Пять поводов для ненависти, десять причин для любви

Вопреки ожиданиям, утро началось совсем не так, как Грэхему хотелось, и это сложно было назвать чем-то, кроме закона подлости в действии. Его ощущения были одними из тех самых, что принято относить к характерной черте, так называемой, чёрной полосы. Просто отвратительно, мерзко и грязно. Так он себя чувствовал в данный момент, и не знал, во что может вылиться это премерзкое ощущение. Или Эллингтон сможет исправить его настроение, или же испортит его окончательно. Вообще-то пока таких предпосылок не наблюдалось, но Форса почему-то не оставляло ощущение, что день станет для него самой настоящей трагедией. Сладостное предвкушение сменилось отвращением ко всему и ко всем. В какой-то момент ему искренне захотелось вернуться на пару лет назад и поступить в точности так, как Эллингтон сделал в конюшне, то есть заорать: «Отпусти меня!». Не получалось. Он не умел путешествовать во времени. Сегодня она снова пришла ему во сне, а потом её образ почему-то сменился образом Рэне. Но вопреки логике не смог заменить Альбу, вытеснить её из сознания. Наоборот. Всё только усугубилось. Эллингтон почему-то разговаривал её голосом, смеялся над Грэхемом. От этого дикого смеха Форс и проснулся в итоге. И, сидя за рулём своего автомобиля, думал об этой ведьме, что наведывалась в его жизнь с завидным постоянством, а после того, как он начал встречаться с Рэне, стала атаковать с двойным усердием, словно хотела донести до своего бывшего какую-то информацию, а он оказался настолько слеп, что ничего не замечал и замечать не собирался. В любом случае, Грэхем уже не чувствовал себя счастливым и время от времени ловил себя на мысли, что лучше для обоих будет – не пересекаться сегодня, чтобы не уничтожить то хрупкое равновесие, которое возникло у них совсем недавно. Чтобы слова «люблю тебя» не превратились снова в «ненавижу». А всё к тому и шло, причём стремительно. Гадкое предчувствие разъедало душу, как кислота, и Форсу ничего не оставалось, кроме надежды на удачу и на то, что интуиция его окажется лгуньей, а день будет дивным, полным романтики и нежности. Сейчас же, находясь рядом с Эллингтоном, он приходил к выводу, что не хочет его видеть, потому что смотрит на него, а видит свою бывшую девушку. И, казалось, что это не лечится. Рэне чувствовал это напряжение, повисшее в воздухе, не очень понимал, что происходит, но уже точно определил, что ничего хорошего. Потому что взгляд Грэхема говорил сам за себя, и в этом взгляде каких-то особых чувств не наблюдалось, только какая-то странная заинтересованность, смешанная с презрением. Интересно было узнать, что произошло, почему Форс сейчас совсем не похож на того человека, который вчера мило разговаривался с Эллингтоном по телефону, желал ему сладких снов и обещал едва ли не самый лучший день его в жизни устроить. Если это – лучший день, то пусть остальные будут похуже. – Чёрт, – прошипел Грэхем, закрыв глаза и откинувшись на спинку сидения. Рэне продолжал сидеть полубоком, сжимая в руках стакан с кофе, купленным в одной из многочисленных забегаловок, которые вроде как имеют мировое имя, а продают муть, которую невозможно пить. Тем не менее, Эллингтон всё равно продолжал цедить напиток, чтобы отвлечься хоть на что-то, а не стать причиной вспышки гнева. Когда он решил поинтересоваться, что произошло в жизни Форса, тот так посмотрел, что всё желание разговаривать отбил. Причем, не только в этот момент, но и вообще. Рэне не понимал, что происходит, и это напрягало. Никто, кроме Грэхема, не мог пояснить, что творится. Но Форс продолжал хранить молчание, не осознавая, что оно убивает, пожалуй, сильнее, чем возможные оскорбления. – Извини, – произнес Эллингтон, открывая дверь и собираясь оставить одноклассника в одиночестве. – Ты куда? – Куда-нибудь. Рэне накинул на голову капюшон, выставил одну ногу на тротуар, но его тут же схватили за руку, не позволив никуда уйти. Он послушно сел на место, думая, что попытается дать второй шанс на разговор, но, если всё продолжится в таком темпе, он просто махнет на всё рукой и свалит домой, только бы не слушать тишину и не думать над тем, что именно сделал не так. Почему у Грэхема плохое настроение, и кто тому виной. Или что? И почему нельзя поделиться своими мыслями на этот счёт? Эллингтона молчание угнетало, потому что в голову снова начали закрадываться не самые радостные мысли. Во-первых, вспоминалось приветствие, когда он потянулся поцеловать Форса в уголок губ, украдкой, пока никто не видит, но Грэхем шарахнулся от него в сторону. Потом извинился, конечно, но от первого поступка остался неприятный осадок. А второй поцелуй оказался целомудренным и каким-то слишком семейным. Но не в том смысле, что нежный и заботливый, а обязательный. Вроде того, каким по утрам целуют, уходя на работу, не испытывая при этом никаких чувств. Во-вторых, складывалось впечатление, что скоро придётся исполнять «Реквием» и этим отношениям. Потому что подтверждались самые неприятные догадки, о которых думать не хотелось, но они сами собой всплывали на поверхность. Да, он ещё раз подтвердил свой статус неудачника, снова напоролся на те же самые грабли, что и прежде. Это было что-то с чем-то, в самом отвратительном смысле этого слова. Рэне чувствовал холодок, пробежавший между ними, но, сколько не размышлял, всё равно приходил к выводу, что он вообще никогда не поймёт причин, по которым его сейчас так грубо отшивают. Не открытым текстом, а намеками. Лучше бы реально нахамили... А так следовало каким-то чудом пробудить в себе дар провидца и понять, в какой момент сделал что-то не то. Почему Форс темнее тучи и даже скупо не улыбнётся. Видимо, вся любовь осталась там, в стенах «Вестона», а за его пределами нашлись кандидатуры лучше. «А чего ты хотел? – засмеялось дерзко подсознание. – Тебя всё время, как шлюху воспринимали, и отношения ему нахер не сдались. Так, ради шутки было сказано». И вот в такое положение вещей Эллингтон верил без труда. – Отсосать за двадцатку? – спросил, глупо хихикнув. Тем не менее, внимание Грэхема привлёк без труда. Желание всё-таки свалить из «Вестона» внезапно стало очень сильным. И неважно, куда именно. Хоть в прежнюю школу, хоть в такую же пафосную и дорогую частную академию, какая первая в списке будет значиться. Потому что ему реально плевать, что там будет с этим образованием. Место в университете у него уже в кармане. Мозги есть, деньги есть. Что ещё надо? На крайний случай ещё и рот есть, которым воспользовались все, кому не лень. Какая уже разница, кого обслуживать? Он же шлюха, а им всё равно, кто рядом с ними. Абсолютно никаких чувств, все одинаковы, только бы присовывали время от времени. Наверное, так Форс о нём думает. И эти его забавы со связыванием – лишний повод получить очередное подтверждение. Видимо, следовало отказаться, чтобы пройти тест, а он обломался. Идиот. Зачем он вообще пошёл в эту грёбанную частную школу? Зачем он вообще туда полез? Иногда он бывает таким ребёнком, право слово. Впрочем, неудивительно. Это не лечится. Рэне сам себя спрашивал и сразу же отвечал на свои вопросы. С детских лет его от чего-то оберегали, старательно запрещали, рассказывали какие-то страсти-ужасы о вредных привычках, держали подальше от других детей, чтобы не нахватался от них всякого. И в итоге добились того, чего хотели. В шестнадцать лет их ребенок был совершенно невинным, застенчивым, практически не знавшим жизни человеком. Он не курил, не пил и о сексе знал только в теории, старательно избегая практики, потому что грязно, стыдно и совсем не то, что должно волновать добропорядочного молодого человека. Ему постоянно напоминали о том, что он должен стать достойным продолжателем рода, а не таким оторви и брось, как двоюродная сестра. Вот уж кто отрывался на полную катушку, так это она. Пила, курила, трахалась, щедро пудрила ноздри кокаином, не думая о том, какая расплата может последовать за этим. Уж она-то не упускала возможности посмеяться над своим неудачником-кузеном, над его сдержанностью и скованностью в обществе. Над тем, как он шарахается от шумных компаний и наивно верит в любовь. Человек иного времени, который совсем не подходит современности. Быть может, в любое другое время кто-то и оценил бы, но не сейчас. – Неудачник, – смеётся она над ним. – Маленький, глупый неудачник. Щелчок по носу и кепка, натянутая на лоб. – Да кто на тебя посмотрит, придурок? Кому ты нужен? Дрочи всю жизнь в одиночестве. А, хочешь, я расскажу тебе, что такое секс? Хочешь или нет? Ну, не красней так, не красней. Сам ведь никогда не узнаешь, так хоть послушаешь. Знаешь, есть у меня один мальчик... Очень красивый мальчик, – на ухо, гулким шепотом с насмешкой в голосе. – Ты же мальчиков любишь, да, Рэне? Не молчи. Мне в одиночестве неинтересно болтать. Поддержи разговор. – Мне нечего сказать, – севшим голосом. – Хотя бы просто реагируй. И опять этот смех, от которого хочется убежать, как можно дальше. – Как? – Да так, как сейчас. Снова проклятый смех. Он везде, словно в закрытом пространстве от стен резонирует и в ушах отдаётся. – Так вот, мальчик... – она как-то по-особенному тянет это слово, отчего Эллингтону хочется сорваться и бежать, как можно дальше. – Ему четырнадцать, как и тебе. Но из него может выйти толк. Искренность в абсолюте, такая страсть. Знаешь, смешно сказать, но с ним бывает лучше, чем с взрослыми парнями. Не эгоист. Ещё. Пока. Не думает исключительно о себе. Целуется потрясающе и в лэйке прекрасен. Ухаживает красиво, подарки дарит и, кажется, готов мне поклоняться всю жизнь. Стоит только пальцем поманить, и он уже рядом. Отзывчивый. Вроде тоже девственником был, но схватывает всё на лету. У него такой... Впрочем, не буду бить по больному. Тебе-то оно зачем? Только от зависти давиться. – Хватит! – Завидно, что сам никогда не узнаешь как это? Конечно, не узнаешь. Кто же на эту тощенькую задницу польстится? Даже смешно. Хочешь совет? А, если не хочешь, всё равно скажу. Отрежь себе член и стань девочкой. Всё равно ею будешь, судя по всему. Только сиськи побольше вшивай, размер этак... пятый. С таким лицом чем-то нужно внимание отвлекать, вот грудью и отвлечёшь. – Нормальное у меня лицо, – он шипит. Закричал бы, наверное, но голос садится, и слова не идут из горла. Ведь она права, на самом деле. Она роскошная, пусть даже на лице веснушек море, а это не самое красивое в мире зрелище. Во всяком случае, Рэне рад, что ему досталась чистая кожа, без поцелуев солнышка. Она взрослая, самостоятельная, уверенная в себе, раскрепощенная. А он мелкий, скованный, закомплексованный. Она – красавица. Он просто симпатичный. И когда их родители поссорятся, поставив кузена и кузину по разные стороны баррикад, он будет только рад, потому что вместе с Альбой из его жизни исчезнут вечные насмешки и гадости, которые она так радостно выплевывает ему в лицо каждый раз при личной встрече. Опрокидывает бокалы с шампанским на голову, а потом хохочет или просто так отвешивает пощечины, если мелочь чем-то не угодила... – Почему именно за двадцатку? – удивился Грэхем. – Потому что. – И всё-таки? – Первое в голову пришло. Так что? – Эллингтон потянулся к застежке чужих брюк. – Давай? Или тебе от меня уже и это не нужно? Лимит времени закончился, появились новые идеалы? Он отдернул руку так же резко, как и сначала протянул. Форс посмотрел на него с недоумением, увидел, как именно Рэне на него смотрит, и понял, что в очередной раз протупил. Сосредоточившись на собственных эмоциях, он совершенно позабыл о чувствах другого человека, а потому неудивительно, что Эллингтон, погрузившись в размышления, напридумывал множество того, что не имело никакого отношения к реальности. – Я просто думал. – О чём? – О ком. – И о ком? – О бывшей девушке. – А, – протянул Рэне. – Понятно тогда. Девушка – это хорошо. Это здорово. – Подожди... – Зачем? Эллингтон оторвался от своего стакана с кофе, который всё это время гипнотизировал и посмотрел на Грэхема. У побитой собаки взгляд и то радостнее бывает. Именно так охарактеризовал Форс то, что увидел в чужих глазах. Рэне явно было невесело, а слова о девушке только усилили этот эффект. В принципе, Эллингтон ничего против девушек не имел, но его просто несказанно достала эта традиция. Его всегда, всегда, неизменно, бросают ради девушки. Глупо было верить, что Грэхем эту традицию сломает. Он стал ещё одним подтверждением. И пусть он говорил что-то о любви, не стоило этому верить, вот совсем-совсем не стоило, потому что с самого начала понятно, на что в действительности повёлся Форс. На рассказы о чужих сексуальных способностях. Плевать, что там, в душе, у человека творится. Главное – самолюбие потешить, взяв то, что уплыло из рук раньше, отказав. Сейчас согласился, и тем самым подписал приговор. Получив то, что хотел, Грэхем потерял интерес к однокласснику. Так просто, так примитивно и так распространенно. – Я не это хотел сказать. – Тогда говори, что хотел. И я пойду. – Всё утро я думаю о бывшей девушке. – Позитивное начало, – иронично заметил Рэне, вспоминая смех двоюродной сестры. Как же она была права. И неправа одновременно. На тощенькую задницу вполне себе многие льстятся, вот только долго рядом никто не задерживается. Эллингтон, как был одиночкой, так им навсегда и останется. Пройдёт время, многие из его одноклассников остепенятся, заведут семьи, а он так и будет прыгать из одной койки в другую, чтобы не чувствовать себя одиноким и хотя бы на время ощутить свою нужность другим людям. Но, кажется, никогда больше не полюбит, принизив отношения исключительно до уровня низменных инстинктов, раз уж все его влюбленности оканчиваются таким вот крахом. – Не очень-то. – Приглашение на свадьбу прислать не забудь, окей? Вроде обещал. – Она мертва. – Кто? – Моя бывшая девушка. В салоне повисло неловкое молчание. Такого ответа на свой выпад Рэне точно не ожидал, потому прикусил язык, с которого в любой момент готова была сорваться очередная колкая фраза относительно сути отношений, которые их связывают. Теперь ситуация окрасилась иными цветами и вопить об обиженном себе было как-то странно. – Прости, – пробормотал Эллингтон потеряно. – Я не знал... – Ты и не мог знать. А я просто не понимал, как об этом сказать. – Давно? – Год назад. – О, – односложно выдал Рэне, попутно подумав о том, что его кузины не стало в это же время. В голову закралось подозрение, но Эллингтон от него отмахнулся, подумав, что таких совпадений в жизни просто не бывает, потому что иначе... Иначе у него просто взорвётся мозг. Перед глазами снова появилась Альба, шепчущая ему о ма-а-льчике, которому всего четырнадцать, но он едва ли не мастер орального секса и способен таким образом за считанные минуты до оргазма довести. Но, если ма-а-льчик – это всё же Грэхем, то это будет уже даже не смешно, а весьма трагично. Какова вероятность, что Альба встречалась именно с Форсом? Разве мало в Великобритании парней этого возраста? Да предостаточно! Тем более что, кроме возраста, о любовнике кузины Рэне ничего не знал. Внешность, имя, место обучения – всё оставалось под покровом тайны. И до последнего хотелось верить, что это не Грэхем, а кто-то другой. – Она снилась мне сегодня ночью. Сейчас же я смотрю на тебя, но почему-то постоянно вижу её. Да и во сне тоже. Сначала была она, потом ты. Такое чувство, что я схожу с ума, – Форс тяжело вздохнул и теперь неотрывно смотрел на своего одноклассника, прижавшись щекой к сидению. Наваждение вроде бы прошло и немного отпустило. Эллингтон стал самим собой, и больше не наблюдалось поблизости никаких фантомов из прошлого. Однако, тянущее, противное чувство в груди всё равно не отпускало. Грэхем впервые за долгое время чувствовал столь дикую потребность поделиться с кем-то своей историей, но не знал, что последует за признанием. Не знал, как Рэне отреагирует на это откровение. Будет ли в нем просыпаться дикая ревность, или он окажется понимающим слушателем? Конечно, к мёртвым глупо ревновать, но так... Форс снова вздохнул, прикидывая, с какой стороны подступиться к тёмным страницам своего прошлого. – Я так сильно на неё похож? – Вообще не похож. Единственное сходство – цвет волос. В остальном – вы разные люди, совершенно. – Хотелось бы верить. – Вы, правда, разные. Честно. Я даже не знаю, почему она мне вспомнилась. Но уже приличное количество времени не могу о ней забыть. Вроде бы она мертва, но всё равно не оставляет меня в покое, и я не понимаю, как от этого избавиться. – Сходить к психологу? – Вряд ли. – На кладбище? – Я там бывал и неоднократно. – Тогда не знаю, – честно произнес Эллингтон. – Может, просто пережить этот период. Или, если хочешь, можешь рассказать мне. Я послушаю. Но помощник и советчик из меня весьма посредственный, потому качественной психологической помощи не гарантирую. – Да, я понимаю это, – кивнул Грэхем. – Будешь рассказывать? – Попытаюсь. – Да... Рыжая и страстная, – зачем-то повторил Рэне, вспоминая первое свидание с одноклассником. – Я помню её хотя бы потому, что она была моей первой девушкой, да и потом мы ещё долгое время поддерживали отношения. Не любовного плана, а так, – Форс дернул плечом. – Не знаю, можно ли вообще назвать наше взаимодействие отношениями. Мы расстались, но из жизни друг друга не вычёркивали почему-то. Может, ей просто нравилось меня мучить. Может, я в тот момент был слишком глупым, чтобы разорвать отношения, тяготившие меня. На самом деле, я чувствовал себя ответственным за её судьбу, хоть она и была старше меня. Я был уверен, что она навсегда останется моим другом, и мы всегда будем поддерживать хорошие отношения. Грэхем вытащил сигареты и закурил, с наслаждением затягиваясь и непроизвольно облизывая губы. В любой другой момент Эллингтон нашел бы этот жест сексуальным и соблазнительным, но сейчас он лишь обратился в слух и понимал, что ничто не способно будет вывести его из состояния транса до тех пор, пока не закончится рассказ. И, судя по всему, до тех пор, пока Форс не назовёт Альбу Уолкер своей первой пассией. Чем больше времени проходило, тем сильнее крепла уверенность Рэне в том, что всё так и будет. – Она умерла год назад, – вновь произнес Форс. – И вроде бы все события сложились так, что она сама виновата в своей смерти, но я продолжаю обвинять во всём себя. Нет, по мне, наверное, сложно сказать, что я способен думать о ком-то, кроме своей персоны. Это ошибочное мнение. Когда-то мне хотелось быть ответственным, несмотря на все мои выходки, я хотел быть хорошим мальчиком. Ну, почти. Во всяком случае, в глазах моих родителей. – А они? – Что? – Они видели тебя таким? – Почти никогда. «Зато мои родители могли бы гордиться мной. Мальчик, боящийся собственной тени, боящийся собственных желаний, но тихий, спокойный и примерный». Был до каких-то определенных событий, до того, как вырвался из-под родительского крыла и даже в таком ограниченном пространстве, как закрытая школа, смог почувствовать себя хотя бы частично свободным, прожив без гнёта со стороны любящих близких. Да, они хотели, как лучше, и, возможно, если бы не Альба с постоянными насмешками, Эллингтон не стал бы так стесняться самого себя. «Урод. Палка. Тощая задница. Неудачник! Да кто на тебя позарится? Мой ма-а-льчик прекрасен. У тебя никогда такого не будет. У тебя вообще никого не будет. Умрёшь девственником никому не нужным». И, наверное, не стал бы так отчаянно цепляться за других людей, пытаясь доказать себе, а больше всё-таки кузине, что на него позарятся, да ещё как. И надо же! Действительно позарились. Неоднократно. – Ясно, – Эллингтон выжал из себя жалкую улыбку. Но тут же её погасил. – Я чувствую себя виноватым за смерть этой девушки. Полагаю, всё дело в том, что именно с ней у меня были самые серьёзные отношения, потом ещё эпопея с несколькими годами... обычного общения, – с трудом подобрал нейтральное определение Грэхем. – Меня не мучает осознание того, что я предаю её память, потому что, на самом деле, я этого не делаю. Мы никогда не обещали любить друг друга до гробовой доски, не думали, что отношения будут очень долгими, но как-то оказались в одной упряжке, из которой я не мог в дальнейшем выбраться. Верил, что должен быть рядом с ней, как-то помочь, но мои желания оказались невыполнимыми, если честно. Искренне хотелось какой-то сказки в повседневности, а сказки не случилось. Всё было слишком приземлено и даже в каких-то моментах грязно. Не очень приятно вспоминать об этом периоде своей жизни. То есть, совсем неприятно. Это отвратительное время, которое я хотел бы забыть. Но впечатления остались слишком сильные. Она часто звонила мне, просила приехать, истерила, говорила, что покончит с собой... «Стоит только пальцем поманить, и он уже рядом...» – Подарки, трогательные ухаживания и отличный лэйк, – протянул Рэне. – Что? Грэхем несказанно удивился, услышав все вышеперечисленные вещи. – Нет-нет, ничего, – покачал головой Эллингтон, сделав последние несколько глотков из стакана. Кофе остыл и по вкусу теперь был мерзким, но Рэне этого даже не заметил, окончательно утвердившись в том, что он не ошибся в своих догадках. Всё-таки судьба над ним поиздевалась. Или же пошутила, подсунув бывшего парня кузины, которого по расчетам Альбы, Эллингтон не должен был получить никогда в жизни. И надо же, получил. Пусть ненадолго, но всё-таки получил. В груди появилось какое-то странное ощущение, которое не получалось охарактеризовать однозначно. Не торжество, восторг или дикая радость, а нечто, схожее с болью. Так не должно было быть, но так получилось. И было дико осознавать, в кого именно он умудрился влюбиться. – Один раз я не приехал. Её нашли мёртвой. – Поставили диагноз: передоза, – добавил Рэне. – Да, – потрясённо произнес Форс. – Откуда тебе известно? Эллингтону внезапно захотелось захохотать, как идиоту. Он с трудом, но сдерживал свои эмоции. – Твоя девушка – Альба Уолкер, не так ли? – Она самая. – В таком случае, поздравляю. Рэне Эллингтон, двоюродный брат этой самой девушки. Он не удержался и всё же хохотнул. Раз, второй, а потом уже так, что просто не мог остановиться. Его прорвало. Не оставляло ощущение, что и после смерти Альба его знатно подъебала. Конечно, Рэне и Грэхем столкнулись за год до смерти Уолкер, но встречаться-то начали только сейчас, уже после того, как она оказалась на другой стороне. Скинула неудачнику «ма-а-льчика». Чтобы хоть на время почувствовал себя счастливым, а потом проанализировал всё, и понял, что глубоко заблуждался. Нет никакого счастья. Это была очередная подлянка. Щеку обожгло болью, а в уголках глаз появились слезинки. Эллингтон мотнул головой, отбрасывая волосы с лица и посмотрел на Форса с мрачной решимостью во взгляде. – Этого не может быть, – произнес Грэхем. – Почему же? – Потому что. – Логично. Рэне приложил руку к ушибленной щеке, на которой, наверняка, остался след от чужой ладони. Это было больно и унизительно, но вместе с тем Эллингтон понимал, что достаточно правильно. У него начиналась форменная истерика, и Форс не нашел иного выхода, кроме пощечины, чтобы эту истерику унять. – Ты не можешь быть её кузеном. – Почему? – Это... нечестно, – растерянно выдал Грэхем. – По отношению к кому? – Ко мне. – А ко мне – нет? – С чего бы это? – Думаешь, так приятно было слушать о мальчике, мастере лэйка, которого мне никогда, как своих ушей не видать, потому что я урод, да ещё и не девушка, в принципе? Приятно думать о том, как вы с ней трахались и в какой позе? Что она говорила до, во время и после. Уверен, что теперь ты неизбежно будешь сравнивать меня с ней, и не факт, что в мою пользу. Но не в сравнении дело, а в том, что... Что... Я не знаю, – обреченно выдохнул Рэне, запустив пальцы в шевелюру. – Знаешь, до последнего надеялся, что ошибся, и это будет не Альба, а кто-то другой. Но она и после смерти не даёт мне покоя. – Вы не ладили? – Нет. – Поэтому тебя не было на похоронах? – Наши семьи не общаются. Мои родители лелеяли надежду воспитать меня примерным членом общества, потому решили оградить от общения Альбой. Но и того, что произошло за время нашего взаимодействия, мне хватило за глаза. «– Тебе четырнадцать? Надо же... Никогда бы не подумала. По-моему, большинство мальчишек в этом возрасте выглядит жалко. Да что за примером далеко ходить? Мой кузен твой ровесник, а выглядит отвратительно. – Неужели? Смешок. Всё-таки комплименты приятны всем, даже тем, кто настолько самовлюблен. Особенно, им. – Да-да. – Третий раз занимаемся сексом, а ты только сейчас решила задать вопрос относительно моего возраста. – Я не любопытна. В тишине чиркает зажигалка. Сигаретный поцелуй. От кончика одной вспыхивает другая. Форс затягивается, Альба тоже. Простыни скручены в жгут, одеяло валяется на полу. Только что на этой кровати двое действительно занимались сексом, а теперь решили сделать перекур и занять время необременительным трёпом. – Значит, у тебя есть кузен? – Имеется в наличии. – И что собой представляет? – Страшное, худое, бледное, рыжее чудовище, на которое смотреть противно, а общаться – ещё противнее. Знаешь, он такой... Слишком правильный. В этом возрасте ведь нормально думать о сексе и всё такое. – Более чем. Он не думает? – Что ты. Стесняшка. – И никто не хочет раскрепостить? – Да кому он нужен? На него только идиот посмотрит. И то, скорее, посмеётся, чем возбудится. – Даже страшненькая девственница? – А он у нас по мальчикам. Он сам – страшненькая девственница, которая никому ни за что не даст. Видите ли, он мечтает по любви впервые отдаться, а не с первым встречным перепихнуться. Хотя, в его случае – счастье, если ему это хоть кто-нибудь предложит. Там не о любви думать надо, а о том, что с ответом на предложение затягивать не стоит, иначе вообще можно навсегда в одиночестве остаться. – Да ладно. Может у кого и перемкнёт. – После долгого воздержания, ага... Слушай, почему мы обсуждаем моего братца, вместо того, чтобы заняться более приятными вещами? – лукавая улыбка на сочных, полных губах. – Быть может, что-нибудь поинтереснее придумаем?». Грэхем снова посмотрел на Эллингтона, который в этот момент походил на ребёнка, у которого отобрали игрушку и разбили её вдребезги. Но не у богатого ребёнка, который всего в достатке имеет, а у мальчишки, который долго собирал деньги, откладывая понемногу, экономя на завтраках, обедах и ужинах. Вот он купил её, и... тут же потерял. Так же выглядел и Рэне, только он не рыдал, а просто сидел, зажав уши ладонями. Наверное, не хотел слышать то, что скажет одноклассник в этот момент. Форс ничего не мог сказать. У него в голове сейчас была совсем не та мысль, которая должна была появиться после такого разговора. Грэхем с головой провалился в собственные воспоминания, вспоминал разговоры, смешки, какие-то ехидные замечания мисс Уолкер, которые она отпускала в адрес кузена с завидным постоянством. Странно, что за время общения с Альбой, он никогда не сталкивался с Рэне. Хотя... Эллингтон сам сказал, что семьи не общались, значит, и в компании кузины Рэне точно не мог оказаться. В то время он был слишком правильным, слишком хорошим и благопристойным. Теперь многое прояснилось, но... От этого почему-то не стало легче. Он лишь пришел к выводу, что столько лет был совершенно слепым, не понимая очевидного. Стоило только на секунду остановиться и сопоставить некоторые факты. Кривые рисунки. А ещё он поёт. Нет, голос действительно хороший, но внешний вид... И вообще. Заговорить с кем-то посторонним для него – проблема века. Стеснительный такой, что даже смешно становится. Чтобы кому-то «привет» сказать, будет полчаса собираться. Раньше конным спортом занимался, медальки какие-то таскал домой. Наверное, к взрослой жизни готовился. Может, повезёт, да тоже на ком-нибудь поскачет. Вздрагивает, когда к нему прикасаешься. Чужих прикосновений чурается. Не боится, но они ему вроде как неприятны. Всё то же стремление сохранить себя в чистоте для человека, которого полюбит. Хуже девицы, честное слово. Да, конечно, характеристика, в целом, была достаточно расплывчатая, но вместе с тем слишком много совпадений с Эллингтоном. И его мазня, не имеющая ничего общего с настоящим искусством живописи, и красивый голос, и навыки в конном спорте. Даже самая противная в плане характера лошадь прониклась и подчинилась, признав Рэне своим хозяином. Мурашки под пальцами, когда ладонь скользила по телу, неумелый отклик на поцелуй, и попытки отстраниться, когда Форс прижимал нового ученика к себе в душевой. Странно, почему Грэхем тогда не подумал о подобном объяснении стеснительности? Почему решил назвать бревном? Наверное, всё упиралось в то, что он тогда придерживался того же мнения, что и Альба, посмеиваясь не втихую, а достаточно громко над теми, кто жил по иным правилам, не гонясь за удовольствиями. Эллингтон попал в академию невинным мальчиком, а потом... Кто его знает, тот поцелуй и разговор в душе так сказался, или ещё что-то, но он целенаправленно уничтожил свою чистоту. Теперь уже у всех на устах были его похождения. И слышно было, что Рэне Эллингтон не застенчивый девственник, а шлюха. Красивая, элитная, породистая шлюха. Наивность сдохла, её всё-таки убили. И приветствие Форс тоже вспомнил, когда они находились в классе тет-а-тет. Когда Рэне с ним поздоровался, а он не ответил. Нужно было что-то сказать, но он продолжал молчать, а в голове четко вырисовывалась только одна мысль. Разве Эллингтон страшный? Да вовсе нет. Видимо, именно по этой причине и не смог сразу сопоставить один к одному. К тому же, фамилии разные. Кузен Альбы мог быть каким угодно, но не таким, как Рэне, если бы его портрет составлялся по описаниям девушки. Её представление о нём даже близко с действительностью не стояло. «Идиот, – подумал Грэхем. – Какой я идиот». – Хорошо, что мы встретились сегодня за пределами академии, – произнес Эллингтон. – И здорово, что правда вылезла наружу так рано, а не лет через пять. Нет, это, правда, потрясающе. – В твоей голове опять возник гениальный план? – Да. – И какой? Сильно маразмом отдаёт или жить можно? – Полагаю, что в свете последних событий мне всё-таки лучше покинуть «Вестон». – Зачем? – По-моему, очевидно. – Тебе – да, мне – нет. – Потому что мы друг другу напоминаем о моей кузине. Я тебе внешним видом, ты мне... Просто теперь, глядя на тебя, я буду вспоминать те годы своей жизни, а их вряд ли можно назвать самыми счастливыми. На этом фундаменте крепкие отношения не построить. Если уж один раз они развалились, значит... – Она умерла, – произнес Форс. – Я знаю. – Её больше нет. – Но есть я. Как призрак прошлого. Пока я был просто каким-то среднестатистическим человеком, общаться нам было гораздо проще. Теперь, когда ты знаешь, что Альба – моя кузина, а я в курсе твоих отношений с ней, нам вряд ли будет легко. – А жизнь вообще штука тяжелая, – вздохнул Грэхем. – Облегчим её друг другу? – Каким образом? – Ты сам знаешь ответ. – Ты сваливаешь из «Вестона» и теряешься из вида навсегда? – Да. – Вроде как навсегда. Но через пару лет мы встречаемся и сходим друг по другу с ума? Снова на мгновение сближаемся, а после – отторгаем то, что создали. Рушим, убегаем. Так, что ли? – Нет. – И ты, правда, веришь, что получится сбежать? – От кого? – От меня, наверное, получится. Но от себя-то никуда не денешься. – Ты сам сказал сегодня главные слова. – Это какие? – Сейчас же я смотрю на тебя, но почему-то постоянно вижу её, – процитировал Рэне. – И кто кого пытается обмануть? Кто от кого хочет сбежать? Если честно, я запутался. Мне вообще везёт на грабли напарываться. – Наступать, – машинально поправил Форс. – Наступают другие, а я напарываюсь, – со вздохом произнес Эллингтон. – Со всей дури, на эту хрень металлическую. – Зубцы. – На них. И до крови. Больно, чёрт побери, – произнес, подняв глаза на собеседника. – Вроде бы это уже вошло в привычку, стало стандартным ритуалом, а всё равно больно. Так каждый раз, ничего не меняется. – А теперь изменится. – С чего бы? – Если ты ещё не понял, я не любил твою сестру. – Я понял. – Не хочу говорить о ней плохо, на самом деле. В каких-то моментах мне с ней было хорошо. В каких-то, не очень. Вообще-то я уже рассказывал тебе об этом, но раз уж зашёл разговор, то не могу умолчать. Три года моей жизни прошли в постоянном напряжении по вине твоей сестры. Я искренне хотел, чтобы у неё всё наладилось, но одного моего желания явно не хватало для перемен. Кроме того, я уже говорил тебе, что ты совсем на неё не похож, если не считать цвет ваших волос. Но волосы – дело второстепенное. – Но это всё равно нечестно. – Что именно? – По отношению к ней, – ответил Рэне. – Вы никогда не делили меня между собой. – Знаю, но всё равно неуютно. Сначала ты с ней, потом со мной. – К ней я сейчас не хочу. – Придурок, – заметил Эллингтон. – К ней и не нужно. Просто это как-то страшно глупо. Мы же оба принадлежим к одной семье. И Альба, и я. – Я не встречаюсь с обоими одновременно. С ней я провёл в любовных отношениях всего два месяца, остальное – уже не любовь. Ты для меня важнее. – Ага. – Рэне... – Да? – Посмотри на меня, – попросил Грэхем. – Зачем? – Минутка литературных чтений, – произнес Форс с торжественными нотами в голосе. Ты говоришь, что нет любви во мне. Но разве я, ведя войну с тобою, Не на твоей воюю стороне И не сдаю оружия без боя? Вступал ли я в союз с твоим врагом, Люблю ли тех, кого ты ненавидишь? И разве не виню себя кругом, Когда меня напрасно ты обидишь? Какой заслугой я горжусь своей, Чтобы считать позором униженье? Твой грех мне добродетели милей, Мой приговор - ресниц твоих движенье. В твоей вражде понятно мне одно: Ты любишь зрячих, - я ослеп давно. – Отношения, ознаменованные сонетами Шекспира, – засмеялся Эллингтон. – Тебе есть, что мне ответить? – Разумеется. – Тогда я весь внимание, – улыбнулся Грэхем. – Мои глаза в тебя не влюблены, - Они твои пороки видят ясно. А сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно. Ушей твоя не услаждает речь. Твой голос, взор и рук твоих касанье, Прельщая, не могли меня увлечь На праздник слуха, зренья, осязанья. И все же внешним чувствам не дано - Ни всем пяти, ни каждому отдельно - Уверить сердце бедное одно, Что это рабство для него смертельно. В своем несчастье одному я рад, Что ты - мой грех и ты - мой вечный ад. Рэне замолчал и внимательно посмотрел на Грэхема. Ждал, что же Форс скажет в ответ на этот сонет, который сам собой всплыл в голове, даже особых усилий прикладывать не пришлось. – Дай мне руку, – попросил Грэхем. Эллингтон протянул ему ладонь. Форс наклонился немного вперёд, прижавшись лбом к чужому лбу, и несколько секунд сидел так, просто чувствуя близость другого человека. – Если сейчас решишь убежать, знай, что вернуться уже не сможешь, – прошептал тихо. – Понимаю, что достаточно самонадеянно ставить перед тобой такие условия, но всё равно возьму на себя ответственность. Ты, наверняка, думаешь, что всё дело в сексе. Да? Можешь не отвечать, я и сам знаю, что ты так думаешь. Но это совсем не главное. Если бы он стоял на первом месте, я бы даже ни о чем не беспокоился. В конце концов, прости за грубость, какая разница, в кого совать член. Никакой же разницы. Хоть в кузена бывшей девушки, хоть в кого-то постороннего, не имеющего никакого отношения к вашей семье. Это не играло бы никакой роли. Соглашусь, что ситуация получилась неприятная, и в какой-то мере – гадкая. И я сегодня вёл себя до ужаса странно в самом начале, когда ты меня собирался поцеловать. Это, однозначно, было глупо... Понимаешь? – Что я должен был понять? Что тебе не всё равно, в кого совать свой член? – усмехнулся Рэне. – Нет же. – А, то есть тебе всё равно? – Эллингтон, паскуда такая, весь пафос в моей речи загубил. – Ты сам начал. – Я хотел сказать, что отношения не строятся только на сексе. В них явно что-то большее заложено. И, если ты согласен взять на себя ответственность, хочешь избавиться от призраков прошлого и готов взять в напарники по борьбе с этими призраками такого раздолбая, как я, пожми мою руку. – Ты снова предлагаешь мне встречаться? – В прошлый раз ты мне отказал, смею напомнить. – Что ж с тобой делать, Форс? – прищурился Эллингтон. – Любить и обожать, – засмеялся Грэхем, чувствуя прикосновение чужой ладони к своей. – Люблю. Обожаю. Уже, – тихо ответили ему, немного наклоняя голову вбок и касаясь краешка его губ. На сей раз Форс не стал метаться в сторону, а прикрыл глаза и наслаждался мимолетным прикосновением. Немного повернул голову. Губы встретились в мягком поцелуе без болезненной страсти, лихорадочного желания. В поцелуе, ставшем олицетворением нежности, заботы и любви.