минхо
29 января 2021 г., 17:54
Больше всего маленький Джисон боится грозы. Когда первые капли дождя бомбардируют крышу их неказистого лесного домика, нарастая, он, тут же проснувшись, в страхе поджимает к животу колени. В его комнатке мало пространства – старенькая лампада греет мягким светом лишь изголовье кровати, потертую Библию на прикроватной тумбочке, несколько страниц которой он обязательно прочитывал, прежде чем отойти ко сну. Когда Джисон открывает глаза, на стенах пляшут страшно-кривые тени, и оттого он натягивает одеяло до макушки, прячась – как он думал – в единственном безопасном месте. Тут-то его точно никто не достанет.
Дождь стучит в окна незванно и безжалостно: тонкие стекла дребезжат от каждого удара, и через мелкие дыры в раме, кое-как заделанные ватой и тряпками, по стенам стекают ручейки холодной воды. Джисон закрывает уши ладонями и дышит часто-часто, боясь высунуть хоть какую часть тела – просто чтобы проделать небольшую складку-отверстие для воздуха.
В конце концов он начинает задыхаться и все-таки опускает краешек одеяла, не забыв, конечно, хорошенько зажмуриться.
Первый раскат грома заставляет его подпрыгнуть прямо на кровати. Джисон противно, по-детски визгливо кричит и моментально закрывает рот потной ладошкой: если отец услышит – до вечера будет шутливо издеваться, обзывая девчонкой. Джисон еще ни разу не давал слабину при нем: учился стрелять из арбалета, взятый на слабо – карабкался по деревьям вблизи улья, помогал ему обрабатывать дерево для будущей мебели. Джисон – идеальный сын, настоящий мужчина, потенциальный охотник, и все бы в нем было идеально, не будь этого дурацкого страха перед стихией.
От второго раската – более громкого, продолжительного – он падает на пол, больно ударяясь копчиком, и не выдерживает: мчится к двери, прямиком в соседнюю комнату, чтобы прикрыть слабость нехваткой родительской любви. Он даже не догадывается, что мама давно знает о его фобии.
Когда Джисон видит застеленную, никем не тронутую с утра постель, он явственно понимает: к его главному страху прибавился еще один.
Больше всего маленький Джисон боится остаться в одиночестве.
У него загнанно бьется сердце размером с кулачок – Джисон думает, что то сейчас выскочит из груди, и потому сжимает поверх сорочку. Он пулей вылетает к лестнице на первый этаж, собирая голыми пятками оставленные крошки и крупинки земли.
– Мама? – зовет он голосом, переходящим в плач, и за это кусает свою нижнюю губу: мужчины не плачут. – Папа?..
Звук хлопнувшей двери дарит ему надежду – и та иссякает пламенем церковной свечки, встретившей сквозняк: в дом мог пробраться кто угодно. Такого никогда не случалось, но родители предупреждали его, что это вполне возможно. И если прежде, чем дверь отворится, Джисон не услышит заветных четырех постукиваний с паузой посередине – он должен закрыть дверь на щеколду, достать серебряный кинжал и спрятаться под кроватью, вышептывая молитвы.
Джисону десять лет, но в мире, в котором он родился, дети взрослеют слишком рано.
Он останавливается посреди лестницы, крупно вздрагивая: у него нет с собой оружия, и все молитвы от тревоги вылетели из головы – он как на ладони, слабый, беззащитный и уязвимый. Джисон снова прикрывает рот, в этот раз – чтобы сделать дыхание тише, и прислушивается к чужим шагам – быстрым, резким, нерасторопным: кто-то не планировал остаться незамеченным. Незваные гости не принюхивались, не двигались в сторону второго этажа – туда, где было тепло и пахло человеческим детенышем; они, кажется, даже и не пытались выслеживать, попросту хозяйничая в доме.
И в момент, когда Джисон уверяет себя, что это наверняка грабители, взволнованный голос мамы заставляет его облегченно выдохнуть:
– С ним точно все будет в порядке?
– Я не знаю, – отвечает отец, чиркая спичкой. Даже отсюда Джисон чувствует запах крепкого табака – и несдержанно чихает. – Я ничего не знаю, Соен.
Он спускается с лестницы и выходит в свет зажженных ламп: родители, насквозь промокшие, притащившие грязь и болотную тину, серые и взъерошенные, виновато смотрели на него, загораживая дверь в чулан. Джисон замечает, что отцовские стрелы, торчащие из-за спины, чистые и в полном составе: в сегодняшней вылазке он ими не воспользовался.
– Почему вы не постучали? – ощущая, как слезы позорно собираются в глазах, Джисон специально шепчет, лишь бы не выдать себя.
И тогда мама подходит к нему, садясь на колени, и продрогшей рукой гладит по волосам, силясь улыбнуться.
– Прости, малыш, мы думали, что ты уже спишь.
Отец выпускает очередной клуб крепленого дыма, и Джисон понимает: они оба напуганы не меньше, но дело далеко не в грозе.
***
В доме происходило что-то странное. Джисон теперь каждый день проводил время с кем-то из родителей: они перестали охотиться вместе. Чаще всего он помогал маме по дому, выполнял ее мелкие поручения во дворе, позабыв о собственных тренировках и священных текстах, которые должен был выучить наизусть. «У тебя вся жизнь впереди. Еще успеешь настреляться», – когда он поделился своими опасениями, что вырастет не охотником, а образцовой кухаркой, Соен рассмеялась и принялась успокаивать его, попутно нарезая овощи. Вот она – жизнь обычного деревенского сорванца. Без бурь и потрясений. С любящей семьей, которая избавляла мир не от нечисти, а от надоедливых сорняков у себя на грядках. Джисон, непривыкший, дереализованный, наивно представлял, будто отец возвращался не с рискового налета на предполагаемое логово кровососов, а с ярмарки, полей, лесопилки – откуда угодно, где потребовались бы его золотые руки. Подобный расклад веселил его ровно до того момента, пока отец не вернулся домой раненым. – Всего лишь стекло, – отмахивается он, перебинтовывая руку, и Джисон в унисон с мамой облегченно выдыхает. Никто не знал, чем все закончилось бы, окажись это укус. С той самой ночи родители запретили ему заходить в чулан. Даже близко подбираться к двери и тем более – пытаться рассмотреть что-то в замочную скважину. Джисон, будучи воспитанным, послушным сыном, обходил злополучную комнату за километр, боясь невзначай скосить глаза. – Куда делась та противная курица с оторванным пальцем? – подбрасывая семена в курятник, спрашивает Джисон одним ранним утром. Он бегло пересчитывает каждого пернатого – именно на них его учили считать – и с удивлением обнаруживает, что не хватает как минимум пяти голов. – Ее загрызли дворовые коты, – подумав немного, отвечает мама, как-то разом погрустнев. Он решает больше не докучать ее глупыми вопросами. Но прежде всего Джисон оставался ребенком. Родители допустили фатальную ошибку, сочтя, что с детским любопытством можно не вести отдельный разговор – или слепо поверив, будто Джисон сможет его самостоятельно подавить. Чем чаще скрипела дверь, ведущая в чулан, тем сильнее мальчику хотелось узнать, что за ней скрывается. Как известно, всякому терпению рано или поздно приходит конец. В первый раз Джисон не рискует долгожданно пробраться в комнату: дождавшись, когда мама начнет готовить ужин, он крадучись покидает кухню, решив для начала просто подслушать. Он знал каждую скрипящую половицу в этом доме и потому не издал ни единого постороннего звука. Когда Джисон наклонился и аккуратно приложился ухом вблизи дверной ручки, то не услышал ничего, кроме пульсации в висках: до того волнительно и азартно. – Джисон-и, почисти лук! От громкого голоса мамы Джисон пугается и, не удержавшись, роняет задницу на паркет. Привлеченная шумом, та выходит в коридор и, опасно закинув полотенце на плечо, тянет его за ухо, отгоняя от чулана. – Джисон! Что тебе было сказано? – Не ходить… туда… – И что в этих словах непонятного, Джисон? – мама складывает руки, точно молится, черты ее лица смягчаются при виде стыдливо опущенной головы. – Пожалуйста, Джисон-и, по-хорошему прошу: не ходи в чулан. Мы все объясним тебе, когда… – она осекается, – когда придет время. Но пока – держись подальше от этой комнаты. И Джисон честно ждет, когда придет то самое время. А когда уличные коты «сгрызают» третью партию куриц, купленных на местном рынке, понимает, что больше ждать не может. Соен плотнее кутает тонкую шею вязаным шарфом и, прихватив дорожный мешок, просит Джисона оставаться умничкой: она ненадолго уйдет в город за недостающими к супу продуктами, а как только вернется – обязательно выдаст какую-нибудь сладость, если тот начистит картошки. Джисон демонстративно берет маленький кухонный нож, кивая, но вместо того, чтобы приняться за клубни, прячет его в карман. Стоит входной двери со знакомым хлопком закрыться, Джисон отсчитывает в голове несколько секунд и, растаяв, спешит в коридор. Ключ от чулана, который родители так старательно прятали за шкафом, он нащупывает с первого раза. Ему остается только повернуть и толкнуть дверь вперед. Джисон трет потные ладошки так часто и усердно, что на коже собираются вытянутые комки грязи. Сначала он не понимает, что за мерзкий клокочущий голос визжит в его черепной коробке, норовя подорвать – и только потом до него доходит, что то был голос совести. Вжатой в угол, запуганной ребячьим интересом, но далеко не забытой. Родители каждый день рисковали своими жизнями ради него, а он не может выполнить такой банальной просьбы – не совать нос, куда не просят. Но отец учил его не сдаваться. Ключ уже вставлен, подушечки крепко придерживают конец – дороги назад нет. Еще один день под гнетом недомолвок, и Джисон точно не выдержит. От спертого запаха лежалой пыли и гнильцы он задерживает дыхание, борясь с приступом тошноты. Сквозь узкую щелку видно только самодельные стеллажи, забитые банками и неиспользованной утварью, и воздух, подернутый витающими частичками пуха. Джисон долго жмется и не решается зайти, психует, встает на цыпочки и аккуратно, лишь бы не выронить, достает свечку из настенного канделябра. Несколько капель раскаленного воска прокатываются по его плотно сжатым пальцам – Джисон тихонько скулит и, не зная никаких отменных ругательств, плюется невинным «Айщ!». Он решительно толкает дверь – и тут же натыкается на хлюпающую преграду. Позже он узнает, что прокатил по полу дохлую курицу. Проделанного отверстия оказывается достаточно, чтобы его по-мальчишески худое, угловатое тело забралось в треклятый чулан. Язычок пламени задрожал, качнулся в почти полную горизонталь, и с минуту Джисон не то чтобы не шевелился – практически не дышал. Где-то спереди послышалось шуршание – то ли ногами, то ли одеждой; Джисон безвольно ахнул, и свеча от такого чуть было не потухла снова. – Привет? – неуверенно промямлил он и отошел на шаг в сторону, припадая плечом к кусочку голой стены. – Ты кто такой? В углу чулана, среди свернутых прелых тряпок и давно забытых игрушек, свернулся незнакомый мальчик. В скудном освещении Джисон смог разобрать только длинную, едва прикрывающую острые коленки рубаху, заляпанную чем-то, и тень, отбрасываемую вздернутой верхней губой. Большие, темные – все равно что два уголька – глаза смотрели на него долго, неотрывно, непроницаемо – Джисону, такому впечатлительному и нервному, когда дело касалось зрительных контактов, этот взгляд не понравился. Как у голодного, пойманного в ловушку зверька. Он еще не смекал, насколько точным было это нелепое сравнение. Тот молча пялится, не двигаясь, Джисон готов поклясться – и не дышит вовсе. Становится не по себе. Он переминается с ноги на ногу, морщится, перекладывая свечку из одной руки в другую, разлепляет кожу сквозь неприятное стягивающее покалывание. – Ты, это… – шмыгает носом, задумавшись. – Ты как сюда попал вообще? «Мои родители держат тебя в заложниках?», – так и проседает в груди неозвученным. Наверное, это не то, с чего стоило бы начать знакомство. Мальчишка притягивает голые ноги ближе, обхватывает их – из широких, болтающихся рукавов показались его маленькие детские пальчики. Если поначалу Джисон думал, что они ровесники, то, сместив угол света, неожиданно заключил, что тот будет помладше. Наверное. Это не точно. Джисон видел других детей лишь пару раз – случайно, мельком, когда бродил с мамой по рынку в соседнем городишке. То были маленькие злые карманники, покушавшиеся на серебряники важных, опрятных господ. – Слушай, а тебе сколько лет? И снова – красноречивая тишина. Джисон начинал потихоньку выходить из себя. – Я, может, и не выгляжу внушительно, но я умею драться. А ты сидишь в моем доме и… – Я не знаю. Слабо и невесомо – точно просочившийся по полу сквозняк, лизнувший щиколотки. Был ли это ответ на первый вопрос, на второй, третий, или на все разом – Джисон не знал: он вмиг стушевался, стыдливо сгорбился, когда незнакомый мальчик прикрыл веки и уронил взгляд на пол, на узкую полоску света, отбрасываемую приоткрытой дверью. Отголосок свободы. Джисон, увлеченно благодаривший Бога за то, что прекратил пытку упрямым молчанием, этого не приметил. Он весь – зажатый, взъерошенный, как птенец, такой жалкий и болезненно худой, что кулаки разом перестали чесаться. Джисон прикусил губу. Скорее всего, родители подобрали сироту, каких было полным-полно в городе: эти не задумывались, кто чей сын, брат или отец, когда впивались клыками в теплые, податливые шеи. А он тут разводит шумиху. Трясет своей свечкой и запугивает пуще. Стало так тошно и противно от себя, что в глазах защипало. – Эй… И тогда Джисон, нерешительно сделав шаг, опустился на корточки – так, чтобы находиться примерно на одном уровне с лицом напротив. Привыкая и позволяя привыкнуть. Показывая, что не представляет угрозы – такой же маленький и безоружный. Во всяком случае, так объяснял ему отец в свое время, когда их охотничья собака угодила в капкан посреди леса и рычала на каждого, кто пытался подойти и помочь. – А имя свое знаешь? Собаку по итогу пришлось пристрелить: железные клешни раздробили кость, отломки задели крупные сосуды – та потеряла много крови. Но мальчик перед ним не оброс шерстью, не сидит на четырех лапах – он в целостности и сохранности, пусть и бледный, как лунный диск по ночам, исхудалый – щеки впали, как у обезвоженного старика. – Минхо. С ужасно взрослыми, осознанными и безразличными глазами, смотрящими сквозь него. – Джисон, – и он протягивает руку, чтобы скрепить знакомство чисто мужицким рукопожатием. Минхо тревожно смотрит на чужую ладонь, на пухлые щеки Джисона, затем снова – на его ладонь. Это был первый раз, когда Джисон определил на его лице хоть какую-то эмоцию. Пусть и… такую неоднозначную. – Чего замер? – по-доброму усмехается. – Дай мне свою руку. Что, никогда с мужиками не здоровался?.. Минхо моргает несколько раз, приходя в себя, нервно шарит вокруг и все-таки сдается. Когда Джисон подхватывает и сжимает его крошечную ладошку, то ахает оттого, какая она холодная и мокрая. Их первое рукопожатие именно такое – скользкое, коматозное и слегка неловкое. – Я, правда, не знаю, почему родители выделили тебе эту комнату, – Джисон задумчиво почесал свежий комариный укус за плечом и принюхался. Пахло здесь действительно смрадно, словно все заготовки полопались от плесени и скопившихся газов. – Тебе бы помыться и поесть нормально. Я поговорю с ними. Ты, главное, дождись… не скучай там… На самом деле, мне нельзя здесь находиться, но знаешь… Я не жалею? В смысле, ты сидишь здесь, совсем один, в темноте, а я там тоже – один… но не в темноте. Мы могли бы подружиться, как думаешь? Мы что-то типа братьев теперь, понимаешь? От сухого молчания, чуждого, непривычного, у Джисона конкретно сдали тормоза: он говорил без умолку, постоянно трогал себя за вспотевший затылок и смеялся, бегло поглядывая на безучастного Минхо. Тот продолжал изучать его этим своим странным, апатичным, ничего не выражающим взглядом – так, как смотрят люди, лишенные детства. Джисону этого не понять: вот он, здесь и сейчас, даже не полторашка, мир – как на ладони, ходи да исследуй, пробуй, щупай, ошибайся – никто не считает твои попытки. Чулан – это временное: когда родители осознают, какую глупость совершили, и выпустят, наконец, Минхо на волю, Джисон-то им точно займется. Они облазят все деревья, настроят кучу шалашей, подстрелят всех жирных диких уток, кучкующихся на лесной поляне. Разделят детство на двоих как спелое, медово-сладкое яблоко. Джисон не боялся ответственности: он нес ее каждый день, пока кормил птиц в курятнике, убирался на кухне, отмывал отцовские стрелы, стругал овощи и перечитывал послания апостолов. Но ответственность за другого человека, его годы, воспоминания, засевшую в зрачках грусть, выхолощенную непонятными для Джисона причинами, – совсем иного рода, более зрелая и сложная, почти неподъемная – не для его тощих, несформированных плеч. Но Джисон водружает ее с особым мазохистским удовольствием, когда поднимается на ноги и отряхивается, бойко спрашивая: – Хочешь поесть? Я могу быстренько метнуться за хлебом, пока мама не пришла. Минхо непонимающе хмурится. – Но меня ведь кормили недавно, – и неопределенно указывает куда-то в угол, затянутый кромешной тенью и паутиной. Джисон посчитал, что тот имеет в виду заготовки на зиму. Каков негодник. – Ладно, как знаешь. Я тогда пойду? – он поджимает губы, когда, жестикулируя, случайно обжигается о пламя свечи, и тут же принимается активно фукать. – Дождись меня, Минхо. Я пока не понимаю, что к чему, но я со всем обязательно разберусь. Ты не пропадешь. И, прикрывая за собой дверь, Джисон готов поспорить, что напоследок Минхо инстинктивно потянулся за ним, и во взгляде его читалось: «Не оставляй меня одного». Джисон и не оставит: он пообещал вернуться как можно скорее. А свои слова он привык сдерживать. Он видит, что его ладонь испачкана чем-то грязно-кирпичным и вонючим, когда прячет ключ за шкаф. В этот момент из прихожей доносится запыхавшийся голос мамы, и Джисон, струхнув, замер на месте. Совсем забыл про картошку.***
О Минхо в этот же день он не говорит. И на следующий – тоже. Отец, вызванный письмами от товарищей в другой город, не появлялся дома около трех суток. Пусть мама и была предупреждена, вся она как на иголках: одно дело прикрывать спину, другое – томиться в неведении за десятками километров и делать вид, будто все в порядке. Каждую ночь Джисон ложился спать рядышком и обнимал дрожащую от сдавленных рыданий спину, тычась носом в густые, длинные, пропитавшиеся садовыми розами волосы. Ему все еще десять, проницательность – не его конек и никогда им не будет, но даже несмотря на это Джисон понимает, что с разговорами о чулане стоит повременить. Отец возвращается целым и невредимым, и вместе с ним, несмотря на реальный закат августа, на пороге появляется ранняя весна. Она витает в воздухе собранным букетом отцветающих ромашек, горячими, ароматными пирогами, шелестящими складками юбки, которую Соен надела спустя несколько лет пыльных дорожных штанов. Джисон носится по комнатам, как угорелый, и его щеки – тайнички для орехов, как любила называть их мама – болят от широкой, искренней улыбки и озорного смеха. Отец выстрогал арбалет – как раз для его тщедушных ручонок. Личный арбалет. Разглядывая витиеватую резьбу, Джисон первым делом хочет показать его Минхо и пойти стрелять вместе с ним по лягушкам. Минхо, наверное, никогда не стрелял – Джисону хочется покичиться своим метким глазом. У него не было возможности заглянуть в чулан снова, но всякий раз, когда мама ненадолго выходила во двор, он ободряюще стучал по двери и приглушенно говорил в замочную скважину, что скоро все наладится. Джисон его не забыл. Тоскливое молчание в ответ он принимал смиренным согласием. – Почему Минхо не ест с нами? У Соен вздрагивают руки, и тарелка, в которую она накладывала рис, падает на пол, раскалываясь пополам. – Ты ходил в чулан? – под грузным взглядом отца хочется уменьшиться до микроскопических размеров, но Джисон, перестав болтать ногами под столом, лишь застывает каменным изваянием. Как будто проблемы не коснутся его, пройдут мимо, не заметив. – Да, – он напрягает голосовые связки, силясь говорить четко и громко, и у него почти получается. Ради справедливости для Минхо он старается даже смотреть на отца в ответ, гордо вскинув голову. – Ходил. «Неужели я не имею права знать?» Мама подскакивает к нему и принимается лихорадочно щупать, задирать рукава и подол домашней рубахи, осматривать шею и запястья. Ее страх переливается в Джисона с каждым прикосновением: он начинает трястись и хлопать глазами, умоляя объяснить, что не так, и почему папа без конца затягивается, резко отвернувшись. У Соен блестят глаза – она вот-вот заплачет. – Джисон-и, он трогал тебя? Боже, – она притрагивается к его лбу губами, проверяя температуру, и прерывисто выдыхает, отпуская напряжение очень медленно и неохотно. Готовясь принять новый удар, каким бы он ни был. – Я же говорила… Когда ты успел! Джисон-и, тебе нельзя было заходить туда! – Да почему?! Жгучее раздражение захлестнуло нещадной волной: даже теперь, когда его выходка раскрылась, никто не торопился объяснить, почему люди, которых он любил больше жизни, отталкивали его ненужными секретами, за что каждый отцовский жест резал немым осуждением и за какие грехи в их чулане заперли голодного, немытого Минхо. Джисон ни черта не понимал. У Джисона было полное право злиться и требовать. Нежные ветви рук обнимают его, прижимают к груди. Джисон загипнотизированно слушает, как часто бьется мамино сердце. – Минхо – не обычный мальчик, – произносит Соен так, будто читает эпитафию. – Он не человек, Джисон-и. Отец, с грохотом поднявшись из-за стола, вышел докуривать на крыльцо. Раньше, чем обрести первого настоящего друга, он испытал вкус неподдельного предательства. И если существуют переломные моменты, после которых жизнь делится на «до» и «после», то для Джисона такой момент наступил именно тем вечером.
