Крестное знамение

       Эрвин смотрел, как её тело охватывает пламя. Огонь пожирал её лицо, поглощал и тащил за собой. Она кричала слишком долго. Её крик пробрался до его души, в самые её чертоги. Эрвину показалось, что его кто-то толкнул, и он не удержался, отскочил в сторону. Взгляд уставился на нарушителя, но тот скрылся в толпе, будто пронёсся вихрем. Здесь все проносились вихрем, поднимая суету. И душераздирающее отчаяние застыло в чужих глазах. Никто об этом не говорил вслух, но все смотрели прямо на горящую девушку и едва сдерживали слезы. Когда его взгляд снова вернулся к девушке, она уже не кричала. Её тело вмиг обмякло, все обгорело, и Эрвин чувствовал смрад и подступающую к горлу тошноту. Эта девушка – его сестра. Её поймали и приговорили к смерти за наличие метки. Метка была с именем её возлюбленного. Нежно-розового цвета, как и её любовь по отношению к тому юноше, которого казнили двумя днями ранее. Эрвин помнил её отчаяние в тот день, знал это, чувствовал ментально, осязаемо. У него с сестрой всегда связь была такая. Переливчатая и сверкающая, он помнил её голубые глаза и чувствовал боль. Боль была страшная, простреливающая. Она не сразила его наотмашь, но он явно чувствовал, что готов опуститься на колени перед её плахой. Только идти туда не стоит. От неё не осталось ничего. Обгоревшее тело — это лишь оболочка. Душа Мэри умерла уже давно.        — Жалко бедняжку, – услышал он в толпе и повернул голову на молодых девушек, стоящих впереди него. Как две птички, они щебетали о смерти, и это осознание напугало его. Неужели никто больше не заговорит о весне? Не вспомнит о солнце? Людей будет преследовать смерть. Она ходит за ними по пятам, снуёт, как неприкаянная, вдыхает запах слабости, как гончая. Смерть идёт и за ним по пятам, ведь метка есть и у него на плече. Но она замалёванная, испорченная красками. Имени там нет.        — Папа Леви совсем озверел, всех гонит на плаху, – прошептала одна, зажимая сразу же рот рукой и оборачиваясь по сторонам. Как поросёнок под обухом мясняка, она втянула голову в плечи, неосознанно, инстинктивно, и Эрвин увидел у неё на шее рубец. Значит, вырезала её, как узнала. Или вырезала семья, чтобы её не нашли. Когда он встретил испуганный взгляд девушки, то увидел там едва различимую боль. Даже взгляд она научилась прятать. Они все прячут взгляд. А Мэри не прятала. И поэтому от её прекрасной синевы остался лишь пепел. Даже небо они умудрились сжечь. Эрвин мимолетно ловит чей-то липкий взгляд совсем рядом. Глаза тёмные, подернутые дымкой, словно размазаные краски. Кожа белая и с проступающими ниточками вен. Они переливаются на коже, как узоры на витражном стекле. Эрвин сглатывает. Он узнает этого человека. Видел его портрет совсем давным-давно. Тогда ему тоже приходилось задержать дыхание, как перед прыжком в талую воду. Приходится и теперь.        Это тот, кто карает. Тот, кто ответственен за каждую жертву в этом мире. Сам Леви. Эрвин чувствует нарастающую панику. Бросает взгляд на девушку, на её шею, затем, снова на Леви. У того губы растягиваются в странной улыбке, он палец к губам прижимает, и Эрвин слышит тихое, змеиное: «Молчи». И глаза смотрят на него, проверяют на прочность. Эрвин хочет сделать шаг, но не может. Никто его не держит, но Леви продолжает ему улыбаться, улыбка по швам трещит. И Эрвин пугается: перед ним человек или шарнирная кукла?        Ответа на вопрос он не находит. Лишь слышит вдалеке писк девушки, совсем как у задушенной крысы, попавшей в пасть к удаву. А удав совсем близко, смотрит сузившимися зрачками и улыбается. Как в замедленной съёмке, Эрвин видит, как девушка исчезает. Её след пропадает. И запах тоже. Пропадает и подруга, а папа рядом с ним. Смотрит и подбирается ближе. Эрвин слышит его шаги.        — Я очень рад, что вы не стали кричать на всю площадь, что за казнью пришёл понаблюдать сам Папа Римский, – говорит он и встаёт рядом. Совсем близко. Их локти соприкасаются.        Эрвин чувствует запах его кожи. Он пахнет чем-то пряным, ярким. Эрвин задыхается от этого запаха. Прокашливается.        — Это же ваша сестра умерла так мучительно? – вопрос, как пуля в лоб, достигает цель. Эрвин чувствует, как его прошибает ток. Значит, он и про него знает. Значит, и ему конец. Значит, и терять нечего. Эрвин бесцеремонно хватает его за локоть, утягивает за собой. Он не слышит возгласа удивления. Он ничего не слышит. Голова словно в вакууме, ему уже не страшно. Прижимает несопротивляющееся тело к стене, смотрит. Леви улыбается ему.        — Ты убил мою сестру, – Эрвин говорит это с горечью. В горле стоит ком, и он сжимает локоть Леви ещё сильнее, наваливается вплотную на чужое тело. Глаза напротив смотрят уже по-другому. Почти оценивающе. Но улыбка все такая же: безумная.        — Тебе так нравится убивать людей? Зачем ты это делаешь? – с отчаянием шипит Эрвин в это идеальное лицо. Оно у него идеальное, красивое, совсем кукольное. Папа слишком красив, но и красив убийственно. И в прямом, и в переносном смысле.        Он убьёт его. В этом Эрвин не сомневается. Это всего лишь вопрос времени. Но папа смотрит по-другому. Эрвин никогда на себе такого взгляда не ощущал. Липкого, обволакивающего, затягивающего. Папа молчит несколько секунд. Затем, губы его размыкаются:        — Приходи в «Тёмную Розу» и тогда все узнаешь, – он вжимается в стену, даёт понять отойти от него, и Эрвин отступает. Со змеёй всегда нужно быть осторожным. Особенно с Песчаной эфой. Она даёт предупреждение, и Эрвин не глуп, чтобы им не воспользоваться.        — И никому ни слова, – папа прижимает палец к губам, и Эрвин лишь видит его спину. Прямую, как кипарис, несгибаемую. Эрвин хочет получить ответы на свои вопросы, даже если и придется умереть. Он вспоминает Мэри с её ясным небом в глазах и ни о чем не жалеет.

***

       В борделе слишком жарко. Эрвин озирается по сторонам. Здесь сплошь одни тела. Его тошнит от них. Он хочет пить, но никого не просит. Язык липнет к нёбу, слова так и не срываются с его уст. За ним крадётся тень, но он даже не вскрикивает, когда ему на ухо шепчут:        — Направо, и в конце дверь. Он ждёт тебя.        Эрвин на ватных ногах идёт по указанному направлению. Перед глазами стоит его несчастная Мэри. Прошлой ночью она снилась ему. Тогда она не плакала, лишь смотрела как-то странно, потухшим взглядом. Пепел на её ресницах тогда дрожал.        Эрвин раскрывает дверь. В данной комнате открыты окна и витал запах чистоты. Он присматривается: видит сгорбленную фигуру на постели. Оголённая спина с ярко выраженными рёбрами. Эрвин даже мысленно посчитал их. Двенадцать пар.        Фигура обнимает себя за плечи тонкими руками. Эрвин видит самого Папу на границах отчаяния, но не чувствует жалости. Не чувствует и превосходство хищника. Совершенно ничего. Леви поднимает на него затуманенный взгляд. Там что-то проясняется, словно туман разогнали, и он просит подойти к себе. Эрвин подходит очень осторожно. Змея не может быть напугана. Только дезориентирована, но Эрвин будет осторожен. Он подходит и смотрит в это красивое лицо. Оно у Папы настолько красивое, что Эрвин изумляется. Красота не топорная, не мужественная, а изящная, кукольная и миниатюрная. Перед ним словно само божество, и Эрвин обманывается, прикасается к чужой щеке, проводит по ней пальцами. Кожа мягкая и податливая, а взгляд тёмный, подернутый дымкой. Леви прекрасен.        — Ты хотел знать ответ, почему все умирают, – начинает он, и Эрвин с трудом возвращается в реальность. Это то, зачем он пришёл. Не любоваться на чужие ресницы, не смотреть в глаза напротив, а узнать ответ. Пускай он и умрёт потом. Он кивает.        Леви смотрит пристально, а потом спускает руки с собственных плеч. Эрвин видит там метку, такую же, как у него: измазанную, перечёркнутую, размалёванную и не сдерживает возгласа. Он хочет упрекнуть, сжать пальцы на чужом горле, но видит в его взгляде решимость и талую непоколебимость. Эрвин слышит это и в последующих словах:        — Я и сам в огонь уйду.        И он не сомневается, что так оно и будет. Ненависть затапливает его, но он не подаёт виду. Со змеёй и всегда нужно быть осторожным. Эрвин помнит это. Эрвин не совершит ошибку.