Waste

      — Ох, мама.       Вся жизнь протекла в грязной захламлённой квартире, куда тащились барахло и мусор с помоек, кормленные обещаниями обрести второе дыхание после переработки. Но все эти обещания и завтраки оставались в прошлых днях, а мусора становилось всё больше и больше, пола уже не было видно, зато иногда сверкали глянцевые бутылки из-под пива или соджу, или ещё чего-то более крепкого — никто не брезговал прислониться к водке или коньяку. Можно было выкупить на оптовом рынке у старого деда домашнюю брагу, что даст по мозгам сильнее любого магазинного пойла. Стены покрылись жёлтым налётом от курева, но хозяин квартиры не переставал пускать табачный дым в комнатах, не боялся тушить окурки об облезшие обои.       Ли Минхо жил в этой квартире всю свою жизнь, от начала и до сегодняшнего дня. Какое сегодня число? Не стоило верить календарям в доме, все они были просроченными и стащенными со свалки в надежде стать перемолотыми для создания новых листов. Сбрасывая пепел над таблетками, наверняка тоже просроченными, Минхо вспоминал свою маму. Изголодался по воспоминаниям детства, когда он мог прийти домой и иногда даже застать женщину за готовкой, чего теперь эта кухня не видела — газовая плита, не менявшаяся последние двадцать лет, не держала на себе ни одной кастрюли и сковороды. На неё были закинуты коробки, напольные весы, разобранные части мебели и одна оконная рама, которую он когда-то хотел отремонтировать и продать, но так и не дошли его руки.       Бывало, он приходил из школы, а мама не готовила, а сидела за столом и грела в ложке героин. Это было начало двухтысячных, неудивительно, что она где-то раздобыла наркотики, но тогда ещё Минхо не знал определения такого слова и также не знал, зачем героин нужен матери.       Оттолкнувшись ногой от пола, он наклонил стул на задние ножки и откинул голову назад. Виски нещадно болели, как и затылок. Ох, мамуля. Что же ты наделала? Минхо бросил взгляд на обеденный стол, загаженный грязью, и на нём валялись дешёвая ложка, покрытая ржавчиной, еле живая зажигалка и шприц, уже давно не подлежащий правилам стерильности. О какой стерильности здесь могла идти речь? Не было смысла.       У него не было смысла ни для чего. Даже для дыхания, но это происходило абсолютно автономно, ему не удавалось не дышать.       — Мама, почему эта вода так странно пахнет? — он, правда, был удивлён, когда почувствовал горький запах от мутной белой воды.       Ему было шесть лет, когда он увидел, как маму тошнило после такой воды, но она глотала это так отчаянно, что даже не могла дойти до унитаза. Это было отвратительно. Отец злился и был взбешён. Минхо всегда вставал на сторону матери, и отец звал его ебучим сосунком. Мужчина усмехнулся. А как же. Именно им он и был. И всё же зачем его мамаша смешала воду с полиролью? Она всегда беспросветно пила, когда муж уезжал в командировки или задерживался на работе. Минхо заливисто рассмеялся, захрипел, его затошнило. Да чтоб эту женщину! Она пила всегда. Пока он выпрашивал деньги авансом, жена тратила все сбережения на наркотики и вваливалась в крупнейшие долги, набирала кредитов у мошенников и терпела угрозы, даже когда выбивали дверь.       О, конечно, понятно, почему отец был в ярости.       Минхо не понимал. Почему папа злится, если маме угрожают какие-то дяди? Она плачет, а он не хочет её обнять? Он ведь монстр!       Был монстром. Сейчас он обычный человек.       Минхо был ребёнком и совсем не понимал, в чём крылась главная проблема. Он всё сваливал на того, кого мог, — разум шестилетнего мальчика не позволял оценивать ситуацию объективно, наоборот, он видел всё через скважины в повязке, он был слеп и уязвим и цеплялся за женщину, которой было даровано его первое слово. Поэтому отец не забрал его? Потому что он во младенчестве первым сказал «мама»?       Конечно, он прекрасно понимал эту женщину: вся та херня, которую она унаследовала, будучи ребёнком, просто отвратительна, и что она не сама стала такой, но надо понимать, что она, чёрт побери, стала родителем. Да, Минхо стал таким же, как и она, но у них было огромное, колоссальное различие: у него не было детей. Он знал об ответственности.       Когда Минхо смотрел в зеркало в разводах и копоти (кажется, когда-то ванная горела), он видел в отражении её глаза. Тёмные, с дрожащими зрачками, с тёмными кругами под глазами. У него были такие же пристрастия, аддикции, это слишком очевидно, чтобы упоминать, потому что стоило только переступить порог, сразу улавливались все запахи низкой жизни. Но эти карты ему были уготованы судьбой с рождения, и он принимал их, даже не пытаясь сражаться, ведь легко жить, признавая, что вся череда событий и медленное самоубийство — всего лишь сюжет, заготовленный заранее. Ради чего идти против течения?       Его квартира — его тюрьма. В неё он попал ещё ребёнком и сел на пожизненное. Это не та колония, из которой ещё можно выйти, получив одобрение по УДО, ох, было бы так просто! Никто не выдаст ему УДО от детских травм и зависимостей. Когда-то он даже пытался бороться, когда ему было примерно пятнадцать — а это десять лет назад. Он был буйным подростком, очень злым и агрессивным, этого нельзя было у него отнять.       Его мама сгинула семь лет назад, когда ему исполнилось восемнадцать, и она покончила с собой из-за того, что её приятель любезно изменял со всем Гимпо. О, он был тупым нарциссом, это точно! Так же называют их? Он писал всем женщинам на сайте знакомств, кому только мог дописаться. Он любил наступать на горло людям и идти напролом, этот упёртый баран не знал границ. Он был настолько жалким, что построил себе сильный фасад и играл со сцены. Это было отвратительно, потому Минхо видел, что этот ублюдок дома не был таким прекрасным. Он был таким же пьяницей и насильником. Без наркотиков, конечно — тот ещё святоша. Но он как был в канаве, так и остался, хотя, право, Минхо пытался вытащить их обоих — почему, если он был ребёнком и это не его проблемы? Как раз таки его. Это ведь семья. Даже её чёртов сожитель, хотя Минхо признавал только отца. Но в семье все должны друг другу помогать, правда?       Он разбирался с долгами матери, которые грузом будут держать его до конца жизни. И не важно, когда он умрёт, в тридцать лет или семьдесят, потому что долги нескончаемы. Стоило с ними только ознакомиться — и путь в пропасть обеспечен. В наследство он получил вместе с ними квартиру, когда мамаша после очередной ссоры с любовником всё-таки покончила с собой и повесилась в ванной, устроив пожар. Зачем пожарные спасли квартиру? Наверное, чтобы Минхо доживал свои дни в ней и мог в тайне глотать амфетамин, который добыть было легче.       Он стал злодеем, хотя всегда боролся против. Видимо, жизнь плохая шутка. Но иногда ему, правда, хотелось прекратить так жить. И в один день он решил, что тринадцатое марта — идеальное число, когда можно обрубить верёвки.       Тогда он вышел из квартиры впервые за месяц в старых грязных вещах, прихватив какие-то помятые деньги, собранные однажды с земли где-то на окраине Гимпо, где был морской рынок. Он купит бензин — и всё будет конечно. На заправке никого не было, в такую глушь никто не приезжал. Пока он стоял у окон, к нему вышел из магазина парень в форме, высокий и вылизанный, и взгляд у него был презрительный. Какая отвратительная нежность. Ему противно.       Минхо почесал колючий подбородок, прокашлялся и кивнул в сторону колонки.       — Бензин. Пол-литра.       — А у вас есть деньги? — со смешком спросил парень, который выглядел гораздо младше, зато чувствовал контроль в ситуации лучше. Да уж. Продавцы пошли наглые. — Зачем вам бензин? Машины не видно. Да и такое количество? Странно.       — Тебе какая разница? — огрызнулся Ли, даже не пытаясь сдерживать эмоции. — Продай. Не продашь ты, продадут другие.       — Ну что вы, простой интерес, — он сощурился. — Пройдёмте.       Войдя в магазин, Минхо недружелюбно осмотрелся и оставил руки в карманах безрукавки, пропахшей алкоголем и сигаретами. Молодой продавец ушёл на склад и вернулся с бутылкой, в которую, по всей видимости, перелил нужное количество.       — Нет такого понятия, как пол-литра бензина, понимаете? Но я сделаю исключение, господин Ли.       — Какого чёрта? — Минхо зашипел и вздрогнул, словно бы удивился, что кто-то в этом городе его знал. — Вы кто?       — О, значит, я не ошибся. Ли Минхо, — улыбнулся парень и наклонился ниже. — Как мне жаль твою матушку… Мой отец хорошо позаботился о ней, верно? Хван, знакомая фамилия? Я Хван Хёнджин, приятно познакомиться, — он улыбнулся широко.       Минхо распахнул глаза и увидел в этой улыбке того самого пьяницу и маминого сожителя, который так нагло манипулировал ими и обожал контроль больше собственной жизни. У него был сын?! От кого?! Минхо подлетел и схватил продавца за грудки, а Хёнджин даже не испугался.       — А ты совсем её копия.       — Завали пасть, ублюдок.       — Здесь камеры, — улыбнулся Хёнджин. Его отпустили, и тогда продавец смог пробить товар и протянуть его покупателю. Но прежде чем взять деньги, он наклонился низко, на уровень чужих глаз, и усмехнулся: — Сожги себя так же, как и она, ясно? И больше не приходи в мой магазин.       У Минхо по коже прошли мурашки.       — И не жди, ублюдок. Гореть придётся тебе.