беги с глазами дьявола

Он выверенным движением натягивает тетиву, проверяет, не скосил ли, и встает в необходимую стойку. Дотошно-внимательный взгляд отца ощутимо мажет меж лопаток – Джисон рефлекторно расправляет плечи, зажимает крюк приклада подмышкой и прикладывается щекой к гребню. Осень подбирается незаметно, бесстыже выливает на небо все оттенки красного, забирается под одежду неприятной прохладой – такой, что не остужала, а заставляла кожу покрыться мурашками. Джисон терпит, ждет, когда мышцы перестанут содрогаться, нагреются и заноют от статичной позы: он ни за что не должен промахнуться. Отец наконец-то выделил на него время и усложнил задачу, подвесив мишень в виде жалкого бревнышка к одному из кленов. – Дыши, – ровно цедит, и Джисон расшифровывает как «Не забывай о дыхании, малец». Это действительно важно. Джисон делает глубокий вдох, затем выдох, а потом по кругу – до тех пор, пока сердцебиение, частое, отвлекающее, не выравнивается, сливаясь с подреберным вакуумом. Он балансирует поджарым, только-только начавшим набирать массу телом, то переваливая вес на носки, то чуть прогибаясь кзади. Арбалет в руках больше не кажется таким тяжелым, как раньше. Пение цикад, шелест прелой травы, дребезжание открытого окна, бьющегося рамой о стену при каждом порыве ветра – все это сливается и в одно мгновение стихает, доносится будто из-под толщи воды. Стрела попала точно в центр бревна, нехило так его качнув. – Молодец, Джисон-и! Он оборачивается и улыбается маме: та стоит рядом с отцом, держит в руках таз с комками мокрой, только что выстиранной колодезной водой одежды. За ней топчется Минхо – все такой же неестественно бледный, худой и флегматичный. Старая джисонова рубаха висит на нем безразмерной тряпкой – в ней он больше похож на пугало. Так было не всегда. Из тех двух лет, что Минхо прожил с ними под одной крышей, на улицу он выходил только последние полгода – вечером, с разрешения и обязательно под чьим-нибудь присмотром. Чаще всего это была Соен. Символично то, что первым делом, оказавшись на сомнительной свободе, Минхо по ее указке покормил куриц – тех самых, что впоследствии обескровил. Минхо вливался в их жизнь мелкой, дрожащей поступью, примерным послушанием, бедной, почти не существующей тактильностью и эскапическим молчанием: порой Джисон, наблюдая за ним со стороны, думал, что тот сейчас не здесь, не с ними – где-то в своем выдуманном мирке, потерянный и нагруженный. И ощущает он реальность по-своему – палитрами запахов, оттенками, дуновениями человеческого тепла, ритмами чужого пульса. Джисон не представлял, что творится в его голове, и никогда не спрашивал, что Минхо помнил о своем детстве. Как бы то ни было, он был очень кроток и без лишних объяснений принимал тот факт, что есть с семьей Хан за одним столом ему запрещено. Как и что-то, что выходило за рамки домашнего скота. Джисон сначала боялся его, потом – напрягался в его присутствии, рассматривая нетактично и всегда – сжимая рукоятку серебряного кинжала, который с тех пор таскал постоянно. Потому что не мог иначе. Вампиры – червоточина общества, монстры, укравшие людскую оболочку, греховно прикрывшиеся ею; они опасны и должны быть убиты прежде, чем убьют невиновных – Джисон рос на этой догме, отец вколачивал ее тренировками и собственным примером, и ему вторила Библия, по-прежнему покоящаяся на прикроватной тумбе. А потом он не смог убить вампирского детеныша, воровавшего скот и ни разу – деревенских. И вместо того, чтобы доверить это дело другим охотникам, на худой конец – заключить мальца в клетку и оставить на произвол судьбы, он совершил непоправимое: привел его в родной дом, поделился одеждой и пищей. Картина мира, созданная им по крупицам и заботливо вложенная в родного сына, осыпалась многовековой фреской. «Но ведь он не напал на меня тогда, хотя мог», – говорило сердце, горячее, живое, еще не покрывшееся камнем от пережитых потерь – сердце, полное надежд. «Но ведь он и не был голоден», – говорил разум, постепенно обрабатывающий и принимающий суровые реалии мира, только начинавший приобретать жесткие охотничьи нотки. – Пойдем, Минхо. Буду учить тебя читать, – говорит Джисон и протягивает руку мальчишке, свернувшемуся калачиком в дальнем углу чулана. Даже несмотря на то, что дверь давным-давно была открыта. Минхо исследовал новый мир так, как исследуют котята, только-только разлепившие глазенки: неловко, медленно передвигаясь, прячась в неожиданных местах, шарахаясь и убегая обратно в укрытие от любого резкого, громкого звука и всегда – принюхиваясь, доверяя разложенному на составляющие воздуху больше, чем заново приобретенному зрению. Слабому и восприимчивому – не такому, как у людей. Джисон исследовал новый мир через Минхо: на таких, как он, отец изо дня в день учил его наводить стрелы. «Мы могли бы подружиться, как думаешь? Мы что-то типа братьев теперь, понимаешь?» Наблюдая за тем, как старательно Минхо вытирает намытую посуду, прежде чем убрать ее в кухонный шкаф, Джисон не уверен, что они смогут сблизиться. Против этого выступало все его естество, человеческая природа, стирающаяся от арбалетного приклада кожа на ладонях – будущие многолетние мозоли, его подспудный страх перед отпрысками ночи – естественный и всеми уясненный, заслуживший прощения. Джисон – тот, кто обласкан солнцем, он несет в этот мир свет, освобождать города и деревни от вампиров – вложенное в его воспитание предназначение. Минхо от солнца умрет, если пробудет под лучами дольше положенного. Умрет он и тогда, когда посягнет впиться клыками в чью-то нежную шею – и вполне вероятно, что от рук самого Джисона. Джисону кажется, что против них – сама судьба, но вот Соен, протягивая мыльной рукой очередную тарелку, несдержанно гладит Минхо по голове и улыбается чисто, ненаигранно, по-доброму, точно перед ней не смерть, заключенная в теле хилого мальчишки, а долгожданный первенец. Ровня Джисону. Минхо – это нестабильность, голодный взгляд, прожигающий исподтишка: кровь куриц поддерживает в нем жизнь, но не поддерживает силы, она невкусна и недостаточна, – но все складывается так, что они оказываются в одинаковых условиях. Если мама однажды назовет Минхо сыном, для Джисона это станет вторым предательским ударом – уже не пробным, не случайным, а точно отправляющим в нокаут. Пока Джисон и его отец лечили ошибки природы оружием, Соен лечила материнской любовью. Той самой, для которой не существует кровного родства. Той, до которой маленький Джисон еще не дорос.

***

– Почему он с нами? Отец горбится, поднимает колючие ветки, пропуская ловкие белые ручонки к гроздьям смородины у самой земли. У Джисона под локтем – плетеная корзинка для переспелых красных ягод, на щеке алеет свежая царапина. Они забрели в самую дальнюю часть сада – туда, где их слова не подхватил бы гуляющий ветер, не донес бы до острого вампирского слуха. Несмотря на то, что Минхо в запертом доме, намывает полы на кухне, а совсем рядышком громко кашеварит Соен. Детское воображение на то и детское, что излишне преувеличивает: в представлении Джисона его хен – он совсем недавно узнал, что, оказывается, у вампиров внешний вид не поспевает за истинным возрастом, – способен был видеть сквозь стены. Отныне он не мылся дольше десяти минут. И называл Минхо хеном только в присутствии мамы, которая прожила в городе чуть дольше и помнила о манерах. Отец равнодушно скидывает с рукава несколько упавших листьев. Затягивается. – Потому что помогает. А когда подрастет – будет помогать еще больше. Джисона такой неоднозначный ответ не устраивает, но он откладывает его в памяти, чтобы рано или поздно вернуться. Еще раз хорошенько обдумать. Жизнь подкидывает ему много всего несуразного, не по годам сложного, бросает в пучину крайностей: от «убивай вампиров» до «всего лишь держи их на расстоянии вытянутой руки». Джисону намного проще думать, что каждое отцовское слово – коробка с двойным дном. – Ты не убил его, потому что он такой же маленький, как я? – выстреливает на удачу и неожиданно попадает в самую сердцевину. Впервые отец смотрит на него так осознанно и прожигающе. И совсем-совсем беззлобно. Тяжелая рука, опустившаяся на макушку, чешет интенсивно, больно шкрябает ногтями. – Ты должен стать сильнее, чем я, Джисон. Решительнее. Сделай так, чтобы мы гордились тобой на небесах. По его запястью стекает кислый сок из раздавленных ягод.

***

Родители выбираются на совместную охоту ранним февральским утром. От разыгравшейся ночью стихии весь дом ходил ходуном, гудело в ржавых трубах; метель пела свою надрывную колыбельную, пока Джисон, сонно наблюдая за вихрями снега, подминал одеяло, формируя кокон. К рассвету все улеглось, сугробы блестели в первых негреющих лучах, птицы прыгали по ледяным веткам, тщетно пытаясь отыскать пищу – точно ничего не произошло, точно настигший буран не сорвал чуть было крышу. У Джисона внутри тоже – тишина, безболезненная вялость, атрофированное нечто, ответственное за чувства. После стольких месяцев нескончаемого напряжения рано или поздно устаешь за что-то – или кого-то – переживать. Наверное, именно через это проходил Минхо. Оплошал, взорвался в кульминации выживания, а когда оказался в безопасном месте, обрел второй дом и неродную мать – растерялся. Слишком много всего. Студеный пол обжигает пятки. Джисон натягивает поверх пижамы отцовский свитер, достающий до середины бедра, шерстяные носки, хлюпает носом и спускается на первый этаж. Пахнет золой, жженой бумагой и древесиной: Минхо только-только вычистил печку и закинул дрова. – Ты сегодня поздно, – Минхо даже не оборачивается, когда разливает чай по кружкам. На нем одна-единственная линялая джисонова кофта, растянутые штаны, стоит он босиком – на него даже смотреть холодно. И говорит он, вторя, бесцветно, ровно, словно выведенный морозом узор на окнах. – Снилось что-то интересное? А, может, эмоции и вовсе были ему чужды. Не в его природе. То, что мертво, не может чувствовать – Джисону не обязательно ходить в местную школу, резать лягушек, выделять их нервы и дергать за них, чтобы это осознать. И если раньше взгляд Минхо, такой абулический, отстраненный, воспринимался последствием скрытой, отменно подавленной угрозы, то теперь Джисону от него становилось грустно. Вряд ли Минхо, отрезанный от жестокого вампирского сообщества, не обделенный животной кровью, хотел вгрызться в руку, которую его ласкала. Просто он не умел подставляться. – Плохо спалось, – подумав немного, отвечает Джисон и садится за стол, тут же складывая на нем локти. Минхо ставит перед ним тарелку с шипящей, только-только снятой с плиты яичницей и зачем-то – две кружки, от которых тянется вкусный шлейф мелиссы и кислого бессмертника. Одну из них он окольцовывает собственными ладонями, большим пальцем ведет по кромке, собирает скопившуюся влагу, будто отогревается. Джисон на это закатывает глаза и палочками разбивает желток, подхватывает вытекшее хлебом. – Тебе не обязательно так делать. Я могу поесть один, не маленький уже. Его замутит, если он сделает пару глотков, и наверняка вывернет, если осушит кружку до победного. Минхо тушуется, глупо хлопает глазами, смотрит сквозь и что-то усиленно складывает в голове. Джисону становится его жаль: наверняка Соен нарекла заботиться о «младшем брате», играть в семью, притворяться обычными людьми – у Минхо не было выбора. Правда, выглядит он так, словно и не хотел выбирать – сам пробовал, щупал, ошибался. Может, Джисону пора наконец перестать рисовать монстра на месте Минхо. – Если хочешь… ну… – он облизывает уголок рта, испачканный желтком, и на одном дыхании выдает: – Ты можешь поесть со мной. В смысле… притащить курицу… и как ты там все это проворачиваешь. Я не против. У Минхо дергаются губы – Джисон замирает в ожидании, нервно сжимает палочки: вот оно. Сейчас улыбнется. Вместо этого Минхо вздыхает, громко, свистяще, слегка перебарщивая. Еще одна привычка, перенятая от людей: вампиры не дышат, пока не вспоминают. Джисон видел, как долго Минхо мог пробыть под водой, когда учил его принимать ванну. – Спасибо, я уже позавтракал. Остатки завтрака обезглавлены, ощипаны и отданы новой охотничьей псине. Примерзшая дверь открывается с трудом, тут же врезается в сугроб, достающий до окна. Джисон поправляет шапку, шмыгает, принимается за лопату: родители вычистили у самого входа, сделали тропинку для себя, от нее сбоку уходили следы до будки и курятника – проделки Минхо, нужно хорошенько постараться, чтобы убраться во всем дворе. Вскоре к нему присоединяется Минхо – в рабочей отцовской куртке, перештопанной, с застрявшими в капюшоне опилками. Он держит лопату голыми руками. Через полчаса Джисон решает сделать перерыв, вгоняет инструмент в сугроб, опирается о черенок и поднимает голову, щурясь и жадно дыша ртом. У него розовые щеки, губы покрыты корочкой от вечного облизывания, лицо обдает сизым облачком тепла на каждом выдохе. У Минхо лицо по-прежнему бледное и – никакого пара. Когда налипший снег не сходит с рабочей части потряхиванием, он убирает его пальцами. – Ты совсем-совсем не чувствуешь холода? Минхо, притаптывая ногой припорошивший тропинку снег, пожимает плечами. – Чувствую, как хрустит. Но это не неприятно, – и голос у него становится таким же скрипучим, как маленькие сугробы под ботинками. – Он же не тает на руке даже. Скорее всего, тело просто подстраивается под температуру. В его жилах не циркулирует горячая кровь. Быть может, у него даже нет сердца – вместо него иссохший комочек чего-то, напоминающего землю. Джисон никогда не убивал вампиров, не знал, что скрыто под их фарфоровой кожей – с виду нежной и тонкой, готовой лопнуть от любого неосторожного движения. Джисон никогда не видел других вампиров – Минхо для него первый. Первый ребенок, заговоривший с ним. Первый хен. В надеждах Соен – первый друг. Во всех существующих смыслах – первый. – Хоть что-нибудь ты чувствуешь? – спрашивает Джисон раньше, чем успевает подумать, и отворачивается в надежде, что сорвавшийся пар проглотит этот дурацкий вопрос. Но его проглатывает Минхо: неспешно приближается, оставив лопату, и протягивает ладонь для рукопожатия. Именно так, как научил его Джисон несколько лет назад. – Тебя – чувствую, – он рассматривает так и не растаявшие снежинки, облепившие его тщедушные пальчики. – Ты воняешь страхом, Джисон. И ничего больше. Ни озорного блеска, ни улыбки – Минхо пытается не облапошить, а возвести мосты – так, как умеет, как никто ему не показывал. Джисон рассматривает его аккуратное, красивое, идеальное лицо, не обезображенное подростковыми прыщами и пушком над верхней губой, все такой же вздернутой, а затем ниже – куртку с этими безобразными дырами на месте заклепок. Сочетание несочетаемого. Он может сейчас отнять его жизнь так же просто, как откинуть в сторону снег лопатой. Но он протягивает руку, а Джисон остервенело освобождает свою от перчатки. У Минхо ладонь холоднее, чем кусок льда, валяющийся под водосборником. Их второе рукопожатие становится ключом к замку, который заботливо повесили на память защитные механизмы: Джисон разом вспоминает и чулан, и дохлую курицу, и свернувшуюся кровь на ладони, и чужие острые коленки, кое-как прикрытые рубахой, и главное – обещания, сдержанные и отложенные, которые он дал не только Минхо, но и самому себе.

***

– Когда закончите – сложите все в сарай, – отец кивает и, отряхнув руки от прилипших опилок, уходит обратно в дом. Дождь противно моросит, копится за шиворотом мнимым потом. Пасмурный день – такой невесёлый для того, чтобы заготавливать дрова на зиму, но идеальный для Минхо: небесное светило не поджарит его до хрустящей корочки – он пробудет на улице как можно дольше. Дай Бог им повезет, и они расправятся со всеми деревьями, поваленными непогодой, к ужину. Джисон смахивает со лба соленые капли, хмурится, часто дышит, одним точным махом засаживает топор в накренившийся пень. Поленья кажутся бесконечными, мышцы ноют знатно, очень хочется пить, но он терпит, не без удовольствия посматривая в сторону растущей горки. Минхо набирает в охапку несколько и скрывается в сарае; подолы его широких штанов забавно бьются друг об друга. Когда он возвращается, Джисон ловит его взгляд и кивает, мол, твоя очередь. Сложно сказать, что поменялось между ними. Менялся, скорее, сам Джисон – так, как постепенно, год за годом, стачивался прибрежный камень, на который без конца обрушивались волны. Минхо – не волна, а прилившие водоросли: он иссохнет под солнцем так же, превратится в мерзкие зелёные нитки, – но обстоятельства, выбросившие его на берег, подобны цунами. Бесконтрольные и разрушительные. – Хён, когда будешь замахиваться – не отправь ненароком топор в лес, – отшучивается Джисон, стягивая через ворот кофту и оставаясь в одной майке – заношенной, с желтыми пятнами у подмышек. Рельефы его тела, высеченные зарядкой, стрельбой, хозяйскими поручениями, ощутимо проступали через ткань: Джисон, загоревшийся идеей стать сильнее, порядком уставший от своей скудной выносливости, по утрам вертелся у зеркала, отмечая каждое изменение. То, какими широкими становятся плечи. Как выпячиваются кубики прямых мышц, зажатые перемычками. Как проступают четырехглавые бедер и икроножные. Для четырнадцатилетнего подростка Джисон был отлично сложен, дышал свежестью и здоровьем – чего не сказать о Минхо, будто застрявшем в том дне, когда его нашли в заброшенном амбаре – оголодавшим, худощавым, скукоженным. Джисон откровенно любил красоваться перед ним, всегда напрягался, будучи в открытой одежде, и чтоб наверняка – подкладывал ладони под бицепсы. Минхо никак на это не реагировал. Может, просто не понимал. Но из раза в раз искусно сбивал его спесь. Как и сейчас: Минхо вытаскивает топор рывком своими ручками-палочками, замахивается словно в замедленной съёмке, а когда одним быстрым движением опускает лезвие – толстое полено раскалывается, половинки отлетают в разные стороны. По пню проходит глубокая трещина. Улыбка на лице Джисона тут же меркнет. Он присвистывает. – Папа нас прибьет, – и пытается достать топор, ушедший по лопасть в дерево. Джисон сжимает захват до побелевших костяшек и выступивших на предплечьях вен, снова потеет; от прилившей к лицу крови жарит, и прохладный апрельский воздух нисколько не помогает. Минхо наблюдает за его попытками со стоическим терпением, слегка приподняв брови, и, в конце концов, не выдерживает: – Давай я. А потом, уцепившись за топор, выковыривает его. У Джисона больно пульсируют стершиеся мозоли. Ещё больнее – ущемленной гордости. – Так, ладно, попробуй ставить на землю, – и он в сердцах отпихивает пень – тот грузно валится набок, выставив в небо обрубленные коряги. В Минхо, щуплом, разнеженном, силы было столько, сколько в трёх Джисонах вместе взятых. Отец предупреждал его об этом: в охоте на вампиров не столько важна борьба, сколько эффект неожиданности, – но голова отказывалась объединять реальность и то, что он видел собственными глазами. Гладкое, слегка феминное лицо, за которое любой деревенский мальчишка оттягал бы за волосы. Джисон не оттягивает – он дурашливо гладит, когда в них попадают травинки, жучки и пух от перьевых подушек. Минхо отыскивает более-менее ровное место и ставит на него очередное полено. Замахивается и рассекает. Джисон подбирает оставшиеся щепки и скорее уносит в сарай, раскладывает поверх имеющихся. Они привыкают, синхронизируются довольно скоро. Работа кипит ровно до тех пор, пока Джисон, шаря в нестриженной траве в поисках отлетевшей дровины, не натыкается ладонью на завалявшийся гвоздь. Кровь из распоротой мякоти сочится раскаленной лавой, очерчивает липкими дорожками запястье. – Блин, – поморщившись от боли, он стряхнул их на землю. – Что такое? – у Минхо ощутимо вздрагивает голос, но Джисон понимает это слишком запоздало. Он оборачивается и вытягивает руку, показывая рану. У Минхо дико, неестественно расширяются зрачки, он часто-часто моргает и закрывает нос рукавом. Задыхается. Борется. Джисон не до конца осознает, кем он вышел из этой борьбы: победителем или проигравшим. Слегка заплетаясь в ногах, тот всё-таки подходит. У Джисона внутри твердеет, давит в переплеты ребер вырывающимся гулом, когда Минхо аккуратно берет его кисть своей – ледяной и безвольно обмякшей. – Глубоко... Нужно, чтобы Соен-нуна осмотрела и перевязала. Попытавшись сдвинуться с места, Джисон понимает, что не может: Минхо крепко стискивает его, вцепившись в запястье, и кровь от давления вытекает обильнее, пачкает его бледные пальцы, скрывается за рукавами льняной рубахи. – Минхо, пожалуйста... – у него перехватывает дыхание. Джисон смотрит в глаза напротив – необъятно темные, подернутые фосфорическим блеском – и перестает чувствовать свое тело. Жар обнимает его со спины и медленно подкатывает к горлу, давит поперек тутовыми нитями. Обездвиживает. Захлопывает дверцы костлявой клетки. Картинка перед ним рябит и блекнет – насыщенными остаются только ручейки кармина, страшное черно-красное кино. Черно-красный язык Минхо жадно и мокро ведет по выступающей косточке – подхватывает каплю за каплей, впивается в кожу мириадами иголок – еще сантиметр, и ничего не останется. Его губы смыкаются над порезом, присасываются пиявкой, лижут, грубо ласкают, скрепляют слюной их рыхлую, сомнительную связь – у Джисона дрожат колени, и держится на ногах он из последних сил. Вместо боли, отчаяния, сладко-гнилого привкуса измены Джисона кроет смиренной пустотой. Точно его пригвоздили к кресту, подставили под палящие лучи и отняли последние крохи надежды. Черты лица Минхо размазываются, звуки смешиваются, ударяют по барабанным перепонкам цветастой какофонией – Джисон не чувствует, как слезы скатываются по его щекам, собираются морской солью в ложбинке рта. Ему некуда бежать. И самое главное – бежать ему никуда не хочется. Потому что прежде, чем отец оглушил Минхо со спины, он увидел, как на месте пореза розовела стянувшаяся кожа. Потому что Минхо, языком размазывающий остатки джисоновой крови по губам, плакал тоже – и это стало его первой эмоцией, рожденной на свет.