Крестное знамение

       Эрвин прикасается к вспотевшему затылку, выдыхает. Опять кошмар приснился. И такой же характерный, как и в прошлый раз: замыленный образ сестры, только виднеющийся силуэт и тонкие пальцы, касающиеся его лба, оглаживающие его лоб, слова, которые он не помнит, но которые во сне казались чем-то пугающим и устрашающим. Распахнутые глаза со слезами и искривлëнный рот – всë, что осталось от этого сна, и всë, что у него есть теперь. Он резко вскакивает с постели. Наволочка вся намокла от его слëз и слюней, Эрвин брезгливо скидывает её на пол. Ему нужно прийти в себя. Очнуться от кошмара, преследующего его каждый день. Но и за пределами сна его ждёт другой кошмар, персональный, реальный: бесконечные инквизиции, вечный запах смрада и палëного мяса, огонь, пылающий в разные стороны. Эрвин прекрасно знает, что это будет продолжаться всегда. Вопрос только в том: когда же наступит его день? Он трогает свою метку, оттягивает кожу. Метка замыленная чернилами, нечитаемая. Чье-то имя там, как в тумане. Его не видно, но оно там есть. Эрвин знает это.        Но время идёт, а он ещё жив. И ходит в тот бордель, и видит его практически каждую ночь. Леви там другой, какой-то беспомощный, будто оголëнный нерв. Его касаться страшно – он отскакивает в сторону, будто током прошибленный. Не смотрит осуждающе, вообще не смотрит. Только сидит на кровати, поджимая острые коленки к груди. В такие моменты он напоминает ему ребëнка. Ребëнка, боящегося темноты и ждущего маму, обнимающего себя руками, чтобы защититься от тьмы хотя бы материально. Но на площади, где весь кошмар происходит постоянно, где каждый день кто-то умирает, Леви превращается в другого человека. Традиционная одежда папы, наброшенная на тело накидка с капюшоном, скрывающая его ото всех, делающая непохожим на господина — там Леви другой. Он словно змея подползает ближе, рассматривает своих жертв. В его глазах почти дикий восторг, а на устах полуулыбка. От этого Эрвину страшнее немного. Полуулыбка сколотая, расходится трещинками по бокам. Эрвин ненавидит его.        На площади опять шумно. Люди скапливаются, дрожат от страха, перешëптываются. Все стремятся быть осторожными. Несмотря на шум, Эрвин видит чужую скованность, замечает подавленность в движениях и мимике. Их страх виден отчётливо: прозрачными паутинками, оплетающими всё вокруг. Этот страх передаётся и ему, всколыхнув чувства от прошлого кошмара. Он ищет глазами приговорëнного к страшной участи. Появление девушки не заставляет долго ждать. Девушку выводят на эшафот, практически нагую. На обозрение выносят еë греховность, указывают на метку. Она вырезана из кожи её собственными руками. Неосторожно, торопливо. Желание спастись не помогло ей. Еë светлые пряди лежат грязными патлами на плечах. Лицо измученное и уставшее. Под глазами залегли большие тëмные круги. На белой коже они смотрятся почти жутко. Девушку ведут к столбу, держат за руки, и Эрвин замечает, как её личико снова искривляется в немой боли. Даже на пороге смерти палачи причиняют ей боль. Босыми ногами она подходит ближе. С минуту смотрит цепким взглядом, а затем её привязывают. Закрепляют путы надëжно, чтобы не смогла вырваться. На её лице написано выражение скорби, но она не издаёт ни звука. Глаза смотрят на всё вокруг, окидывают взглядом всё последний раз, будто она силилась впитать и запомнить все цвета этого городка, все запахи. Именно поэтому на её ресницах появляется кристально чистая влага. Она не хочет прощаться, но час её пробил. Огонь заберёт еë с собой.        Эрвин отводит взгляд, когда девушка начинает гореть. Как бы та не мужалась, крик всë равно срывается с её уст. Крик, полный боли и мучения, крик, исполненный настоящим ужасом и кошмаром. Эрвин инстинктивно зажмуривает глаза. Он отсчитывает тридцать секунд и надеется, что она уже догорит к этому времени. Невыносимо слышать еë боль, которая стеклами разлетается в стороны. Царапает его кожу, оставляя кровоточащие ранки.        Когда она стихает, умирая, Эрвин распахивает глаза. Его слегка шатает, и за руку его придерживает сам Леви. Эрвин смотрит в это ненавистное лицо, но не видит там змею. Взгляд у Леви обеспокоенный, почти непонятный. Он тихо спрашивает: — С тобой всё хорошо? — Эрвин слабо кивает головой. Отдëргивает руку. Ему неприятно здесь находиться. Ему хочется уйти. Эрвин, покачиваясь, идëт куда-то прочь. Леви не идëт за ним.

       Жизнь идёт размеренно, даже несмотря на происходящее. Но люди боятся. Их страх Эрвин чувствует за версту. Он и сам боится. Но ночью жителей охватывает желание жить. Бордели работают на полную катушку, люди пьянствуют и даже местами ругают власть и папу римского. Эрвин инстинктивно ждëт внезапного появления Леви за спинами болтунов, но он прекрасно осознаёт, что этого не произойдет.        Леви сейчас в борделе. Наверное, опять в прострации. Эрвин не удивляется, когда застаёт его в излюбленной позе, прижимающего к себе колени. Такой невинный в собственном коконе, такой обманчиво-хрупкий. Эрвин ненавидит это в нëм. Ненавидит эту неопределённость. Ему хочется знать, какая личина у этой змеи действительно настоящая, хочется обличить её, выставить напоказ, но он ничего не делает. Быть резким ему не хочется. С хищником всегда нужно быть осторожным.        Леви как-то странно косится в его сторону, вскакивает с постели на пол. Эрвин замечает, что он также босой, как и та девушка на эшафоте. На нëм большая белая рубашка, касающаяся его колен, свисающая с него мешком. Он никогда раньше не подмечал этого.        — Ты пришёл, – с лёгким волнением говорит он и обнимает себя руками. От этого скованного движения, плечо с меткой оголяется, делая Леви лишь ещё более незащищëнным.        Эрвин не отвечает. Он столько раз продумывал те слова, которые скажет в качестве обвинения, но рот так и не раскрывается. Гнев теплится где-то на дне, Эрвин чувствует это. Но всё равно принимает решение выжидать. Только не резкость и грубость в общении с хищником, в общении с Леви нужно быть осторожнее втройне.        — Здесь холодно, не стой босиком на полу, – лишь говорит он и присаживается на кровать. Отворачивает взгляд. Привычка подлеца прятать взгляд. Эрвин прекрасно это знает. В его глазах все слишком ясно отображено, как зеркало его души преисполняется желанием мести. Его мучает вопрос, когда он будет следующим, но он не задаëт его.        — Ты боишься, что будешь следующим, – констатирует факт Леви. Просто сухая мысль, в его голосе лишь сталь. Эрвин кивает на это лишь головой. Что здесь ответить? Его дни сочтены. Он умрëт рано или поздно. Но ведь Леви тогда тоже не бессмертный, разве не так?        Леви будто читает его мысли насквозь, его голос, как ударная волна бьет по перепонкам, а смиренные и вместе с тем фанатичные слова вызывают лишь ужас:        — Я же сказал, что уйду в огонь сам. Не сомневайся в этом.        И Эрвин даже не думает сомневаться. Этот чокнутый помешан на своей вере. Эрвин поднимает взгляд и ожидает увидеть ту самую полуулыбку, но видит лишь покорное смирение, страдальческое повиновение раба. Почему-то эта мысль чётко оседает в его голове, запоминается. Он видит сжатые губы и ресницы, которые покрывают лицо тенью, делая Леви ещё более мистическим на фоне всего остального. Он красивый в своей незащищëнности. Эрвин явно не садист, но смотря на Леви, он мучается вопросом: может ли это хрупкое создание выдержать огонь, как и его жертвы? В его кармане потрëпанной одежды хранится огниво. Он не помнил, как оно там оказалось, но вот оно здесь, а Леви, кажется, не сопротивляется. Его преследует чисто научный интерес. Когда-то этим интересовался его отец, когда проверял его выносливость. Воспоминания об отце задевают старую рану внутри, ту, которая в нём никак не заживает. Штопай, не штопай — дырка всё равно останется.        Эрвин встаëт с кровати, подходит вплотную. Сжимает огниво в руке, подносит к лицу Леви. Тот не отшатывается и продолжает стоять на месте. В его глазах нет интереса, но есть рабская покорность, поэтому Эрвин не мучается совестью ни на йоту. Он ударяет олово об кресало, со всей дури и мочи. Леви спокоен. Лишь взгляд его приобретает странный оттенок, но Эрвину всё равно. Он продолжает проделывать тоже самое рядом с его лицом, пока не появляется сноп искр. Леви инстинктивно отшатывается, закрывает лицо руками. Это защитило его лицо, но не руки. Пальцы явно обожгло, и Леви слабо вскрикнул. Его вскрик, как разбитое стекло, отрезвил Эрвина, он кинулся тушить попавшей под руку скатертью разрастающееся пламя. Потушив огонь, Эрвин смотрит на пострадавшие участки кожи Леви. Пальцы у него все обожжены, покрылись неприятными волдырями и нарывами. Эрвин видит, как он дрожит. Леви не отнимает руки от лица, но по дрожащим плечам Эрвин понимает, что тот всхлипывает.        Ему становится жаль эти искалеченные пальцы. Хоть отец и не жалел его никогда, сам Эрвин испытывает ясную потребность успокоить плачущего рядом с ним Леви. Он осторожно касается его плеч, поглаживает по спине. Притягивает к себе. Леви истерзанными пальцами, следуя какому-то инстинкту, упирается ему в грудь, обожжённая кожа трётся до крови и лимфы, но Эрвин продолжает упорно притискивать его к себе, пока Леви не оказывается прижат к нему вплотную. Он всхлипывает ему в плечо, и Эрвин осознаëт на периферии сознания, что испугался за него. Страх оказался слишком сильным. Настолько сильным, что дрожь захватывает его тело и будто током прошибает мыслью, с которой он не знает, как справляться теперь. Это противоречит прошлым чувствам, но он продолжает прижимать Леви к себе. Он ненавидит его, презирает и хочет отомстить, но видеть чужую боль ему всё так же тяжело. Отец явно просчитался в методах воспитания, ведь теперь Эрвин думает о том, о чём думать может только сумасшедший. Эрвин касается чужих черных въерошенных волос. Понимание пугает его, ведь теперь он знает, что не сможет совершить то, что задумал ранее с Леви.        Он просто не готов пустить его в огонь.