Чужие одиночества - посередине

День второй. Освобождение. *** С присущей ей самоуверенностью девка заявила, что северные орки ждут их с распростертыми объятьями. Никогда не понимал ее странной одержимости этими уродами. Они ей нравились как будто бы так же, как другим людям нравятся эльфы – не жизнь вместе строить, а полюбоваться со стороны. Да и ее бывший с разорванной рожей, кстати, тоже не был красавцем. Тогда вроде бы и не странно, что она и на резаную да жареную тушу самого Бишопа повелась. Но вот ее уверенность, могло статься, была не на пустом месте. Орки действительно водились именно в той местности, которую она указала, ни разу в жизни там не побывав. И правда вождь Ривергарда ей услужил и не обманул? За что? Только ли за одну лежащую в руинах крепость? Хотя ладно, он уже просто за уши притягивал поводы разозлиться на нее или принизить. Судя по тому, что ее промежность не была поперек разорвана – ни с одним орком она в классическом смысле не трахалась, а Крепость Ривергард действительно была стратегической жемчужиной для орочьего клана. Учитывая горную местность и количество пещер и переходов, при уме там вообще можно орочье королевство наплодить, вооружить и выдрессировать, а никто вокруг и не заметит, пока не станет поздно. Только за одно это орки должны бы хотеть Аиду или облизывать да канонизировать, или убить ее, как единственную знающую об их присутствии там. И как она еще умудрилась не перестраховаться и никому не сказать, кроме него самого? Или рассказала папаше?.. Нет, скорее уж дружочку детства, очередному ебарю. Которого здесь не было. Был Бишоп, по какой-то невероятной причине опять оказавшийся в ситуации, когда конкретно эта девка вприпрыжку бежит навстречу возможной смерти, распевая, как она все здорово придумала и порешала. А удержать ее за волосы некому, кроме него. Может быть, в ее постоянных сумасшедших рассказах о том, что он ее спаситель да ангел-хранитель и правда есть крупица истины – со стороны так и должно бы показаться. Бишоп даже опасно приблизился к мысли о том, что конкретно сейчас он здесь исключительно по своей вине, и Аида даже приложила усилия, чтобы запретить ему преследовать ее. Запретить. Преследовать. Вот именно, сука. Можно считать, что почти заманила. Как в очередную смертельную задницу, так и в свою койку наконец-то. Так и знал, что не надо было штаны спускать. Так и знал, что это будет ощущаться так, будто пытаешься трахнуть молнию – и печет, и простреливает до самого нутра и мозги прожаривает точно так же. И молния при этом шаровая – не успеваешь обернуться, среагировать, она повсюду. Не дает ему думать или прийти в себя. Все утро Бишоп пытался заставить себя ощутить удовлетворение от того, что трахнул девку, на которую давно стояло. Хотел ощутить эту успокоенную потребность собрать манатки и свалить, желая помыться, как после шлюх. Но мало того, что это желанное ощущение никак не приходило: она его окружила собой, как веревками стянула. Физически была рядом, и теперь он знал, как она пахнет, как звучит. Глядя на ее тугую и растрепанную косу, он на самом деле видел, как пряди волос липнут к ее потному телу и лицу. Глядя на замотанный кушаком живот, он видел, что за ним прячется и тонкая талия и длинный хлесткий шрам поперек ребер – единственный, кроме детского, видимый сразу шрам. И россыпь других, тонких, белых до невидимости на ее белой же коже. Все ее битвы, неизменно залитые исцеляющими зельями и изнутри, и снаружи – чуть ли не первое очевидное свидетельство ее женского тщеславия. Глядя на ее улыбку, он первым делом думал не о том, какой задуманной пакости она лыбится, а о той сексуальной улыбочке, которую она выдала, когда он вошел в нее. Глядя на ее шевелящиеся губы, которые, конечно, что-то там говорили, он со сжимающимися мышцами живота видел, как эти губы обхватили его член. Мало было этого раздражающего чувства потери контроля над своим окружением из-за того, что мысли все время возвращались к этим картинам, к ней, так эта же телка полезла с поцелуями. Не просто полезла – вслух говорила, требовала, смутила его даже. Как если бы кобольд, искренне протягивая тебе тухлую крысятину на листке с черкашом от говна, улыбался бы всеми гнилыми зубами. Ты вроде и понимаешь, что тебе говна навалили, и ты его конечно не возьмешь, еще и прибьешь тварь, но при этом осознаешь, что существо от всей души тебе царский, в его понимании, подарок протягивает – вот это ты мозгами понимаешь. Так и тут – Бишопа по-тихому и неловко смутило то, что ему захотелось на мгновение отбросить собственное позерство, вот эти танцы с «не вздумай ржать над ее шутками», «не отвечай, пусть помучается», «палку ей кинь, пусть хвостом повертит», и просто по-человечески спросить: ты на кого так смотришь? Не просто влажными коровьими глазами, как год до этого, а как прошлой ночью – будто у него звездный ореол над головой светится. И ведь это даже до того, как он ее до оргазма довел. Смотрела так, что он подумал, что ее постоянные шуточки на тему его красоты были для нее и не полностью шуточками. В смысле – он то уродом себя не считал, но ни в зеркале, ни в поведении окружающих намеков на его особую охуенную красоту точно не было никогда. Обычный он. Весь в шрамах настолько, что и обычности уже маловато осталось. А она смотрела так, будто слюну вот-вот пустит. Иногда так интенсивно, что всерьез казалось - не выдержит и укусит его. И утром косилась на него так, будто его присутствие ее слепит. И потребовала поцелуев. Бишоп не понимал, почему его это так… не сердило даже, а возмущало – почти до эдакого взъерепененного вскрика любой прохожей девицы на рынке, если ее за жопу хватануть неожиданно. И сверху этого, того, что за ночь и за утро эмоций и мыслей было больше, чем за последние пять лет, эта дрянь еще и снова полезла ему героический нимб над башкой приколачивать. Ты, мол, Короля теней единолично победил… бля-я-я. Вот там-то, после острой вспышки раздражения вдруг настал усталый покой и тихий вопрос в голове: на кого ты так смотришь? Это-то и смутило, и заставило решить и правда попробовать ее поцеловать – может так сможет на саму себя взглянуть хоть на секунду. И как результат, теперь брел на кривых ногах, со звенящими пустотой яйцами и вообще уже ничего не мог связно думать и понять, кто на кого посмотрел дальше кожи. И все потирал плечо ближе к шее. Тварь и впрямь его укусила, он тогда и не понял даже. Расцарапала руки, потрепала зубами, изодрала и примерилась душу выпить. Горячая, вьющаяся и стелящаяся, как лоза. И крикливая, что честно сказать удивило, потому что не так представлялось, но возбуждало больше, чем хотелось признавать.  Бишоп тихонько удовлетворенно фыркнул, с некоторым удивлением почувствовав, как в паху прокатилась похотливая волна от воспоминаний – лежи уже, ну. Хотелось жрать! Бишоп подумал, что если он сейчас свистнет призывно, то ушедшая на охоту Аида с готовностью выскочит из чащи с добычей, сверкая глазами и желая услужить. Вальсируя с мертвой косулей в его сторону. Х-ха! Но свистеть не стал, выбрался из свежей компостной ямы, которую только закончил копать, не забыл сплюнуть сверху, и с тихим ворчливым пыхтением забросил на плечо первое из найденных бревен, подходящее для нодьи и уже обработанное. Работы на сегодня было до усеру, а они буквально проебали часть светлого времени. Сумеречный лес хорошо защищал от магической слежки, но это не значило, что остатки Круга клинков неспособны были высрать приличного следопыта им вдогонку. Даром что от одного такого их уже избавила Нишка.  Особой нужды заметать следы не было, но и избежать драки хотелось. А это значило, что войти в горы они должны в ближайшей к орочьему клану точке, не делая крюк по более легкому пути. И должны были к этому подготовиться. Бишоп прикидывал, что они должны остановиться на пару дней в одном лагере. Этого хватит на подготовку, запасы еды и воды. И если им с Аидой повезет также, как этой суке в принципе всегда везет, то они действительно смогут добраться до выбранной им пещеры с родником к середине пути. И дальше придется ориентироваться только по ее устным сведениям и картам. Эта пещера была последней знакомой ему точкой, до которой он доходил сам. Мэлин бывала дальше, сама родом с пограничья с Долиной Ледяного ветра, и он держал в уме ее скупые описания на всякий случай, но и только – той информации было больше пяти лет, что почти бесполезно. Но хотя бы на эти дни место у них будет удобное. Довольно обжитое рейнджерами, цыганами, живущими в дне пути отсюда, местными охотниками, оно было в отдаленной части леса и не посещалось обычными людьми - так глубоко без нужды не ходят. Здесь брал начало щедрый родник, осторожно обложенный камнями, чтобы сохранить от обвала, была ровная площадка для палатки или тента, крепкие высокие ветви для просушки верхней одежды и сравнительно крутой спуск вдоль ручья от родника – зверью труднее чуять стоянку из-за тумана, который скапливался в низине вокруг этой возвышенной площадки. *** Аида умудрилась управиться до темноты. Бишоп сказал, чтобы она рассчитывала на косуль, но Аида нашла только следы, и ни одной особи. Зато Фейдх вывел ее к лежке кабаньего гурта. Повезло, что это была не мать с поросятами и не взрослый хряк, а тройка молодых кабанчиков. Убила двоих сама – первого врасплох и второго вдогонку. Третьего пришлось погонять вместе с Фейдхом. Довольная собой, девушка разглядывала три тушки, улыбаясь от мысли, что все три мужика на ее попечении, с какой бы стороны ни рос хвост, сегодня будут сытые. А потом улыбка сползла. Весь год она оттачивала охотничье мастерство по добыванию большого количества пищи для большого количества компаньонов по принципу «вынь, да положь». Переговариваясь через волчьи мыслеобразы Карнвира и Фейдха, они с Бишопом всегда могли уравновешивать усилия друг друга. Иногда везло ему, иногда ей, иногда им обоим, и они могли вернуться в лагерь раньше. И каждый раз, таща на себе пропитание для Келгара с Касавиром и на удивление много жрущей Кары (должно быть магия съедала половину от самой колдуньи), Аида пользовалась маленькими порциями зелья силы. Откаты, конечно, не любила, но ссать кровью и трещать упавшим в трусы копчиком тоже не хотелось. В Сумеречном лесу зелья почти не работали. Все приходилось делать совсем уж по-простому, как папуля с детства учил, без излишеств, и ей предстояло тащить свой двойной вес своими силами. Но много времени на потрошение она тратить не хотела – одну только яму рыть и кровь сливать долго, а в лес уже прокрадывались сумерки. Поэтому она избавилась только от необходимого, смастерила волокушу, все равно крякнув от натуги, когда потянула туши. Спустя довольно лестное для ее формы время она все же запыхалась и выпила зелье из дальнего свертка, с большей концентрацией. Полегчало примерно наполовину. Некоторое время около нее трусил Фейдх, и даже показался заинтересовавшийся тушами Карнвир, бодро ускакавший потом к хозяину. Видимо хотел поесть в комфорте раньше, чем Аида помрет в пути от натуги. Поэтому и пригнал ей мужика. Наверное, это был волк. Потому что кто бы там его ни позвал – Бишоп появился. И даже сказать ему как будто было нечего. Тупая? Может быть, но их там три! Зачем так много? Затем, что их самих тут много, справляюсь, помощи не прошу, чего пристал. Ну и какие претензии? Ну и никаких.  Что бы он ни думал на самом деле, он просто нарочито убедительно посмотрел на нее как на тупицу. Привычный за год взгляд, он часто на нее так смотрел, она научилась не принимать его на свой счет. И перехватил с ее плеча одну из веревок волокуши. Покосившись на его лицо, она вдруг поймала его взгляд – она редко ловила его на том, что он смотрит прямо на нее. Аж улыбнулась от неожиданности, чем заставила его нахмуриться и отвернуться. - Бишоп… Его вопросительное «М-м?» было пропитано великим настороженным подозрением. И не зря:  - Спасибо, что пришел мне на помощь. Бишоп покосился насмешливым глазом, приостановившись и пинком сняв волокушу с зацепившего ее корня. Очевидно, он даже ждал продолжения, хотя в его взгляде и промелькнуло что-то цепкое.  - Мой рыцарь! Я так старалась попасть в какую-нибудь нужду! А то единственная девка на весь лес, и спасать из беды некого, а тебе без этого как без огонька, я же знаю! Не получилось развить поток язвительности, потому что он перехватил пальцами ее подбородок, повернул к себе лицо и поцеловал в губы слегка, вскользь лизнув, будто пробуя на вкус и даже не заканчивая движения с натяжением веревки. - Ах! … Вау? - Так и знал, что зелье выпила. Давно? - Полчаса – час. Он только поджал губы, решительно потянув. Да, Аида не любила откаты зелий. Зелья исцеления сращивали раны с болью. От зелья бдительности голова потом была в тумане, как с похмелья. После зелья грации все из рук полдня валилось. Зелье сопротивления огню вымораживало кровь, делало пальцы ледяными, отчего было неудобно стрелять. Сопротивление холоду жгло горло, будто тебе сунули внутрь головешку. После зелья силы приходила слабость. От малых форм зелья, которые Аида пила обычно, большого вреда не было. Компаньоны давали ей посидеть спокойно, чиня и чистя амуницию, пока готовилась еда, после которой она была как новенькая. Сейчас она выпила большое зелье, да еще и в месте, которое было магической аномалией. Когда они дошли до лагеря, у нее дрожали руки и ноги. Девушка со стоном рухнула на чудесную лежанку под крепким тентом, которую Бишоп соорудил неподалеку от горящих бревен. С чувственным удовольствием подметила, что он применил и ее, и свои спальные скрутки, подготовив им теплое гнездо на лапнике, одно на двоих. Здесь на возвышенности густые деревья чуть расступались, и дневной свет из внешнего мира просачивался намного больше. До реальной темноты было еще часа два, наверное. Она и не заметила, как уснула. Проснулась в тепле и от запаха еды. Слабое ее тело в первое мгновение отказалось повиноваться. Она только чуть-чуть подгребла пальцами плащ, который на нее скинули сверху. Ее макушка прижималась к бедру следопыта. Изогнув наконец шею, она поглядела на Бишопа. Мужчина сидел на той же лежанке, над головой Аиды, палкой распределяя огонь по бревну и перемещая готовящееся мясо. Уже в нижней одежде, его кожаные куртка и жилет дышали на ветках, а от него самого не разило потом так, как когда они тягали туши. Почувствовав ее шевеление, он посмотрел на девушку сверху вниз и вдруг сунул ей в рот что-то сладкое – кусок посахаренного сухаря. От одной только сладости, коснувшейся языка, она словно ожила. Все еще чувствовала себя перышком на ветру, но умудрилась сесть: - Ты и помыться успел? Я так надолго отключилась? - Да ну мыться, холодно. Так, член в кружке сполоснул. - … чай в постель мне заварил? Вот это да! А-ха-ха! - Пффт! Все вылил, не знал, что захочешь. Могу завтра тебе над тарелкой жопу помыть. Надо? - А-ха-ха, фу-у! О! О-о-о! Ее смех, дополнительно искрящийся гордостью от того, что его удалось рассмешить, перешел в звук жадного восхищения, потому что Бишоп поднял со своего рюкзака маленький кожаный мешочек и из персонального неприкосновенного запаса приправил мясо. Аиде довелось пожрать его еды только однажды, когда она без приглашения притащилась на его стоянку, которую следопыт считал одиночной. Очень вкусно, хоть он и не дал ни рецепт, ни имени торговца, ни просто попробовать еще. Наверное, секрет был в типично мужском количестве сушеного чеснока, но какие-то незнакомые Аиде травы давали вкусный оттенок. От такой щедрости она сглотнула слюну и так и быть решила порадовать в ответ. - Погоди-погоди-ща… С кряхтением пробравшись на четвереньках к другому концу лежака, она достала свою сумку-сарай и засунула руку до локтя, нащупав, что искала – одно из трех свежих яблок. Протрусив обратный путь на коленях, она протянула его следопыту с сияющей улыбкой и со все еще заметно трясущимися руками. Как и думала, отказываться он не стал. И благодарить, впрочем, тоже. Но она видела эту реакцию промелькнувшего удовольствия в глазах. Ну, любил человек яблоки, ну что за умиление. Он сунул ей в рот еще один кусок сухаря, прежде чем забрать яблоко и смачно от него откусить. А Аида дала себе пинка, заставляя встать на дрожащие ноги. Если она тоже хотела что-то там прополоскать на краю лагеря без свидетелей, то самое время, пока еще хоть что-то видно и он занят готовкой. Судя по остаткам намеков на свет, она проспала чуть больше часа. На удивление быстрая и сильная реакция и время выведения зелья. Пришибло ее точно не как обычно от такой порции. Она запоздало поняла, что видимо, могла рухнуть там посреди леса рядом с пахнущей кровью добычей, лежа роскошным подарком для хищников. То есть Бишоп опять ее спас. Даже смешно уже. Пусть только попробует заикнуться – не считается! Но что за странное место. Что в прошлый визит, что в этот раз Аида так и не смогла приспособиться. А ведь Бишоп был знаток именно этого леса, здесь предпочитал работать и находиться. Как будто отключенная магия, которая есть не только в природе, но так или иначе внутри всего живого, была ему приятна. Аида же чувствовала какую-то часть своего нутра голенькой и беззащитной здесь. Она не хотела подчеркивать свою глупость, и выдавать, что ей трудно, но двигалась усилием воли. Казалась себе полой изнутри, мышцы так ослабли, словно превратились в тряпочки. Она все же заставила себя поменять одежду на ночную, совершить обязательный обряд ухода за амуницией, но не сумела закинуть свою курту наверх, оставив ее на нижних ветвях. И даже умудрилась обработать остатки трапезы волков, нормально накрыв и замаскировав все до утра. А после короткого и холодного «полоскания» и обтирания, она, стуча зубами, юркнула обратно на лежанку, под плащ. Вообще-то у нее было кольцо с защитой от холода, но поверх нестабильно откатывающего зелья она боялась пользоваться еще одним магическим предметом. А Бишоп, наверное, обо всем догадавшись, с насмешливым и глумливым видом приподнял ее, и усадил к себе на колени, тихим голосом оповестив: - Смотри-ка, какую куклу себе нашел. Оп-оп. Х-ха! Он чуть-чуть поболтал ее, отчего она и правда покачнулась, как тряпичная. Надо было бы возмутиться. Но Аида только просунула ледяные руки ему подмышки, довольно распластавшись на теплой груди. Едва не заурчала от удовольствия, когда чужое тепло передалось ее телу. Она почувствовала, как он приоткрыл рот и набрал воздуха, чтобы что-то сказать (наверняка язвительную гадость), как раз в тот момент, когда она тихонько и довольно вздохнула. И он промолчал! Закрыл рот, и они завершили вечер в каком-то странном настроении. Мирном. Без неловкости в периоды молчания и даже с какой-то отстраненной беседой. Аида не думала, что может о чем-то несущественном и отстраненном с ним говорить. Просто… болтать с Бишопом. Даже звучало идиотски, потому что его имя никак не вставало в одной фразе со словом «болтовня». И все же, когда она спросила, какие страшилки водятся в этом лесу, он со спокойной готовностью рассказал ей байки про темных дриад и бледных мимиков. Они так и не обсудили ее состояние, но он не стал отрезать ей отдельный кусок мяса, отпускать ее с колен, а кормил ее. Да! Один кусок себе, другой пихал ей в рот. Причем все, что ел сам – и мясо (надо будет просто украсть у него этот мешочек с приправами и все! Вкусно!), и сухари, и горсть орехов с сушеными ягодами и вино из общей кружки. Яблоко укусить не дал. Пришлось выгрызать последний кусок прямо изо рта в шутливой борьбе поцелуев. Она победила, чувствуя постепенно возвращающиеся после еды силы. И за всем этим она чувствовала в нем ту же настороженность, которую испытывала сама. Тот же не озвученный вопрос, повисший между ними – неужели они?.. Они когда-то насытятся? Хотя бы до нормального состояния молодых людей с естественными потребностями? Она не готова была с уверенностью сказать за него, но сама ничего естественного в своем желании к нему не чувствовала. Как можно испытывать такой звериный голод по человеку, такой сильный, что рычание сводит вибрацией комок темноты в солнечном сплетении и внизу живота, и при этом не бросаться на него, быть в состоянии нормально себя вести? Как будто неизбежность настолько неизбежная и взрывная, что никакое промедление, функционирование, питание, болтовня, мытье и жизнь не могут даже сделать вид, что это отсрочка чего бы то ни было. Как будто ожидание секса с ним сегодня, уже третьего за сутки с хвостиком, было как… способ увидеть новый день. Выжить. Получить то, что не получила за первые два раза. Без робости первого раза. Без вспышки страсти от неожиданности. Неотвратимо. Медленно. До самого конца. Чтобы наконец-то, наконец-то… насытиться. Встать утром освобожденной, чтобы голова и тело снова принадлежали себе.  И пусть она не готова была полностью ответить за его настроение, но ей казалось, что сегодня между ними абсолютно одинаковые эмоции, отношение к ним, одинаковая отчаянная, молящая в пустоту потребность освободиться. Потому что он не сделал ничего, что могло прервать наступившую между ними густую тишину. Он стянул с себя сапоги, даже не снимая ее с колен, просто зацепив одной ногой о другую. Стянул ее сапоги, дублет, свой дублет, свою рубаху, потом ее, тут же прижав ее грудь к своей. Наверное, ему холодило голую спину, но она сама была окружена теплом. Его теплом, с одной стороны, теплом от огня и его рук сзади. На мгновение не поняла, почему он медлит, а потом почувствовала, что он дернул узел шнурка, удерживающего косу. Пальцами разбил пряди, распуская ее волосы по спине, оттягивая за них ее голову назад, не кусая, а целуя, облизывая и посасывая обнажившуюся шею и грудь. Ей не пришло в голову думать о том, как она выглядит или звучит. Сегодня – нет. Она не думала о своих всхлипах и вскриках, о том, что гладит его, ласкает с замиранием, с остановками, когда наслаждение от его действий забирает способность дышать и двигаться. Он тоже умел ласкать – гладить подушечками пальцев, губами, щетиной, языком, дыханием. Разгорячил ее и оставил где-то там со звоном в ушах, вызвав протестующий вскрик. Наслаждаясь с закрытыми глазами, она даже не поняла, когда он уложил ее, перекатываясь из сидячего положения. Тогда и оставил ее, чтобы стянуть с них обоих подштанники и нырнуть под одеяла. Холода больше не осталось. Пусть их губы исследовали мало, их руки были везде. Все, что можно было навсегда запомнить на ощупь, она теперь знала. По карте его шрамов вслепую могла узнать его из всех. По звуку дыхания научилась узнавать, что ему нравится, где он чувствителен. С тяжелым, удовлетворяющим саму ее душу голодом сжала его член бедрами, терлась о него своей влажностью, вздрагивая каждый раз, когда клитор скользил вдоль ствола, вскрикивала, держа его за затылок напряженными пальцами. Могла кончить прямо так, но оттягивала момент. Он тоже наслаждался этой игрой какое-то время, толкаясь ей навстречу, сжимая ягодицы и скользя зубами по горлу. Но не выдержал первый, с коротким стоном перевернувшись на спину, рывком подняв ее наверх, сбрасывая одеяла, насаживая ее на себя одним слитным движением так глубоко, что она не застонала, а закричала коротко, вцепившись пальцами ему в грудь. Было хорошо, было настолько наполнено, до основания великолепно, что она устроила скачку для себя одной – не думая о нем и не глядя на него. Он был не отдельным мужчиной, не кем-то, кто что-то с ней делал и о ком она должна помнить. Он был ею – она была им. Она была скольжением, влагой, кричащим дыханием, напряженно горящими бедрами, она была переплетением их пальцев на ее груди, она была рукой, скользнувшей меж бедер и одним, двумя, тремя ласкающими движениями выбросившей себя через весь мир, и каждый разбившийся звук, и всю расплавленную сладость ему на грудь. Она дрожала на нем, всхлипывая на каждый сильный толчок, но не шевелясь, не в состоянии сделать ничего. Это его сильные руки продолжали ее движение, обхватив ее, толкая на себе, подаваясь навстречу бедрами. Она слышала, что он не смог молчать в этот раз. Пусть он был тихим, но она слышала за молотом собственного сердцебиения, как звучала его потребность пройти то же самое. Звук срыва в безумие или просто дыхания на каждый толчок, один тяжелее другого, ускользающее понимание: «сейчас, вот сейчас». Она лизнула мочку его уха, шею, перекатив на языке соленый вкус его кожи и его имя. Там звучало одновременно: «о, да!» и… «это ты». - Би-ишоп… Его скрутило, руки сжались вокруг ее тела, путаясь в ее волосах, хватая ладонями лопатки, насаживая ее на себя сильнее, чем все толчки до этого. Наверное, он даже застонал бы, уткнувшись лицом в свод ее шеи, если бы дыхание не выбило с полузвуком. Они были очень влажными, скользкими. Очень тихими, оглушенными, сплетенными. Может быть, наконец-то насыщенными? Аида с надеждой зажмурилась, отдыхая щекой в мягкой ямке у свода его плеча. Сама шевелиться не хотела, да и Бишоп, чье дыхание постепенно выравнивалось, не стремился разжать рук или изменить позу. Она слышала стук его сердца, понимая, что он не успокаивается, что его твердость внутри не опадает, пусть пульсация оргазма уже прошла. Девушка умудрилась приподняться на руке, глядя ему в лицо. Залюбовалась, увидев, как он хмурился с закрытыми глазами, как закусил край губы, выражение почти что боли и терпеливого ожидания одновременно. Она соскользнула с него, заставив вздрогнуть всем телом, мельком посмотреть на нее. Его янтарные глаза казались ей расплавленным золотом, не иначе. Она сползла вниз, отбросив удерживающие ее руки, прижав его запястья к лежаку. И взяла в рот все еще эрегированный член. Вот теперь он застонал, вздрогнув всем телом, мотнув головой как от муки, которую не собирается прерывать. Она обнаружила, что полноценная ласка чуть ли не в воздух его подбрасывает, а вот медленное облизывание и легкое посасывание только заставляет беспомощно вздрагивать. Она оставалась так, пока он не успокоился окончательно. Бишоп ничего не сказал. Смотрел так, будто у него пустота перед глазами, будто он не здесь. Но когда она поднялась и присела рядом, он потянул ее к себе, обнял, прижав к своему боку и наполовину накрыл их одеялами. Она смотрела на огонь и на то, какие оранжевые блики он оставляет на его влажной коже. Тишина – то ли абсолютного покоя, то ли просто оглушения. Аида остывала, приходя в сознание постепенно – вернулись звуки, ощущение невесомости и слабости в теле, сухого, саднящего горла, жажды. Томный узел в животе, разлившийся сладким теплом во время оргазма, снова сворачивался в тугую и требовательную пружину. Она поерзала, с изумленной даже досадой поняв, что освобождение от наваждения было временным. Она могла бы, и хотела… еще раз. Эмоции качнулись почти к плаксивости: нельзя же позволить себе быть так привязанной к члену! Ей что теперь, строить свою жизнь ради его довольства за обещание постели? Что это такое? Она попыталась срочно найти в его внешности какой-нибудь изъян (раз уж все очевидные изъяны характера мужчины, который к этому члену приделан ее не останавливают) и мысленно вообразила себе голого следопыта. Успела придумать, что ей не нравится, как растут волосы у него на груди. Потом отвлеклась, конечно, исследуя руками все то, что представляла мысленно. Провела пальцем по его бедру, почти невесомо скользнув ногтем по нежному участку кожи внизу живота, где угадывалась вершина тазовой кости. Прошла подушечкой пальца по трем шрамам выше. Один из них она помнила – он был от участия в ее битвах. Бок, к которому она прижималась был натянутой, переплавленной пожаром кожей. Интересно, он чувствует что-то этим участком? Наверное нет, нервные окончания там должны были сгореть. Поэтому же этот бок был сухой, не потел. А кожа вокруг шрама была чувствительнее, чем здоровая. Ее пальцы остановились на осторожном очерчивании его ожогового шрама, а сама она чуть-чуть повернула голову, чтобы с любопытством лизнуть его сосок. Она думала, что он уснул. По крайней мере ни тонус мышц, ни почти мертвое в своей глубине дыхание не изменились от ее манипуляций. Пока она не сделала это – это ему, кажется, не понравилось. Мужская рука, отдыхавшая на ее заднице и прижимавшая к себе, больно сжала ее ягодицу. Ворчливый голос предупреждающе цыкнул, а плечо рефлекторно приподнялось, будто он пытался увернуться. Аида хрипло захихикала, побарабанив пальцами по его животу. Сонно-сиплый голос уточнил без особых эмоций: - Не хочешь спать, хочешь меня за член всю ночь дергать? Ее пальцы немедленно скользнули куда сказано, но тут он дернулся по-настоящему, не позволяя даже прикоснуться к себе. Она чувствовала ногой, что там и не с чем заигрывать пока, но не могла же не подразнить. Бишоп же с кряхтением перекатился на бок, толкнув ее на спину, вывернув обнимавшую ее руку над их головами. Второй рукой он перехватил обе ее и поднял наверх, надежно сжав оба запястья одной ладонью. Аида немного подозрительно посмотрела на неожиданную активность. А ну как ответит тем же, и начнет ее изучать? Но он улыбнулся той самой усмешкой, которую он натаскал для демонстрации людям – высокомерной, насмешливой, надменной. Смягченной только отсутствием злости в глазах. Силу его тихих язвительных слов это не умалило: - Как убаюкать похотливую девку? Она дернула руками, заранее понимая провальность попытки. Он даже не заметил, с интересом разглядывая ее тело, следя взглядом за своей рукой, которая без прелюдии скользнула ей меж бедер. Аида вздрогнула от чрезмерной чувствительности, втянула резко носом воздух, замерла, желая и не желая этого прикосновения одновременно. Он не проник внутрь, медленно поглаживая пальцами все складки и прижимая круговыми движениями все интересные точки. Изучая терпеливо, как на охоте. Девушка заметалась, понимая, что физически не может сосредоточиться на таких ласках, поняв вдруг, что не сможет получить удовольствие второй раз, даже если хочет внутри. Слишком слабая. Мышцы напрягались и с дрожью опадали по всему телу. Она не смогла бы, даже если бы он делал это языком. Она замотала головой для убедительности, но ее «нет» почему-то прозвучало с вопросительной и сорванной, стонущей ноткой. Бишоп улыбнулся еще пакостнее, все тем же шершавым голосом подсказав ей на ухо: - Попроси нормально. Она открыла рот, но его палец медленно скользнул внутрь именно в этот момент: - Аааааа-ста-а-ановись! Бишоп насмешливо фыркнул у ее виска, вынув палец и скользя их общей влагой по чувствительной горошине клитора: - Не понял. Она не реагировала после этого на слова – только на действие. Тянулась, напрягалась всеми мышцами, одеревенела в погоне за скользким, влажным удовлетворением. Оно требовалось не для оргазма, а просто чтобы отпустило скованные мышцы, чтобы можно было дышать. Она не могла дышать. И стонать не могла. Измученно мычала через стиснутые зубы, рывками выпуская остатки воздуха. А вдохнуть не могла полностью, только делала крошечные глотки воздуха через зубы, которые выбивали дробь. Но даже от этого звука не было стыдно, потому что она очень-очень болезненно сосредоточилась на его руке. Она бы подавалась навстречу, но каменные ее мышцы не позволяли. Они ныли до боли, легкие горели до боли, волосы, облепившие вспотевшее лицо, раздражали. Наконец она заставила работать дрожащие бедра, задавая нужный ритм мелкими полукруглыми движениями навстречу его руке. И все равно на это потребовалось мучительно много времени. От нехватки воздуха кружилась голова, а он, сохраняя размеренный и настойчивый ритм, без боли прикусил ее сосок. Он давно отпустил ее запястья, но теперь уже она цеплялась за его руку, переплетя пальцы. А когда оргазм все же удалось поймать, она перестала дышать совсем, шевелиться совсем, замерла в мучительном, изнуряющем натяжении, пока разлившееся в промежности удовольствие не смешалось с кислородной вспышкой – она кончила не с криком, а с глубоким жадным долгим вдохом. Это завершение разорвало натяжение каждой затвердевшей мышцы в теле, перейдя в сухие рыдания, всхлипывания, облегченную дрожь и мелкие корчи тела. Бишоп нарочито любезно уточнил: - Еще? Но она уже уплыла, заснув до того, как перестала окончательно вздрагивать. Утро, каким бы мучительно опустошенным ни ощущалось ее тело, было замечательным! Потому что освобождение пришло. Они проснулись почти одновременно, с одной стороны с удовольствием греясь друг о друга, а с другой… Когда их взгляды встретились, оба отвернулись с видимым пресыщением, разрывая объятие. Она даже физически дотронулась ладонью до его лица, отворачивая от себя, пока с кряхтением откатывалась на лежанке. Должно помочь. Если это не поможет, у них у обоих очевидные проблемы. Но начало было многообещающим, потому что весь его отвратительно бодрый, упругий, энергичный вид не вызывал ничего, кроме желания закатить глаза. Она же, в свою очередь, не могла заставить себя встать. Растрепанная, желавшая пить, по самый нос закутавшаяся в теплые еще одеяла, с набухшими, припухшими, чувствительными разными частями тела она ощущала себя… капризно. Но совершенно точно ни в одной клеточке тела и ни в одной мыслишке не было желания к Бишопу. Ура! … Ура же?