не было, Уильям этим особым положением несказанно гордился. Кто-то его осуждал, кто-то завидовал, кто-то директрису осуждал, а не Саммерса... В любом случае, ситуация не прошла незамеченной. Персона старосты была известна всем и каждому. У Эрика данный одноклассник ассоциировался почему-то с крысой. Было нечто неприятное в Уильяме. Но... Но Фостер тут же ухмылялся. Для Грэхема подобное соседство было просто идеальным. Форс и Саммерс могли сколько угодно расшаркиваться друг перед другом, говорить, что они – лучшие друзья, а, на самом деле, думать о том, насколько второй участник тандема ущербен. И как сильно проигрывает в сравнении. У Грэхема была группа поддержки в виде учеников, у Уильяма в лице руководства школы. Вообще Эрик склонялся к мысли, что его кузен ни с кем не может строить отношения в ином ключе. Что с ним постоянно играет в своеобразные догонялки, что с другом. Просто жизни своей не мыслит без духа соперничества. – Вовсе нет, – отозвался Саммерс, приближаясь к одноклассникам. – Тогда я ничего не понимаю, – заметил Эллингтон. – Как, собственно, и я, – усмехнулся Уильям. – Из вашего откровенного разговора я почерпнул кое-какие тайные знания, которые меня несказанно удивили. Неужели Грэхем уже пытался тебя уложить на спину? – Какая разница? – спросил Рэне, перестав гипнотизировать мост у себя под ногами и посмотрев внимательно на старосту. Уилл выглядел немного удивленным и, кажется, о попытках своего друга пополнить список ещё одним пунктиком не знал. Наверное, Форс посчитал попытку провалом, а потому делиться её подробностями не стал. – Это тешит моё самолюбие, – признался Саммерс. – Интересно, каким образом? – вновь подключился к разговору Эрик. Над озером поднимался легкий ветерок, потому Фостер поднял руку и прижал шляпу к голове, чтобы не улетела. Вода в озере была прохладная, и перспектива прыгать и плыть за головным убором вовсе не прельщала. – Грэхем – самовлюбленный болван, – заметил Уилл. – Ты это мне рассказываешь? – Эрик снисходительно улыбнулся собеседнику. – Это я и сам прекрасно знаю. Даже лучше, чем ты. Мы с ним с первых лет жизни враждуем, а мне до сих пор не могут простить того, что я на пару месяцев старше. Фостер закатил глаза и провел ребром второй ладони по горлу, показывая, насколько его достало противостояние с кузеном, который хочет что-то доказать окружающим, вот только сам не знает, что именно. По сути он больше себе пытался доказать, чем кому-то ещё. Тщеславие и самовлюбленность глаза застилали. Он не мог остановиться. Просто не хотел этого делать. Стремился к славе, поклонению и легким победам, но, странное дело, получая это всё, особого удовлетворения не испытывал. Ему всё это надоедало, и он снова начинал копаться в себе и в окружающих, сравнивать себя с ними и... завидовать. Потому что при всей своей самовлюбленности он неправильно расставлял приоритеты и выбирал то, что не способно было принести счастье и радость жизни. То, что он выдвигал на первый план, на самом деле было весьма поверхностно, а в глубину своей души Грэхем никогда особо и не стремился заглядывать. Зачем? У него ведь есть всё, что нужно подростку для счастья. Он красив, богат, популярен. Это определяющие факторы. Но, как выяснилось, не такие уж первостепенные. Раз уж, имея это всё, он продолжал стремиться к каким-то придуманным идеалам и не уставал доказывать себе, что он лучше старосты, лучше кузена... Лучше всех. В принципе, за этим даже можно было разглядеть некую неуверенность в себе, как бы странно это не звучало. Самовлюбленность и сомнения зачастую хотят рука об руку, а потому не так уж и удивительно, что эти два, казалось бы, полярно разных качества уживаются одновременно в одном человеке. – И на его попытках казаться круче, чем он есть, можно играть, сколько угодно, забавляясь при этом, – пояснил Саммерс. – Теперь понимаешь, почему я отказался дружить с этим человеком? – обратился Эрик к Эллингтону. – Да уж, – хмыкнул Рэне. – Дружба – страшное чувство. – С тобой мне было бы скучнее, – обратился Уилл к Фостеру. – Да? – искренне изумился тот. – И почему? – Несмотря на разницу в возрасте всего в два месяца, ты своего кузена превосходишь в интеллекте и в отношении к жизни пунктов на тысячу. У тебя зрелый подход к делам, устоявшийся взгляд на определенные вещи, принципы и убеждения. А Грэхем, несмотря на то, что в нашем возрасте уже стоит быть серьёзнее, остаётся легкомысленным и очень амбициозным молодым человеком. Я не говорю, что амбиции – это плохо, но у него с ними перебор, – Саммерс закинул руки за голову и задумчиво посмотрел в сторону академии. – Конечно, мужчины – это большие дети, но Форс – слишком ребёнок. Он не научился трезво оценивать ситуацию и не бросаться из крайности в крайность. Когда-нибудь он станет серьёзнее и осознает, насколько глупыми были некоторые его поступки, но это будет потом. – А пока? – поторопил Эрик. – А пока он легко хватается за всё, что может подтвердить его статус. На сей раз – статус обольстителя. И относится это к тебе, Эллингтон, – староста улыбнулся однокласснику, но тут же погасил улыбку, заметив настороженность в глазах Рэне. Эллингтон прикусил губу, пытаясь понять, что случилось с Уильямом, раз он сегодня такой добрый, что делится ценной информацией. – Каким образом? – На кону снова вопрос престижа, – пояснял Саммерс, наконец, меняя местоположение и присаживаясь на каменное ограждение рядом с Фостером. – И чисто охотничий азарт. Щепотка вожделения или даже больше, чем щепотка. Тебе тут поведали о страсти Грэхема к рыжеволосым людям. Это правда. Он без ума от ведьмовской породы. Будь у тебя зеленые глаза, вообще цены бы тебе не было, но и голубые тоже сойдут. – Меня и так всё устраивает. – Я же не говорю, что это плохо, – хмыкнул Уилл. – Просто поясняю мотивы Грэхема. Так вот, Эллингтон, хочу тебя предупредить кое о чём. Не далее, как сегодня, мы с Форсом заключили небольшое пари сроком на две недели. За это время он должен соблазнить тебя и бросить. Если получится, он выиграет сто тысяч фунтов, если нет, их выиграю я. – Тридцать три тысячи, триста тридцать три фунта, – заметил Эрик. – Что? – Саммерс осекся и посмотрел на кузена Грэхема, сидевшего с самодовольной улыбкой на губах. – В случае твоей победы ты получаешь именно эту сумму, а не сто тысяч. – Хочешь сказать, что я обязан поделиться с вами? – Разве нет? В противном случае, я расскажу кузену о том, с какой радостью лучший друг его подставляет, и пари аннулируется. – Резонно, – усмехнулся Уилл. – Сам же сказал, что я умный, – отозвался Фостер. – Я так понимаю, что ты пришел сюда не для того, чтобы предупредить нас о заговоре, а для того, чтобы попросить о какой-то услуге. Хочешь обломать моего бедного, наивного кузена? Хочешь, чтобы Рэне его отшил? – Не совсем так. – А как тогда? – поинтересовался объект обсуждения, поправляя галстук и убирая волосы от лица. – Соблазнись. А на следующий день, когда он подойдёт к тебе в столовой, чтобы получить минуту славы и разорвать с тобой отношения, став десятым человеком, который тебя бросил, первым скажи, что даёшь ему отставку. Тем самым и его с небес на землю спустишь, и самооценку поднимешь. – Откуда ты знаешь, что он должен был быть десятым? – Оттуда, что нужно быть более разборчивым в постельных делах, – произнес Уилл. – Ты же слышал, я знаю почти всё почти обо всех. И о твоём последнем романе тоже наслышан. Увидев, как вытянулось лицо Эллингтона, Саммерс не удержался и подмигнул однокласснику. – Можно один вопрос? – Рэне решил сменить тему разговора. – Какой именно? – Секс обязателен? – У тебя с Грэхемом? – Да. – Нет. Всё по желанию, – ответил Уильям. – Меня мужские объятия как-то не вдохновляют, потому в обязательные условия я секс не включал. Цель – влюбленность. Или попытка сыграть её. Тут уж как получится. Главное – брось его раньше, чем он бросит тебя. Сломай уже систему брошенки и немного охлади пыл Грэхема, считающего, что его все должны обожать сильнее, чем себя. – Я подумаю, – пообещал Эллингтон. – Думай, думай, – милостиво разрешил Саммерс. – Времени на раздумья не так уж и много. С завтрашнего дня тебя будут одаривать своим вниманием. Смотри, не поведись на красивые слова и, возможно, широкие жесты. Не знаю, если честно, как Форс соблазняет, и не горю желанием узнавать. Произнеся эти слова, староста, видимо, посчитал свою миссию законченной, потому покинул не очень дружелюбное к его персоне общество и направился обратно к академии. Мысленно он готов был аплодировать себе, понимая, что на ближайшее время обеспечил себе прекрасное развлечение. Эрик и Рэне проводили одноклассника недоуменными взглядами. – И что это за аттракцион неслыханной щедрости? – поинтересовался Эллингтон. – Сам ничего не понял, – признался Фостер. – Кстати, а что там за девятый роман, на который так старательно намекал Уилл. Это позорная страница твоей биографии? – Это ошибка моей юности. Пока самая большая из всех, что я когда-либо совершал. – О, – многозначительно выдал Эрик. – И как зовут ошибку? – Джейк Стюарт, – усмехнулся Рэне. – Это... – Ага. Наш математик. – Ты такой псих, – покачал головой Фостер. – Ну, в своё оправдание могу сказать, что это было забавно. – Неужели? – Чем-то другим свои отношения с ним объяснить не могу. Потому что это было средненько. Очень и очень. – Подробностей не надо. – Не будет, – пообещал Эллингтон. – Меня больше интересует мой сон. – И что в нём? – Я вылил горячий кофе на брюки нашему чудному преподавателю. Эрик покосился на смятый кофейный стаканчик, потом на самого Рэне с некой опаской во взгляде. Через некоторое время всё же решился заговорить. – Горячий кофе – это жестоко. Надеюсь, после него наш бедный учитель сможет иметь детей. – Он и так имел ребёнка. – Это какого? – Меня, – невозмутимо отозвался Эллингтон. – Так и запомним. Инфант, – хмыкнул Фостер. – Кто? – Ты. – С чего бы? – Сам же называешь себя ребенком. Вечный ребёнок, инфант... Логическая цепочка вроде как. – Эрик Фостер, ты просто придурок, – подвел итог Рэне. Но по его тону было понятно, что он не обиделся, а больше шутит. Эрик засмеялся, но в тот же момент в него полетел смятый стаканчик. Фостер увернулся, поймал этот импровизированный мячик и бросил обратно в соседа. – Смотри, соблазню твоего кузена, – то ли в шутку, то ли всерьёз пригрозил Эллингтон. – И буду на семейных торжествах действовать тебе на нервы. – Соблазняй, – хмыкнул Эрик. – Мне не жалко. – Думаешь, стоит согласиться на предложение Саммерса? – Думаю, да. В нем столько плюсов... – Например? – Месть за душевую, моральное удовлетворение от ситуации, поставленной с ног на голову, когда не тебя бросают, а ты. И дополнительные тридцать с небольшим тысяч фунтов. Выгодная сделка. – Пожалуй, ты прав, – улыбнулся Рэне. – Стоит уже сломать эту мерзкую традицию и начать новую жизнь.