Your boys and wishes

Шёпот листьев. Ветви деревьев плавно раскачивались под ночным ветром. Окружающий мир будто затаил дыхание, погрузившись в безмолвие, пока двое сидели у огня. И разделили одну еду, один огонь, одну ночь. Смотря на языки пламя, Макото не моргала. Пока Шисуи принёс рыбу из реки, и начал готовить на костре. — Мы с Итачи в детстве после тренировок делали так, — мягко сказал он, тихо усмехнувшись, вспоминая былые времена. — Тогда рыба была вкуснее. Макото не ответила. Закутавшись в хаори Шисуи, она отвернулась, прикрыв веки, опухшие от слез. Губы ее дрожали, а пальцы вцепились в ткань так крепко, что суставы побелели. Мысли путались: как он мог все эти годы оставаться в тени, наблюдая за ней, но не подавая знака? Облегчение от того, что он жив, смешивалось с горечью предательства. Хотелось кричать, трясти его за плечи, требовать объяснений — но сил не было даже на это. Она сделала глубокий вдох, пытаясь подавить ком в горле. Когда она наконец открыла глаза, то не подняла взгляд. Слова застряли где-то внутри, превратившись в тяжелый камень. Шисуи видел, как ее плечи слегка вздрагивали, но не стал настаивать. Он знал, что любое слово сейчас — как искра в сухой траве. Только ветер, пробивавшийся сквозь деревья, нарушал тишину, напоминая, что мир вокруг них все еще существует. И что когда-нибудь этому молчанию придется найти конец. — Он убил их всех, до единого, — слова вышли сами по себе. — Макото... — он медленно положил рыбу на камень. Она взяла лист, но не притронулась к еде. Пламя отражалось в ее глазах, превращая их в два крошечных костра. — Почему ты не пришел раньше? — голос звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу лет. Шисуи замер, палочка-вертел застыла в его руке. — Данзо следил за каждым шагом. Если бы я открылся… — Ты мог найти способ! — она швырнула лист в огонь. Рыба упала в угли, вспыхнув сизым дымом. — Итачи… Итачи сломался, понимаешь?! Он взял на себя всю боль, всю грязь, а ты… ты просто сбежал! Ее слова резко нарушили тишину, заставив воздух сгуститься от напряжения. Шисуи выпустил вертел из рук, пальцы непроизвольно сжались в кулаки так сильно, что суставы побелели. То, что он годами пытался заглушить — смутное, давящее чувство, — внезапно обрело форму. Перед ним стояла та, чей голос дрожал от сдержанных эмоций. В груди у него защемило, будто что-то рвалось наружу: желание протянуть руку, обнять ее, прижать к себе, чтобы остановить дрожь в ее плечах и унять тревогу, пульсирующую в ее взгляде. Но он оставался неподвижен, боясь, что любое движение разрушит хрупкую грань между ними. — Я не мог показаться, — он говорил сквозь зубы, будто вытаскивая из себя занозы. — После резни… Девушка резко засмеялась, истерически... казалось, она снова выйдет из себя: — Итачи пощадил меня. Сказал… — голос дрогнул, — сказал, что я должна жить. Чтобы помнить. Шисуи резко встал, отбрасывая тень на деревья. — Он убил их всех? Сам? — Да, — она впилась ногтями в ладони, пока не выступила кровь. — А потом Саске… Саске убил его. Тишина. Даже сверчки замолчали. Шисуи стоял, повернувшись спиной к костру, его силуэт дрожал, как в лихорадке. — Ты… веришь в это? — спросил он наконец. — Я видела тело, — Макото подняла голову, наблюдая, как его плечи напрягаются. — Итачи лежал в луже крови. Улыбался. Шисуи резко обернулся. В его глазах бушевало что-то чудовищное — ярость, смешанная с отчаянием. — Это невозможно. Итачи… он… — Он пожертвовал всем ради Конохи. Ради Саске, — она встала, хаори соскользнул на землю. — А ты? Ради чего ты жил все эти годы? Он шагнул к ней, заставив отступить к стволу кедра. Его руки впились в кору по бокам от ее головы. — Ради тебя! — его дыхание обожгло щеку. — Ради того, чтобы однажды услышать твой голос. Увидеть, что ты дышишь. Даже если бы мне пришлось вечно прятаться в тенях… Макото впилась в него взглядом, ища ложь. Но в его глазах горела только правда — страшная, неудобная, как обнаженный нерв. — Ты эгоист, — прошептала она, но без злости. — Да, — он опустил лоб на ее плечо, голос сорвался. — Прости. Его слезы прожгли ткань рубахи. Макото медленно обняла его, пальцы вплелись в его волосы — жест, который она хранила в памяти десять лет. Костер догорал, превращаясь в груду алых углей. Где-то вдали завыл волк, и лес ответил ему шелестом тысяч листьев. — Что теперь? — спросила она, когда Шисуи выпрямился. — Данзо больше нет, но я всё равно не смогу спокойно вдохнуть... — он усмехнулся, как в старые времена — зная, что ты меня ненавидишь. Макото смотрела на траву, потом на его лицо, освещенное луной. — Я не ненавижу тебя. Она приложила ладонь к его груди, ощущая сквозь тонкую ткань частые, неровные удары сердца. Его кожа была горячей, а дыхание прерывистым, словно он только что остановился после долгого бега. Ее пальцы слегка дрогнули, но она не убрала руку. Вокруг них царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далекими звуками ночного леса. Даже тени деревьев казались частью этого момента, будто наблюдая за ними. Шисуи не двигался. Лунный свет падал на его лицо, подчеркивая резкие черты: впалые щеки, темные круги под глазами, напряженные мышцы челюсти. Он выглядел изможденным — не только телом, но и душой. Каждая морщина, каждый жест выдавали накопленную усталость, словно годы борьбы оставили на нем неизгладимые следы. — Я не ненавижу тебя, — повторила она, пристально глядя в его тёмные глаза. Шисуи моргнул, будто не веря услышанному. Его губы чуть приоткрылись, но он не нашёл слов. — Ты жил ради меня, но я не просила этого, — её голос был тихим, но твёрдым. — Ты винишь себя за всё, но на самом деле ты просто сделал то, что мог. Мы все сделали. Она сжала пальцы, вжимаясь ладонью в его грудь чуть сильнее, словно хотела достучаться до него, заставить почувствовать её слова. — Я не ненавижу тебя, Шисуи, — повторила она, чуть медленнее, с нажимом на каждое слово. — Но я хочу, чтобы ты наконец перестал ненавидеть себя. Учиха закрыл глаза, и его плечи едва заметно вздрогнули. — Это не так просто, — выдохнул он. Макото опустила голову, её дыхание обожгло его ключицу. — Я знаю. Некоторое время они просто стояли так — среди ночного леса, среди теней прошлого, среди собственных ран и сожалений. Ветер играл её волосами, цепляя пряди, заставляя их ласково касаться его лица. Шисуи открыл глаза, изучая её выражение. Он знал эту боль, он видел её раньше — в собственном отражении. Она тоже выжившая. Она не отводила глаз. В них не было ненависти, лишь сложная смесь эмоций — горечь, понимание, сдержанная жалость. Она могла бы кричать, обвинять, напомнить ему, что именно он не смог предотвратить гибель Итачи и других. Но вместо этого она стиснула зубы, приняв молчаливое решение. Не простить, но и не осудить. Несмотря на все, что он не сделал, несмотря на тень вины, которая навсегда легла между ними. — Ты устала, — тихо произнес он, проводя большим пальцем по ее запястью, где под кожей отчетливо пульсировала кровь. Девушка вздрогнула от неожиданного прикосновения, но не отодвинулась. Ее ресницы дрогнули, а губы сжались в тонкую линию. — А ты? — спросила она так же тихо, почти беззвучно. Шисуи усмехнулся коротко и сухо. В уголках его губ не было ни тепла, ни мягкости. — Я привык. Она пристально посмотрела на него, словно пыталась пробиться сквозь стену его сдержанности. В ее глазах читалось упорство, смешанное с досадой. — Это не оправдание. Он не ответил. Глубоко в душе он знал, что она права. Но признать это вслух значило обнажить раны, которые он годами скрывал под маской стоицизма. Его рука медленно поднялась, словно преодолевая невидимое сопротивление. Пальцы осторожно отодвинули прядь ее волос, выбившуюся из-за уха. Прикосновение затянулось на мгновение — дольше, чем требовала необходимость. Затем он опустил руку, словно обжегшись. — Не сейчас, — сказал он наконец, глядя куда-то в сторону. Его голос звучал глухо, будто слова застревали в горле. Они оба понимали: это «потом» могло никогда не наступить. Но Шисуи предпочел отступить, как делал всегда. Привычка прятаться за молчанием оказалась сильнее.