Восьмиклассница

      Эта девчонка с длинными русыми волосами и зелёными, как изумруды, глазами, перевернула весь мой мир. Я даже не думал, что какой-то человек вообще может стать настолько важным.              Сначала мне просто нравилось, как она улыбается, как смеётся с каждой моей глупой шутки. Как краснеет, когда я специально дразню её, чтобы снова увидеть этот румянец.              А потом мне даже начало нравиться, как она злится. Когда топает ногой, хмурит брови, бьёт кулаком в мою грудь, бурчит под нос. Смешная. Маленький хомячок, который злится, но всё равно не может быть страшным.              И с каждым днём я ловил себя на том, что жду от неё хоть что-то — смс, взгляд, прикосновение. Даже банальное «доброе утро» могло спасти мой день. А когда она поднимала на меня глаза... сердце как-то по-дурацки замирало.              Я долго не мог признаться ей в любви. Я ведь никогда никого не любил. Семья — не в счёт.              Мама всегда опекала меня, особенно после травмы в семь лет. А батя… батя был как армия в человеческом обличии: кровать заправь, мусор вынеси, порядок во всём. Командир на работе, командир дома, не отец. От него я ни разу не слышал слова «люблю» — только короткие приказы, без права на возражение. Он требовал, чтобы я не спорил, не дерзил, учился на пятёрки и слушался во всём. Будто я не сын ему, а солдат на срочной. Молчать, терпеть, делать, как сказано — вот и весь урок жизни, который он мне дал.              Может, поэтому я и сам не умел говорить о чувствах. Мужик же не ноет, да? Чувства — слабость. Так мне вбили.              Но я видел, что любовь существует. Видел в маме. В том, как она ждала отца после каждой командировки, как готовила ему еду, даже когда валилась с ног после смены в «скорой». Она всю жизнь таскала этот крест. И ради него, и ради нас с сестрой.              А я... просто не хотел её подвести. Учился, участвовал в олимпиадах, старался быть «тем самым сыном». И всё это рухнуло, когда мы переехали в Воронеж.              Я немного рассказал Оле, но она не знает всей правды.              Там я... сорвался. Попал в компанию Дэна и Марины — они уже давно положили болт на всё. Курили, бухали, матерились, слушали дабстеп, спорили с любым прохожим. И мне казалось, что вот она — свобода.              Втянулся быстро — курево, алкоголь, девчонки, и всё остальное, чего не должен пробовать подросток.              Мама тогда чуть с ума не сошла. Её «пай-мальчик» превратился в какого-то чужого — возвращался домой под утро, хамил, жил наперекор всему миру.              И в тот раз она настояла на переезде — новый город, новая школа, новый я. Типа шанс начать с чистого листа. Только она не понимала, что из головы этот хаос уже не выкинешь.              Я рассказал Оле лишь часть всего этого, потому что если бы сказал всё — она бы точно отвернулась. Не стала бы смотреть на меня так, как раньше. И, может, не дала бы уехать. А я тогда всё ещё думал, что сам себе хозяин. «Родители запрещают — пофиг, я решаю». И если бы она начала меня отговаривать, я бы только взбесился.              Но, блин… она не злилась. Она просто плакала. И это убивало сильнее любых слов.              Оля легко говорила «люблю». А я не умел.              Для неё любовь — это смех, прогулки, поцелуи, переписки до ночи, музыка в наушниках на двоих.              Но этого мало.              Любовь — это когда тебя не держат, но и не отпускают. И она меня не держала, когда я сбегал в Воронеж. Хотя я сбегал не от неё, а от себя. Но и отпускать не хотела, и от этого рвало изнутри.              Любовь — это когда можешь быть собой, со всем своим дурным характером, и не бояться, что тебя бросят после первой тупости. Когда знаешь, что тебя примут, даже если ты опять что-то ляпнешь не то.              А ещё это страсть, сильное желание. И у меня оно к ней было. Такое, что я держался из последних сил. С января — с того самого вечера, когда учил её целоваться.              Боже… эта девчонка так волновалась. Щёки горели, глаза блестели, а я — придурок — шутил, грязно, специально, лишь бы её подколоть и смутить. Хорошо хоть, она тогда не поняла, что я имел в виду.              Но ведь я хотел не просто научить её целоваться. Я хотел её целиком. Уже тогда. Хотел, чтобы она стала моей. Тянуло к ней, как к воздуху. Ни к одной девчонке такого не чувствовал.              С Мариной, бывшей, всё было проще. Мы и не встречались толком. Ей нужна была свобода — от всех и от всего. Мы просто существовали рядом: курили, шутили, влезали в дичь, развлекались со всеми подряд. Она смеялась, кусалась, бесила — и этим была похожа на ураган.              Но благодаря ей и Дэну я научился быть… ну, кем-то. Стал увереннее, перестал подстраиваться под чужие ожидания. «Я такой, какой есть. Не нравится — дверь там», — вот и всё моё кредо.              Так понял: любовь — это не только про страсть, а про уважение. Когда тебя не переделывают, не указывают, не упрекают за ошибки.              И Оля не пыталась. Она просто любила меня — со всеми тараканами, вспышками, дуростью. И в какой-то момент я подумал, что не заслуживаю этого.              На майских праздниках она говорила про какой-то сюрприз, и я решил, что мы говорим об одном и том же. Уже накрутил себя, что это тот самый момент. А она… просто хотела повеселиться. Такая чистая, наивная, неиспорченная. А я полез со своим «хочу», и она сказала, что не готова. Тогда понял, как сильно накосячил, поторопился, надавил.              Наверное, она подумала, что я разочаровался, но всё было наоборот. Я просто запутался.              Через неделю написал Дэн — звал в Воронеж. И я сразу согласился. Не потому что устал от Оли, а потому что думал: «Ну всё, ей не нужен такой. Я не подхожу». И ещё, потому что боялся себя. Я уже не мог спокойно быть рядом с ней. Когда она тянулась ко мне, запускала пальцы в волосы, прижималась ближе — у меня, блин, мозг просто вырубался. Еле сдерживался. И в какой-то момент промелькнула мысль: «Может, всё это зря? Найду девчонку попроще. Без этой пытки».              Но кого я обманывал? Как бы ни пытался заглушить это чувство, оно всё равно прорывалось. И я понял, что влюбился. Так, что дыхание сбивалось, когда она рядом. Так, что боялся не за себя — за неё.              Я бы принял её любую. Со всеми страхами, со всеми её «не готова», со всеми загонами и слезами. Потому что, чёрт возьми, я люблю её. Хотел сказать это ещё у её подъезда, перед отъездом. Каждое слово, которое так и застряло в горле. Но не смог. Потому что, если бы сказал — не уехал бы, а должен был. Мне надо было научиться быть тем, кого она заслуживает.              «И пусть между нами тысяча километров — я не предам её. Никогда».