Your boys and wishes

В тюрьме Конохи было очень тихо. Не слышно было ни шагов, ни голосов, ни даже дыхания охраны. Стены были старые, из серого камня, местами покрытые тёмными пятнами сырости. Они были холодными и влажными на ощупь. Пол был сделан из таких же каменных плит, и от него веяло промозглой сыростью. Босые ноги Макото касались этих плит, и кожа на них быстро начала неметь от холода. Цепи, удерживавшие её руки, были тяжёлыми. Металл был грубым, с острыми краями, которые впивались в кожу. Каждый раз, когда она пыталась пошевелиться, на запястьях появлялись новые кровавые ссадины. Воздух в помещении был спертым. Он пах плесенью, сыростью и чем-то горьким. Возможно, так пахли слёзы, которые проливали заключённые в этом месте в течение долгого времени. Здесь не было окон, только тусклый свет факела, мигающего у стены, создавал слабое освещение. Макото не знала, сколько времени прошло. День сменялся ночью, но здесь это было невозможно понять. Всё вокруг было серым, мёртвым и безжизненным. Она молчала. Никто не говорил с ней. Никто не задавал вопросов. Её просто держали здесь — одну, в полной тишине, в холоде и одиночестве. Она сидела, прижавшись спиной к стене, пальцы судорожно впивались в колени. Время потеряло смысл. Сутки расплывались в бесконечной череде одинаковых мгновений: скрип дверей, шаги охранников, шелест крыс в углу. Глаза девушки, когда-то яркие, как угли, теперь потухли, отражая лишь серый сумрак камеры. Он не придет. Мысль билась в висках, ритмично, как молоток. Он выбрал месть. Всегда выбирал её. Образ Саске вставал перед ней — чёрные волосы, развевающиеся на ветру, взгляд, пронзающий насквозь. Его рука, сжимающая кунай, направленный в её грудь. Не для убийства. Для предательства. — Ты стоишь на моем пути, — его голос, холодный, резал память и сердце на мелкие куски. Она сглотнула ком в горле. Даже сейчас, в этой каменной могиле, её тело помнило тепло его прикосновений. Предательское тело. Тени на стенах шевелились, принимая знакомые очертания. Отец, падающий с криком. Мать, застывшая в последнем объятии. Итачи... с глазами, полными тихой скорби. А потом — он. Шисуи. Он появлялся чаще других. Это было не видение и не фантазия, а чёткое воспоминание, которое Макото никак не могла забыть. Она вспоминала, как он смеялся, когда учил её удерживать равновесие на крыше. Его голос был громким, ясным, полным жизни. В памяти всплывал момент, когда он положил руку ей на плечо — тогда у неё впервые получилось вызвать искру, пусть и совсем маленькую. Он был рядом и сказал, что гордится ею. Последнее, что осталось в её памяти, — его лицо. Он смотрел на неё с усталостью, но всё ещё с добротой. Он улыбнулся. После этого он упал в реку, и она больше его не видела. С тех пор это воспоминание не исчезало. Оно возвращалось снова и снова, особенно в тишине и одиночестве. Она помнила каждую деталь: его голос, движения, тепло его ладони и ту последнюю улыбку. — Ты сбежал, — прошептала она, прижимая ладони к лицу. Голос звучал хрипло, будто ржавый механизм. — Оставил нас сломанными. Сквозь пальцы пробивался тусклый свет фонаря из коридора. Где-то за дверью звякнули ключи. Макото не шевельнулась. Охранники приносили еду раз в день — холодную похлёбку, от которой воротило желудок. Но сегодня шаги звучали иначе. Тяжелее. Увереннее. Дверь открылась без скрипа. Она не подняла головы, пока ботинки не замерли в сантиметре от ее коленей. — Макото. Голос. Его голос. Сердце ударило в ребра, вытеснив воздух из легких. Руки задрожали, цепляясь за камни пола. Нет. Нет. Нет. Она медленно подняла взгляд, боясь, что видение рассыплется от одного дыхания. Шисуи стоял перед ней. Настоящий. Не призрак из кошмаров, а живой, дышащий. Его волосы слегка растрепались, на левой щеке красовался свежий шрам, пересекающий скулу. Одежда когда-то чистая, теперь был испачкан грязью и кровью, но глаза... Глаза остались прежними — глубокими, как ночное небо, с искоркой дерзости, которую не смогли убить даже годы. — Вставай, — он протянул руку, ладонь вверх. На мизинце блеснуло кольцо с символом Учиха — то самое, что она видела в детстве. Макото отпрянула, ударившись затылком о стену. Боль пронзила череп, но она даже не моргнула. — Ты... — голос сорвался на хрип. — Ты умер. Шисуи присел на корточки, уравнивая их взгляды. От него пахло дождем и полынью — запах, который она не чувствовала с тех пор, как перестала верить в чудеса. — Данзо думал так же, — уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Очень помогло. Она сжала веки, ожидая, что образ рассыплется. Но когда открыла глаза, он все еще был здесь. Теплое дыхание касалось ее лица. — Почему? — прошептала она, и голос прозвучал сдавленно, будто сдавили горло. — Почему сейчас? Его рука дрогнула, но не опустилась. — Потому что ты нужна мне. Потому что мы нужны друг другу. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Макото засмеялась. Звук получился горьким, обрывистым, больше похожим на рыдание. — Ты исчез! — она рванулась вперед, цепи звякнули, впиваясь в кожу. — Оставил Итачи одного сражаться! Оставил меня... Голос сломался. Слёзы, которые она клялась больше не проливать, жгли щеки. Шисуи не отступил. Его пальцы осторожно коснулись ее ладони, обвитой железом. — Я вернулся, чтобы исправить это. Прикосновение было реальным. Горячим. Человеческим. Макото замерла, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Годы одиночества, боли, предательства — все смешалось в вихре, рвущемся наружу. — Ты не имеешь права... — она попыталась вырвать руку, но он сжал пальцы сильнее. — Имею, — его голос зазвул твердо, решительно, вызвая эхо в камере. — Потому что, если я не верну тебя сейчас, то потеряю навсегда. Она задохнулась. В его глазах горело что-то дикое, незнакомое — не то что было тогда. Ему уже не было тринадцати, и не четырнадцати. Той наивной, детской улыбки, которой он когда-то встречал её на тренировках, не осталось. Перед ней стоял мужчина - повзрослевший, выстрадавший, упрямо смотрящий в лицо прошлому. — Зачем? — прошептала она, её взгляд стал стеклянным, а голос превысил все лимиты, — Зачем ты пришёл?! Прошло 8 лет! ЦЕЛЫХ 8 ЛЕТ! Произошло столько всего! Ты мог изменить многое! Она дёрнулась, пытаясь сделать хоть шаг, податься вперёд, ударить его, вытолкнуть из своего мира но цепи рванулись и тут же натянулись, впиваясь в кожу. Металл больно обжёг запястья, и она застонала от бессилия. Всё её тело дрожало от ярости и боли, но она не могла ничего сделать, даже прикоснуться к нему. Шисуи встал, одним движением разорвав цепи как бумагу. Свобода обожгла запястья, заставив вскрикнуть. — Потому что ты — моя семья, — он наклонился, обхватив её тело, дрожащее как лист на ветру. — А семью не бросают. Макото хотела сопротивляться. Должна была. Но его тепло, его запах, стук сердца под тонкой тканью хаори — все это было слишком реально. Слишком... Она разрыдалась. Громко, бесконтрольно, вцепившись в его одежду, как утопающий в соломинку. Шисуи прижал ее к себе, не говоря ни слова. Его пальцы вплелись в её волосы, осторожно, словно боялись навредить. Где-то вдали завыла сирена. Шаги захлопали по коридорам. — Держись, — он шепнул ей в ухо, и мир взорвался вспышкой телепортации. Последнее, что увидела Макото перед тем, как сознание поглотила тьма — алые листья клёна за окном, кружащиеся в ночи. Листья, как в тот день, когда он учил её летать.