Your boys and wishes

Лес казался изувеченным, осквернённым храмом. Обугленные стволы деревьев стояли искорёженные, иссечённые когтями демона, словно тысячи молящихся рук, протянутых к равнодушному небу в последней мольбе о спасении. Капли чёрной влаги медленно падали с их обожжённых ветвей, словно слёзы, выдавленные из самой земли. Вязкая тишина давила на уши, прерываемая лишь шорохами угасающего пламени. Там, где когда-то зеленел мох и шептались корни, теперь тлели безымянные останки, окутанные сизым дымом. Воздух был густым, тяжёлым — смесь крови, гари и пепла в нём жгла горло с каждым вдохом. На этом кладбище руин, в самом сердце разрушения, на одном колене стоял Гию Томиока. Он опирался на меч, как на последнюю опору в мире, где всё рушилось. Его хаори — напоминающий близких людей, теперь был разорван, словно тело самого Гию, и промок от крови, пота и чужих смертей. Лезвие катаны, всё ещё обнажённое, стекало чёрной, вязкой жидкостью, капая на землю с глухими ударами. Тяжёлое дыхание вырывалось из его груди, прерывистое, неровное, почти сдавленное. Каждый вдох отдавался болью в израненном теле. Пальцы, вцепившиеся в рукоять меча, дрожали. Кожа на ладонях была содрана до крови, мышцы вздулись от напряжения. Боль стучала в запястьях, в локтях, в самом сердце, но он не отпускал клинок, как будто боялся исчезнуть вместе с ним. «Одиннадцатый стиль "Штиль"... Опоздал… на полтакта, надо продумать этот стиль до конца», — промелькнула мысль, обжигающая ясностью. Холодная, беспощадная. Он всегда был точен, всегда требовал от себя невозможного: каждый шаг, каждое дыхание, каждое мельчайшее движение тела было отточено до автоматизма. Ошибок не должно было быть. Не могло. И всё же — сегодня он ошибся. Он закрыл глаза. Перед его внутренним взором вспыхнуло воспоминание, хрупкое и острое, как осколок стекла: Сабито. Его светлая улыбка, его дерзкая, чуть раздражённая насмешка. «Ты когда-нибудь перестанешь всё просчитывать, Гию? Если будешь считать каждую микротрещину на клинке, сойдёшь с ума раньше, чем тебя убьют». Голос Сабито эхом отозвался в его памяти, тёплый, живой — словно призрак того, кого уже нет. Губы Гию чуть дрогнули, будто собираясь изобразить улыбку, но в итоге на лице осталась лишь серая тень. Тень горечи. Сабито больше нет. Остался только этот изуродованный лес, холод в костях и неотступная тяжесть на сердце. Сквозь эту одуряющую смесь воспоминаний и боли прорвался запах горелой плоти. Он щекотал ноздри, возвращая в настоящее. Мужчина медленно поднял голову. На краю поляны, меж обугленных деревьев, начали появляться фигуры — тени в чёрной форме, с плетёными корзинами за спиной. Какуши. Немые проводники мёртвых. Их лица скрывали длинные маски. Они двигались молча, быстро и слаженно, словно тени, вышедшие из-под земли. Но одна из этих фигур отличалась от остальных. Девушка. Она шла неторопливо, легко ступая среди обугленных корней, словно её ноги едва касались земли. Простая белая лента стягивала тёмные, густые волосы в аккуратный пучок. На спине туго набитая сумка медика, тяжело оттягивавшая ремень. А на шее — белый шнурок, символ утраты, тихо трепетал на ветру. Гию задержал на ней взгляд, против своей воли. Привычка выхватывать детали, обострённая до автоматизма, отметила сразу: в её движениях не было холодной, бездушной точности, присущей остальным какуши. В ней жила жизнь. В мягкости пальцев, в лёгком замешательстве походки, в том, как её глаза… тёмные, полные искренней тревоги, смотрели прямо на него. "Кто она?" — вспыхнуло в сознании, словно искра в пепле. "Траур по кому?.." Он хотел отвернуться, хотел снова заковать своё сердце в лёд, как умел. Хотел. Но не смог. На одно дрожащее мгновение ему показалось: если он позволит себе задержать взгляд, если задержится в этом тепле — он не выберется обратно. И всё же, стиснув зубы, он отвернулся. Это не его дело. В этом мире боль должна оставаться чужой. Иначе она сожрёт тебя заживо. Монолог Юрико Он не изменился. С того дня, как она впервые увидела его спину — тогда, на финальном отборе, — ничего не изменилось. Та же осанка, тот же холодный взгляд, будто застывший в вечной зиме. Тогда он появился в последний момент, словно молния в тумане, разрубив демонессу, чьи клешни вот-вот должны были разорвать её пополам. Она не увидела его лица, но запомнила спину, силуэт, уверенность. И взгляд мимолётный — мелькнувший, как огонёк в темноте. Спокойный и безразличный. Но он всё же спас меня. Юрико почувствовала, как горло сжало — боль, вина, благодарность, всё сразу. Её пальцы сжали ремешок сумки. Она не имела права подойти. Не имела права даже смотреть на него слишком долго. Но он был ранен. Её шаг был осторожен, как у лесного зверька, ступающего по углям. Она нарушила правило. Какуши не должны приближаться к охотникам без приказа. Но её ноги сами несли её вперёд. — Ваша рана… — её голос прозвучал тише, чем дождь. Он был срывающимся шёпотом, но полным решимости. — Бок. Пропитался ядом. Если не обработать… Он вздрогнул. Мгновенно напрягся. Его рука метнулась к рукояти меча, но застыла в воздухе. Он заметил на её запястье два тонких, но чётких рубца. То что оставил тот самый демон. Вспомнил... Он понял. — Ты… — он прошептал, глядя на неё так, будто призрак из далёкого прошлого внезапно обрёл плоть. Его голос был слабым, словно он не верил в произнесённое. — Жива… Юрико молча кивнула. И, не дожидаясь ни разрешения, ни осуждения, осторожно опустилась перед ним на колени, словно боясь потревожить нечто хрупкое, едва уловимое между ними. — Юрико, — сказала она почти шёпотом, не поднимая глаз. — Вы, наверное, не помните. На отборе… Вы толкнули меня в кусты, когда на меня напал тот демон. У меня была сломана нога. Я не могла двигаться. А вы… вы не колебались ни секунды. Он не ответил. Только смотрел. Молчаливо, напряжённо. Его взгляд скользнул по её лицу, рукам, движениям — будто сверялся с памятью. И воспоминание всплыло — яркое, резкое, как обнажённое лезвие. Он помнил её. Маленькая, упрямая, сжимающая кровавленную ногу. Не плакала. Не просила. Только смотрела. В глаза. Не боялась. Тогда он думал, что она не выживет. — Почему ты… — начал он хрипло, и слова словно застревали в горле. — Почему стала какуши? Юрико не сразу ответила. Она развернула керамический флакон, и от него повеяло терпким запахом трав — полынь, глициния, слабый оттенок спирта. Она пропитала тряпицу и осторожно приложила к его ране. Он вздрогнул — не от боли, а от прикосновения. Рука дрогнула, пальцы напряглись, как будто тело не знало, что чувствовать. Но он не отстранился. — Потому что не смогла стать охотником, — произнесла она ровно, всё так же не глядя ему в глаза. — После отбора… моя нога осталась слабой. Я не могу сражаться. Но и оставаться в стороне тоже не могла. Она делала перевязку уверенными, мягкими движениями. Руки у неё чуть дрожали, но бинты легли ровно. Надёжно. — Мой брат погиб, защищая меня. Я осталась. И тогда… в ту ночь… вы тоже стали моим щитом. Моим напоминанием, что кто-то сражается, чтобы мы могли жить. И я поклялась — если не могу сражаться, то хотя бы позабочусь. Чтобы тем, кто дерётся, было чуть легче. Хоть кому-то. Хоть немного. Молчание повисло между ними, словно завеса. С неба ударил гром, распоров тишину. Листва зашумела под тяжёлыми каплями. Дождь хлестал, как будто пытался стереть этот момент, унести его прочь. Юрико подняла зонт, прикрывая их обоих. — Простите… — тихо произнесла она. — А где ваш товарищ? Он сражался рядом с вами тогда. Я помню его. Он помог моему брату, когда они ненадолго разделились. Словно земля провалилась под ногами. Тишина стала гуще дождя. Гию сжал пальцы, так сильно, что побелели костяшки. — Его больше нет, — ответил он наконец. Голос — обрубок льда. Но внутри — трещина. — Он пал. И только в этом кратком ответе было столько боли, сколько не вместил бы целый крик. Юрико молча кивнула. Не стала спрашивать больше. Только сделала шаг ближе. — Мне Кочо-сама передала исцеляющие травы. На всякий случай, если вдруг… — она развернула небольшой свёрток, из которого пахло сушёной глицинией и чем-то сладким, почти тёплым. — Я рада, что они всё же пригодились. Пусть даже одному. Он взял свёрток. Его пальцы дрогнули — не от холода. Этот жест, простой, человечный, был невыносимо личным. — Зачем ты… — он выдохнул, будто боялся услышать ответ. — Зачем ты обо мне заботишься? Она медленно поднялась. Отряхнула подол, зонт всё ещё держала над ним. Ливень бил ей в плечи, но она не дрогнула. — Потому что кто-то должен, — просто ответила Юрико. — Потому что вы живой. А живые заслуживают заботы. Даже если вы этого не просите. И снова тишина. Но теперь — мягкая, не гнетущая. Они пошли по тропинке, что вела вверх, к перевалу. Лес отступал. Мрак рассеивался. Томиока замедлил шаг. Не из-за усталости. Просто… не хотел, чтобы это закончилось слишком быстро. Юрико шла рядом. Почти не касалась его, но её присутствие было — ощутимым. Тёплым. Она уже собиралась идти дальше, так как её товарищи почти закончили очистку территории, но вдруг заметила его порванное хаори. Её взгляд задержался на разлохмаченной ткани, и на лице появилась искренняя забота. — Ваше хаори, оно в плачевном состоянии… — сказала она, мягко коснувшись изодранного рукава. — Могу я его отдать в швейный отдел? Там работает моя тётя. Мигом всё сделает! Она улыбнулась, вспоминая свою родственницу. — Она когда-то латала форму для самого Узуи-сама — сказала, что такого капризного клиента у неё не было с тех пор, как умер её кот. Гию посмотрел на неё в молчаливом изумлении. Кажется, он даже чуть приподнял бровь. Он чуть замедлился. Потом, не говоря ни слова, аккуратно снял хаори, будто передавая не просто одежду часть себя. Он передал его ей, опустив глаза. — Береги его, — сказал Томиока негромко. — Конечно, — так же тихо ответила Юрико, прижимая свёрнутую ткань к груди. — Словно это моё собственное. Услышав, как её товарищи зовут девушку, она в спешке попрощалась и прежде чем уйти крикнула: — Ищите меня в особняке Бабочки!