Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

– Я чувствую себя как-то странно, – пробормотал Грэхем, натянув одеяло почти до самого подбородка. – Тебя смущает моя сексуальная пижама с мишками? – хмыкнул Рэне. – Это которая? – Которую ты усмотрел на фотографии, – заметил Эллингтон. – Или не усмотрел, судя по вопросам. – Пижама была просто потрясающая, – усмехнулся Форс, поворачиваясь на бок. Несмотря на то, что изначально в планах на ночь вполне четко намечался секс, сейчас о нем как-то позабыли. И не последнюю роль в этом деле сыграли родители Рэне. Нет, конечно, они не стояли под дверью, не читали подросткам лекции о том, как следует этим самым сексом заниматься и даже слова против не сказали, когда сын заявил, что его гость останется ночевать. Но при этом факт присутствия родителей в доме смущал и заставлял сдерживать порывы. Грэхем лежал на одном крае кровати и время от времени косился на одноклассника, обосновавшегося на другом краю. Теперь, сменив положение, Форс мог наблюдать, что делает Эллингтон. А тот ничего не делал, просто смотрел в потолок и улыбался. – Рэне, – тихо позвал Грэхем. – Да? – отозвался тот, повернув голову. – Подвинься ближе. – Зачем? – Хочу тебя обнять, а не наблюдать вот эту пропасть, которая нас разделяет. Эллингтон усмехнулся и перебрался с края кровати поближе к середине. – Так хорошо? – Вполне. Форс тоже придвинулся ближе, запуская ладонь в волосы одноклассника и пристально глядя ему в глаза. Рэне почему-то моментально посерьёзнел. Правда, улыбка совсем не померкла, уголки губ по-прежнему, были приподняты. За окном горели фонари, освещая часть комнаты, и потому рассмотреть лицо Эллингтона можно было без особого труда, чем сейчас Грэхем и занимался. Он провел по щеке тыльной стороной ладони, на мгновение задержался, а потом убрал руку. Нехотя, на самом деле. Ему хотелось прикасаться к Рэне, к тому же обстановка располагала. Не в том смысле, что спальня наталкивала на определённые размышления и следующие за этими размышлениями действиями, вовсе нет. Просто... Форс несколько сомневался в формулировке характеристики обстановки, потому что прежде ему ничего подобного испытывать не доводилось. Но сейчас с уверенностью мог сказать, что ему здесь хорошо, уютно даже. Обстановка не казалась враждебной, не хотелось поскорее сорваться с места и убежать куда-нибудь подальше, раз уж комната принадлежала Эллингтону. Грэхему было спокойно и просто здорово чисто по ощущениям от осознания того, что он сейчас находится рядом с человеком, который ему дорог, а не испортил всё в очередной раз, хотя утром была такая перспектива. Форсу не хотелось думать об утренних событиях вплоть до того момента, пока Рэне не потянулся к нему в машине и не поцеловал в уголок губ. Вот с этого действия можно было начинать отсчёт событий. – Ночью обещали грозу, – произнес Грэхем. – Правда? – Да. Ты боишься грозы? – Нет. – Жаль. – Почему? – Потому что в противном случае я мог бы тебя успокаивать и обнимать, обнимать и успокаивать. – Ты и так можешь меня обнимать, – Эллингтон тоже не удержался и провёл ладонью по щеке одноклассника. – Я не бьюсь током и не кусаюсь. – Точно не кусаешься? – В редких случаях делаю исключения. – Например? – Например, как сейчас, – Рэне прижался к нему и слегка прикусил мочку уха. – Вот так. В другое время я... не совсем белый, не совсем пушистый, но жить со мной можно. – Рыжий и колючий. – Тоже вариант. – Знаешь, я до сих пор думаю о нашем утреннем разговоре, – признался Форс. – Не скажу, что мне приятно об этом думать, но всё-таки не могу просто так отпустить ситуацию. – Почему? – Из-за тебя. Ты придаёшь ей много значения, а я не успокоюсь, пока на сто процентов не буду уверен в том, что тебя это не пугает и не оттолкнет от меня. Я не хочу, чтобы ты исчезал из моей жизни. – Грэхем, ты меня пугаешь. – Чем? – С каких пор ты стал таким романтиком? – Это плохо? – Нет, но немного неожиданно. – С тех пор, как заключил одно глупое пари, проиграл, но вместе с тем сорвал джек-пот, – произнес Форс. Эллингтон не удержался и захихикал. Видимо, от переизбытка эмоций, потому что у него редко получалось адекватно реагировать на подобные высказывания. Он сам не понимал, почему так. Наверное, боялся романтики, считая её уделом девчонок. А Альба так старательно вбивала ему в голову мысль, что он – девочка, что он решил обязательно доказать обратное, причём в абсолюте. Отвергая все возможные проявления романтичной натуры. Получалось плоховато, если честно. Всё-таки натура у Рэне была как раз романтичная, и она хотела каких-то нежностей и тёплых слов. Не в режиме нон-стоп, разумеется, изредка. Чтобы отношения не были залиты сиропом, а лишь присыпаны тонким слоем сахарной пудры. В любом случае, ему приятно было услышать подобное в свой адрес. – Спасибо, – произнес тихо. – Пожалуйста, – Грэхем поцеловал его в кончик носа. – Завтра в школу нужно возвращаться. – Ты не хочешь? – Если честно, не очень. – Предлагаешь сбежать? – А ты поддержишь моё начинание? – Если сбежим вместе, то поддерживаю. – В таком случае, я на тебя рассчитываю. – Я не подведу. Рэне напрягся, когда почувствовал, как чужая рука, находившаяся под одеялом, мягко, осторожно прикоснулась к его животу, скрытому пока тонкой тканью футболки. Потянула вверх, но тут уже отпустила её, словно это была случайность, а не целенаправленное действие. Кончики пальцев скользнули по запястью. Грэхем же продолжал смотреть на Эллингтона, наблюдал за выражением его лица, попутно отмечая, насколько оно меняется от тех или иных действий. И меняется ли вообще. – Родители, – почти беззвучно произнёс Рэне. – Где? – В своей спальне, – Эллингтон позволил себе короткий смешок. – Но это же не по соседству? – В другом крыле вообще. – Тем не менее... – Мне не по себе, – честно признался Рэне. – А кто-то соблазнял меня красивым интерьером и роскошной кроватью. – Ты только ради них приехал? – Мне хотелось посмотреть. – И как впечатления? – Кровать роскошная, интерьер красивый, – засмеялся Форс. – Это мама дизайн разрабатывала. – Какой отличный вкус. – Тебе, правда, нравится? – Если честно, мне всё равно. Эллингтон захохотал, запрокинув голову. Никто никогда не выражал так точно его собственное мнение относительно вопроса оформления интерьера. Когда мама спросила, в какой комнате Рэне хочет жить, он ответил, что ему всё равно. Потому занималась оформлением сама леди Эллингтон, решив сделать всё на свой вкус. Благо, он был вполне пристойным, и Рэне не пришлось расплачиваться за легкомысленное отношение к вопросам ремонта обитанием в комнате, оформленной в розовых тонах. – Если честно, мне тоже, – признался, отсмеявшись. – Намного больше меня интересует человек, находящийся в этой комнате. – Но... – Что такое? – насторожился Грэхем. – Ты же знаешь, я не умею молчать. – Знаю. Твои стоны можно в качестве саундтрека к крутому порно использовать. – Я о том же. И родители... – Кто-то говорил, что они не подслушивают под дверями твоей спальни. – Они этого и не делают. Но мне всё равно не по себе. – Скорей бы уже гроза началась, – прошептал Форс. Эллингтон в первую секунду не сообразил, почему Грэхем так жаждет начала разгула природного явления, открыл рот, собираясь спросить. И тогда понял, что за раскатами грома и ударами молний вряд ли родители будут прислушиваться к тому, что происходит в другом конце коридора. Приглашая Форса домой, он почему-то не думал, что его стеснение даст о себе знать. Вроде не планировал смущаться так сильно, но оно как-то само собой получилось. – А, если она только под утро начнётся? – Будем спать? – предложил Грэхем, втайне надеясь, что ответ на это достаточно рациональное предложение будет отрицательный. – Ну, нет, – протянул Рэне, положив ладонь на плечо одноклассника, закрыв глаза и немного подавшись вперёд. Мягко коснулся его губ своими, попутно думая о том, что родители, возможно, уже спят, а потому пропустят его выступление, которое вообще-то для посторонних ушей совершенно не предназначено. И слушать его должен один только Форс. Будь на часах меньше времени, чем сейчас, спасением могла бы стать музыка, но слушать рок после часа ночи было как-то не комильфо по отношению к родителям. Короче говоря, Эллингтон пребывал в замешательстве, но и ждать не хотелось. Однако, мысль, что завтра утром придётся смотреть в глаза родителям, как-то остужала пыл. Рэне оказался на перепутье. С одной стороны – сыновний долг, с другой – желание близости с любимым человеком. И как назло, гроза всё никак не начиналась. Грэхем, поняв, что ему дали полную свободу действий, уже сменил положение, прижав Эллингтона к кровати, оперся ладонями на постель, мысленно думая, что прогноз погоды в кои-то веки мог и правду сказать, а не обманывать. Гроза ему сейчас, как воздух была необходима, потому что в противном случае он мог не сдержаться и всё-таки устроить родителям Рэне ночной концерт. Пусть и понимал, что со стороны это выглядит неприлично, практически непристойно. Тем не менее, всё равно хотелось. – Эта гроза вообще начнётся или нет? – спросил недовольно. – Понятия не имею, – признался Эллингтон. – И что будем делать? – Наплюём на приличия? – А потом? – Потом, как джентльмен, ты обязан взять меня в мужья, – хихикнул Рэне. – Это повод задуматься, – на время Грэхем замолчал. – Знаешь, беру. – Бери, – Эллингтон прикусил губу. Фраза получилась весьма двусмысленная, но, видимо, на это Рэне и рассчитывал, когда говорил. Он сейчас таким соблазнительным был, таким... Грэхему казалось, что он сошёл с ума, но Эллингтон действительно казался ему невинным, пусть даже известно было, что от невинности там и следа не осталось. Или Рэне был прав когда-то, говоря, что невинность – это состояние души, а непорочность – дело времени? В любом случае, Эллингтон неизменно притягивал к себе взгляд. – Напрашиваешься? – Само собой, – хихикнул Рэне, уткнувшись затылком в подушку. – А родители? – Они... Он договорить не успел, потому что до них донесся стук первых капель по стеклу и раздался раскат грома. Эллингтон и Форс переглянулись, при этом во взглядах обоих появились чертенята. Грэхем усмехнулся такому повороту событий и прижался к чужим губам, ища поцелуя. Невинность, которая ещё недавно без труда прочитывалась во взгляде Рэне, сейчас испарилась в неизвестном направлении, не оставив от себя ни следа. Эллингтон обвил шею Форса руками, запуская пальцы в волосы. Потянул Грэхема к себе, прижимая и прижимаясь, чувствуя, как ладонь забирается под футболку, которая всё ещё на нём надета, и так мешает сейчас, что просто ужас. – Отличное музыкальное сопровождение, да? – выдохнул в губы Форсу. – Прекрасное просто. – И, главное – вовремя. – О, да! – экспрессивно выдал Грэхем, почувствовав, что Эллингтон обнимает его уже только одной рукой, а вторая медленно, но верно, подбирается к той части тела, которой сейчас внимание просто жизненно необходимо. – Неплохой повод для гордости. – Какой именно? – Мы умеем призывать дождь. Рэне немного приподнялся, провел языком по шее Форса, заставив кровь по венам побежать быстрее. Хотя, казалось бы, всего одно прикосновение, но... Прекрасное прикосновение. Видимо, именно в этом и заключалась его суть. Можно перецеловать сотни людей, не испытывая особых эмоций от этого действа, можно разделить постель со многими людьми, но всё равно не получить эмоционального удовлетворения. Можно менять девушек или парней, как перчатки, а всё равно чувствовать себя при этом глубоко несчастным человеком, но однажды найдётся тот единственный человек, который сможет перевернуть привычный мир одним только фактом своего существования. Один взгляд, улыбка, слово. Этого будет достаточно для того, чтобы чувствовать себя счастливым рядом с ним. Упустить свой шанс легче лёгкого, не так-то просто узнать своего человека в толпе, которая окружает ежедневно. Сменяются лица, иногда города, страны... Но всего одно незначительное событие изменит ситуацию, столкнёт лицом к лицу, и тогда лишь от самого человека зависит, сможет ли он выхватить своё истинное счастье из тысячи пустышек, не упустит ли момент. Сколько ошибок совершит до того, как сделает правильный выбор? Людям свойственно совершать глупости, но вместе с тем у них есть и право на ошибку. Жаль, что помня о ней, люди иногда забывают, что на это тоже есть лимит, относятся легкомысленно и не ценят то, что имеют. А потом бывает мучительно больно от осознания, что упустил единственный шанс в жизни. Грэхем был счастлив от осознания того, что смог вовремя остановиться, не наломал дров и исправил свои ошибки. Хотя бы пытается это делать сейчас. Эллингтон... Пожалуй, упустить его, было бы величайшей ошибкой в жизни Форса. Горячее дыхание коснулось ключицы, губы мягко дотронулись, оставляя невесомый след, который растаял в мгновение ока, а ощущение такое, словно кожу открытым огнем опалило. Огненная детка. Рыжая сучка. Взрывоопасная смесь, к которой тянуло с нереальной силой. Притяжение, которое разбивает любые преграды, потому что с самого начала понятно, что эти двое должны быть вместе. Потому что так хорошо им не было ни с кем – до... И вряд ли может быть с кем-то – после. – Грэхем, – тихо позвал Эллингтон. – Да? – Как насчёт реверса? – шепнули на ухо Форсу. – Вполне. – Серьёзно? – Да. – Но... – Я же говорил, что рассмотрю предложение. С тобой хочу. Почему нет? – Но... – Тебя заклинило? – засмеялся Грэхем. – Правда, я согласен. Если есть желание это сделать, зачем сдерживаться? – Теодоре придётся какое-то время провести без своего наездника. – Не смертельно. – И по походке многое будет понятно. – Пусть хоть одна сволочь в академии попробует над этим поржать. Лучше ей этого всё-таки не делать. – И больно будет. – Ты совсем неумёха? – Как сказать. – Как есть. – Нет, но с девственниками никогда не пробовал. Ты же девственник в этом плане? – Ну, да. – Тогда... – Давай, – с нажимом повторил Форс. – Торжественно возлагаю на тебя ответственность за свою задницу. – Какая честь, – фыркнул Эллингтон. – В каком-то смысле честь же, – улыбнулся Грэхем, откатившись на другую сторону кровати, стаскивая с себя нижнее бельё и думая о том, что стопроцентно придушит Рэне, если тот будет так же мандражировать в процессе. Первое впечатление схлынуло, и эмоции больше не оглушали своим потоком. Теперь следовало взять себя в руки и попытаться сделать так, чтобы Форсу было хорошо. Даже очень хорошо. Последнее, правда, Эллингтон склонен был ставить под сомнение. Ему в первый раз было как-то не ахти, и он понимал, что фееричным оргазмом вряд ли накроет, но всё равно не мог отказать себе в удовольствии попробовать, как это с Грэхемом, а не с другими людьми. Рассуждать в теории и метаться между желанием и опасениями сделать что-то не так, можно было ещё приличное время. – Детка, я так усну, – произнес Форс, начав разглядывать ногти. – Честно. Ещё пара минут, и я радостно отрубаюсь. – Шутишь, да? – усмехнулся Рэне, стянув с себя футболку. – Нет. Просто пытаюсь немного ускорить процесс. – Иди сюда, – прошептал Эллингтон, поманив Грэхема к себе, и, когда тот подался вперёд, незамедлительно прихватил его губы в поцелуе. Далеко не первый раз, но всё-таки было немного не по себе. «Успокойся, – приказал Рэне себе. – Всё будет нормально. Уснёт он, как же. Хрен ты уснёшь с таким стояком». Форс лёг на спину, потянув Эллингтона за собой, попытался устроиться так, чтобы обоим было удобнее. Получилось не то, чтобы с трудом, но достаточно непривычно. Да и собственная поза несколько напрягала. Вряд ли он мог раньше представить себя с широко расставленными ногами, как сейчас. «Не смертельно же, – попытался подбодрить сам себя. – Подумаешь...». Тем не менее, удивительно было лежать под кем-то, а не руководить процессом. Даже какой-то страх начал в сознание закрадываться, и это раздражало. В конце концов, его никто не заставлял, никто не принуждал. Всё было исключительно по собственному желанию. Эллингтон своим предложением только подтолкнул его и несколько ускорил процесс. «И, в конце концов, какая разница, в какой позиции? – вновь возобновил мозговой штурм Грэхем. – Это же не унизительно, правильно? Правильно... Ах, твою же мать!». Поцелуи, поцелуи, поцелуи... Прикосновения... Нежные, возбуждающие... Влажный, горячий рот, ласкающий и дарящий наслаждение. Язык, скользящий по возбужденной плоти уверенными движениями. Самый кончик его, рисующий замысловатые узоры на коже. Грэхем и сам не заметил, когда всё успело измениться, и как он оказался в коленно-локтевой позиции, настолько погрузился в ощущения. Хотя, кажется, был гипнотический шепот: «Перевернись», и он выполнил эту просьбу без промедления. Сейчас же чувствовал легкие дразнящие поцелуи на шее, ощущал, как самые длинные пряди волос щекочут плечо, чувствовал прикосновение ладоней. – Какая она потрясающая, – прошептал Эллингтон, обводя кончиком языка татушку на лопатке. – Восхитительная просто. – Нравится? – Нереально. Сексуальная такая. Губы скользнули чуть ниже, вдоль позвоночника, до впадинок на пояснице. Теплое дыхание, от которого волоски дыбом становятся, очередной поцелуй, прикосновение языка к коже и тихий шёпот: – Можно? – Да... Нерешительно и немного стыдливо. Интересно, Рэне себя так же чувствовал, когда Грэхем ласкал его подобным образом. Видимо, да. Тогда Форс поймал на секунду чужое отражение в зеркале. Эллингтон стремился наклонить голову ниже, чтобы волосы занавесили лицо, и не видно было шалого взгляда и алеющих щек. Грэхем тоже хотел опустить голову и уткнуться носом в подушку, но всё получилось иначе. Он наоборот запрокинул её и с губ сорвался первый стон, жалобный и просящий, пальцы вцепились в простыню, комкая её, сжимая, а от каждого нового прикосновения по телу разливалось странное ощущение. И чувства остались те же, у Рэне тогда. Наслаждение и стыд. Правда, доминировало всё же первое, а второе не особенно ярко прорисовывалось, скорее, тонуло и лишь время от времени выплывало на поверхность. – Чёрт, – снова простонал Форс, всё-таки опустив голову и уткнувшись лбом в подушку, попутно отмечая, что язык заскользил по позвоночнику, поднимаясь вверх. Эллингтон вновь прижался щекой к его плечу, чуть прикусил кожу на нём. Одну ладонь положил поверх ладони Грэхема, переплетая пальцы, второй провёл по плечу. – Закончить на этом? Или продолжим? – выдохнул на ухо. – Продолжай, – прошептал Форс. – Хорошо. Больше Эллингтон ничего не спрашивал, да, в принципе, и не нужно было... Тонкие, аристократичные пальцы, смазанные гелем, не торопились проникать внутрь тела. Сначала лишь прикоснулись осторожно, не надавливая, а лишь поглаживая. – Давай, ну. Хотелось приказным тоном, а получилось лишь шипение. И снова стон, сорвавшийся с губ, не такой, как прежде, а болезненный немного, но не слишком. Больно, но не смертельно, просто непривычно. Грэхем прихватил край подушки зубами, подумав, что раскаты грома и шум дождя за окном – практически спасение. Они неплохо перетягивали на себя внимание, отвлекая от несколько болезненных ощущений. Пальцы мерно двигались внутри, и со временем этот ритм уже привычным почти стал, приятным. Рэне, видимо, на уровне эмоций и ощущений почувствовал перемены в чужом настроении. Пальцы исчезли, а Грэхем оказался лицом к лицу с одноклассником. Подушку он всё никак не отпускал, и Эллингтон тихо засмеялся. – Да, подушка – тоже неплохо, – заметил деловито, выхватывая вещь из рук и подкладывая под поясницу Форса. Потянулся к другой половине кровати, выхватывая один из глянцевых квадратиков, надрывая его и раскатывая латекс по члену. Грэхем наблюдал за этими действиями с подозрительным спокойствием. Видимо, на самом деле, смирился с мыслью, что им стоит это сделать именно так, то ли просто доверял Рэне на все двести процентов и не беспокоился от того, что произойдёт. Эллингтон, наверное, нервничал в этот момент сильнее, чем сам Форс... Толчок, прогиб в спине, приоткрытый рот, словно попытка поймать им воздух. – Больно? – Нормально же для первого раза. – Грэхем? – Да? – Не будь таким отрешенным. – Если я не буду отрешенным, я буду орать, потому что реально больно. И это никакая гроза не заглушит. – Тогда... – Вот только вытащи, – прошипел Форс, вцепившись в чужие плечи ладонями и притягивая Эллингтона к себе. Грэхем первым поцеловал его, впиваясь в рот кусачим поцелуем, проводя языком по плотно сжатым губам, раздвигая их. Рэне приоткрыл рот, и Форс проник внутрь, касаясь чужого языка своим, облизывая его, чуть покусывая, попутно пытаясь насадиться полностью на член. Это было так по-новому, так непривычно, а потому по ощущениям как-то остро. Почему-то в голову полезли странные сравнения, и Грэхем подумал, что это, как мороженое, посыпанное перцем чили. Поцелуй такой сладкий, такой затягивающий и такая тупая боль в нижней части тела, которая вроде и неприятная, но всё равно хочется продолжать. – Ударь меня, – выдохнул Эллингтон, с трудом заставив себя разорвать поцелуй. – Зачем? – Затем. Я знаю, это помогает. Грэхем размахнулся и навернул однокласснику пощечину, почувствовав, что одновременно с этим ударом Рэне проник в него сильнее, почти до самого конца. Размахнулся во второй раз, и вновь приложил по той же щеке, ощутив, как в него проникли полностью, а он настолько был отвлечен рукоприкладством, что даже не придал значения боли. То есть, забыть о ней у него всё равно не получалось, но эти пощечины словно помогали ему немного абстрагироваться, а ещё создавали впечатление, что он разделяет свою боль вместе с Эллингтоном, и было уже не так плохо, как прежде. Видимо, в этом действе был заложен некий психологический аспект. Рэне прижался лбом к плечу Форса, коснулся кожи губами, облизал их и прошептал: – Скажешь, когда можно. – Можно, – выдохнул Грэхем. – Сейчас? – Да, давай уже сейчас. Эллингтон посмотрел в глаза одноклассника, увидел в них ещё больше решимости, чем прежде и всё-таки начал двигаться, одну ладонь положив на талию, второй продолжая удерживать ногу, согнутую в колене. Он по-прежнему, смотрел в лицо Форсу, словно пытался отметить каждое проявление эмоций, любое их изменение, любой отголосок. А Грэхем продолжал ловить ртом воздух, запрокинув голову, фактически становясь на лопатки. Дикая боль, которая была вначале, сейчас уже значительно ослабла, в голове остался только полный сумбур, всё смешалось, ни одной дельной мысли вычленить не получалось. Да, немного странно, в каких-то моментах дико, наверное, но не смертельно, не ужасно. К тому же, рядом человек, которому он бесконечно доверяет, которого по-настоящему, хочет. Чуткий, замечательный, понимающий любовник, который старается сделать, как лучше. Даже страстные порывы сдерживает пока, боясь причинить больше боли, чем было до этого. – Не хрустальный, – прохрипел Форс. – Что? – Можешь двигаться активнее, не сдерживай себя. Эллингтон не ответил. Он вообще предпочитал, как можно меньше во время процесса разговаривать, потому и сейчас не стал как-то реагировать на фразу, вместо этого ответил действиями. Забыв про стыд и сдержанность, Грэхем откровенно себя предлагал, подвывая на одной ноте, каждый раз, когда Рэне делал очередное движение, и тело прошивала волна острого удовольствия. Пальцы одной руки сжимали простыню, взгляд стал таким же стеклянным, как у самого Эллингтона в момент экстаза, губы были приоткрыты, по ним то и дело скользил кончик языка. Дождь за окном как будто усилился, капли его били постоянно по стеклам, а в комнате было слышно тяжелое дыхание, вновь те самые пресловутые шлепки от соприкосновения плоти и хлюпанье из-за смазки, коей Рэне не пожалел и щедро вылил, чтобы облегчить проникновение и скольжение. Форс вцепился ногтями в плечо, царапая, словно собираясь кожу содрать, но Эллингтона даже это не могло отвлечь. Он окончательно вошел во вкус и теперь стремительно вбивался в податливое тело, наслаждаясь узостью, жаром. Скользя ладонями по телу, лаская жесткие мышцы, касаясь губами, целуя выгнутую шею, но стараясь не оставлять на ней засосов. Рэне практически прижал чужую ногу к плечу, второй рукой прикоснулся к члену, начиная ласкать его в том же темпе, в каком и двигал бёдрами. Он ощущал пульсацию в своей ладони, и сам уже был близок к разрядке... – Да, детка, – практически прорычал, уткнувшись носом в чужую шею и благодарно целуя её, выскальзывая из распластанного по кровати тела и вытирая сперму о простыни. Грэхем лежал, закрыв глаза, и пытался проанализировать свои ощущения. В голове по-прежнему царил полный сумбур, задница горела, но вместе с тем в теле ощущалось какое-то приятное чувство. Полное удовлетворение и расслабленность, наверное. За окном сверкали молнии, освещая развороченную постель, подушки каким-то чудом разбросанные по полу. И когда они только успели свалиться? Точнее, когда Эллингтон и Форс успели их разбросать? – Будь другом... – Что именно? – Поцелуй хотя бы детку, – усмехнулся Грэхем, сдвинув ноги и повернувшись на бок, вновь запуская пальцы в чужую шевелюру и проводя языком по губам, прося впустить его. Рэне обхватил его лицо руками и ответил на поцелуй. Моментально, без промедления, решительно. Вновь вжимаясь в чужое тело, чувствуя, как ладонь сжимается, чуть оттягивая пряди. Язык скользнул по его языку, провел медленно по чувствительному нёбу, лаская. Форс отпустил его волосы, провел по шее, перешел на спину, медленно спускаясь ниже, прижимая к себе, заставляя прогнуться. – Ты... ты... – начал Эллингтон. – Именно. – Раунд второй? – Именно. Хочешь? Форс медленно облизал ушную раковину, чуть надавив зубами на хрящик. – Очень, – выдохнул Рэне. – Очень хочу. Только, похоже, родителям всё-таки придётся выслушать мои вопли. – Да и плевать. – Да и, правда. * * * Найти своего человека в толпе – сложная, практически невыполнимая задача. Но чем больше в мире лицемерия и лжи, чем больше случайных лиц отметится в личной картотеке каждого из нас, тем сильнее хочется найти того, кто будет с тобой искренним, настоящим и просто... любимым. Тем, с кем не нужно искать слова для того, чтобы поддержать беседу, избавляясь от чувства неловкости. Того, с кем будем уютно просто молчать или слушать шорох веток, капли дождя, заниматься бытовыми делами и не чувствовать, что этот быт в тягость, хочется всё бросить и свалить в неизвестном направлении. Тем, который поможет и поймёт, обнимет и утешит, если это понадобится, накричит, если и это необходимо, станет понимающим собеседником, союзником во всех начинаниях и страстным любовником в нужные моменты жизни. Станет не второй половинкой, как принято иногда выражаться, а вторым целым, которое отлично дополнит первое, а не будет его подавлять. Станет, по-настоящему, близким человеком. Найти своё счастье непросто. Не узнать и упустить – проще простого. Оттолкнуть и отказаться – тоже легко. Оступаться человек умеет, это факт... Погрязнуть в ненависти так же просто, как вдохнуть и выдохнуть. Позволить любви занять место в сердце – удивительно, а для некоторых непривычно. Человек боится перемен, потому что они всегда несут в себе новое. Новое пугает, кто-то даже бежит от него в страхе, боясь изменить свою судьбу. Пессимистично думая, что эти перемены не принесут с собой ничего хорошего. Однажды человек остановится, и тогда... Тогда, почувствовав чужую ладонь в своей руке, поймёт, что он не один. Поймёт, что опасения были напрасны, и тот, кто рядом, будет для него одним из самых дорогих людей на свете. Это прикосновение, как символ. Мы будем вместе, не отпущу тебя... И пусть наши отношения начались, отнюдь, не позитивно, в дальнейшем мы не повторим своих ошибок. Если нам суждено быть вместе, мы будем. А на каждые пять поводов для ненависти найдутся свои десять причин для любви.