розовые картинки (сборник драбблов)

      Самую первую сову Гарри получил в подарок на день своего рождения от Хагрида. Когда они вместе вышли из магазина, в руках Гарри крепко сжимал верхнюю ручку от клетки, в которой сидела довольно большого размера птица — красивая, грациозная полярная сова. Она находилась в сладкой дремоте и засунула свою голову себе под крупное крыло, тем самым прячась от лучей яркого непривычного ей солнца на улице. Выглядела она во сне, признаться честно, очень милой, от чего Гарри накрыла с головой волна трогательной теплоты и переполнила его всего насквозь. В тот момент он ещё не догадывался о том, что эта, казалось бы, обычная сова, станет для него чем-то большим, чем просто питомцем.       Она станет для него настоящим преданным другом, который ни за что не оставит в одиночестве даже в промерзлый вечер, усядется к тебе на плечо, прижимаясь к шее, ухнет тебе что-нибудь на ухо — тихо-тихо, — не нарушая этим шёпотом вечерней тишины. И это глухое совиное уханье сопоставимо со словами «Я рядом». Понимает мудрая птица. Она всё понимает...       Перья у Хедвиг выточены словно из белоснежного мрамора с редкими прожилками чёрного, привезённого с самих гор. Они короткие, но, несмотря на это, пушистые, гладенькие и приятные на ощупь. Если по ним провести ладонью с той щемящей нежностью, то сова благосклонно примет ласку, обязательно ответит взаимностью и прильнёт к рукам, прямо как мягонький и дружелюбный кот Живоглот, прыгающий на коленки к Гарри, когда тот сидит перед камином в холодные вечера.       Хедвиг — это настоящее воплощение достоинства и благородства. Всем своим величественным видом важная птица, но совсем не горделивая, не высокомерная, как многие другие, сидящие на жерди в совятне. Остальные совы, филины — надутые, солидные, с надменностью переминаются с когтистой лапы на другую, такую же когтистую. Напыщенно надуваются и нахохливаются. А Хедвиг вовсе не такая. Она особенная. Самая-пресамая.       А глазки у неё — крупные пуговки — яркие-яркие, рыжие, как круглые спелые мандаринки, посаженные среди белого множества крохотных перьев, похожих на серебристые мохнатые снежинки. Такие умные и необыкновенно добрые глаза, при одном взгляде на которые, кажется, что смотрит на тебя вовсе не обычная сова, а анимаг, превращённый в птицу по собственному желанию.       Как и положено сове, Хедвиг достаточно часто и много спит, прикрывая свои глаза и цепко держась за жердочку острыми коготками. Гарри часто приходит в совятню и, пока любимица спит, гладит её по макушке с предельной бережностью и осторожностью, чтобы — не дай бог! — не разбудить спящую крепким сном красавицу. Не раз Гарри даже задумывался о том, что же такое может сниться ей, раз она так сладко спит и иногда ухает во сне почти не слышно. Им же тоже, наверняка, должны сниться сны? И что, что они птицы! Это не справедливо..! Им тоже обязательно снятся сны, и точка — жирная-жирная! Гарри думает, её Хедвиг снится то, как она летает паря в голубом ясном небе прямо под витиеватыми облаками, даже выше глупых облаков — потому что это не предел её возможностей.       Время от времени Хедвиг становится молчаливой, не издаёт совершенно ни звука. Сразу ясно: сова не в настроении, и лучше к ней не подходить. А когда она уже не может выразить собственным уханьем того, что хочет сказать, совсем легонько ущипнёт Гарри за кончик пальца клювом — любя, конечно, — или покажет ему это своим взглядом.       Гарри прекрасно ладит со своей любимицей, они легко нашли общий язык с самой первой встречи. Для взаимопонимания не всегда обязательны человеческие слова, хватает лишь проявления ласки, заботы и поддержки. Да, именно поддержки! Хедвиг — замечательный внимательный слушатель. Когда Гарри коротал не особо приятные денёчки в доме своих тёти и дяди Дурслей, и случался какой-то неприятный момент, Хедвиг всегда была рядом с ним, подбадривающе садилась на плечо и была готова слушать то, как Гарри делится с ней чувствами и проблемами. Должной поддержки, конечно же, она не могла предоставить, но одного её присутствия рядом было достаточно. Хедвиг не бросала его в непростых ситуациях, она была верным другом, с которым можно было поделиться чем угодно, и тебя не осудят за это.       Взмывая стрелой с плеча в синеющую высоту неба и раскрыв широко мощные крылья, Хедвиг летает над Гарри, парит в воздухе. Чувствует свободу и некий восторг от собственного же полета. Ей легко и непринуждённо, и Гарри иногда даже немного завидует этой вольной независимости, о какой он только мечтать может.       Завидовать есть чему. На Гарри снова всё свалилось разом, впрочем, как обычно; Гарри с тяжестью на сердце вздыхает и обнимает себя руками. И эта вредная, противная до жути Амбридж с этой её приторной до тошноты, розовой кофточкой, которую она, кажется, никогда не снимает, с этой её неприятной улыбочкой ― деланной, так ещё и кривой. Так о себе возомнила, что ― матушки! Да чтоб она директриса? Хах, чушь какая! Теперь её и так вечные инспекции и проверки стали проводиться всё с большой частотой с тех самых пор, как исчез Дамблдор, и она незаслуженно заняла его место с той же своей мерзко хихикающей улыбочкой.       А ещё этот напыщенный сноб Малфой, точно такой же, как и его насупившийся в тёмную окраску филин, с такими же презрительно сдвинутыми бровями и таким же взглядом, смотрящим прямо в упор на тебя и им же сверлящим в тебе глубокие отверстия. С самого начала этого учебного года Малфой подкалывает, подтрунивает над ним, и Гарри уже по горло сыт всеми его грубоватыми подшучиваниями в адрес своего крёстного и того, кем он якобы является. Бесит. Невыносимо, неимоверно бесит! Так бесит, что руки сжимаются в кулаки ― сильно-сильно ― до побелевших костяшек напряженных пальцев.       Ну и что, что многие считают Сириуса преступником! Гарри уже плевать хотелось на это, поэтому он бодрым ходом шагает по тропинке, направляясь в сторону совятни, с целью отправить тому письмо с совой. А Хедвиг ― также отличный почтальон. Ей можно доверить совершенно любое письмо или же посылку и не бояться за то, что сова их может вдруг потерять при полёте. Она всегда отдаёт письма их адресатам и возвращается с уже новым письмом в своём миниатюрном клювике, с аккуратностью вырезанным из матово-угольного агатового камня.       Маленькие камни, что редко попадаются на тропинке, Гарри небрежно отшвыривает в сторону, чтобы те не приходилось обходить, облегчая этим себе ходьбу. И вот, уже виднеется вдали совятня, к которой Гарри так спешит. Быстрым шагом он подходит к ней, ― чёрт, нет! ― стремительно подбегает с жутковатым нетерпением, чтобы как можно скорее отправить своё письмо. Перед тем, как открыть сделанную из деревянных досок, достаточно широкую дверь, Гарри начинает суетливо шарить ладонью в глубоком кармане гриффиндорской мантии. Он проверяет наличие в нём конверта, в которое запечатано его письмо, ― так, на всякий случай! ― и, нащупав острый уголочек бумажного прямоугольника, вздыхает с облегчением, что не забыл его впопыхах, пока собирался. Письмо на месте, значит можно смело заходить в совятню, и когда Гарри приоткрывает тяжёлую дверь, она немного скрипит, видно от собственной древности. Сама же закрываясь, она захлопывается от весеннего ветра, дующего сквозняком с улицы. От этого громкого звука некоторые совы, дремлющие на жерди, просыпаются и выпучивают янтарно-жёлтые большие глаза на Гарри, как на источник шума, и раздражённо ухают. Как он только посмел нарушить их сон?!       Более дружелюбные птицы, сидящие на верхних, под потолком, жердочках, приветственно ухают, здороваясь с пришедшим Гарри. Он поднимает голову к верху и расплывается в лёгкой улыбке. Подходя к явно крепко спящей Хедвиг, Гарри ещё разок удостоверяется, что письмо всё ещё лежит в глубине его кармана и никуда не делось. Недалеко от доброй и отзывчивой Хедвиг сидит чернее тучи нахмурившийся филин Малфоя. Тот надулся, что есть силы, от злости на всё его окружавшее скребет остротой своих страшных когтей деревянную жердь и смотрит таким убийственным взглядом, будто хочет выцарапать тебе ими глаза и разодрать в кровь лицо. Чёрт в своём безобразном воплощении. Заострённые перьевые ушки на макушке головы торчат в разные стороны, как настоящие дьявольские рожки.       Гарри бережно дотрагивается кончиками пальцев головки любимицы, гладит её аккуратным движением ладони по белоснежным перьям, чтобы та проснулась от тёплых прикосновений руки и получаемой ласки. Он поглаживает её не спеша, и сова медленно просыпается, лениво приоткрывает один оранжевый глаз, чуть щурится им в дрёме. С озорной игривостью Хедвиг прихватывает палец Гарри клювом, легонько прикусывая его, совсем не больно, и лукаво открывает теперь уже и второй глазик. Если бы она только могла, она бы уже улыбнулась лучистой, широкой улыбкой, не свойственной таким, как она птицам, при виде любимого друга.       Когда угрюмый филин грозно начинает переминаться с лапы на лапу, он чуть было не падает вниз головой, но вовремя успевает схватиться коготками за жердь. Повернув голову в сторону и посмотрев ехидными глазами на чуть не свалившуюся птицу, Хедвиг издаёт поразительно похожий на язвительный смех звук. Она словно потешно хихикает над нелепой неуклюжестью пустоголового филина. Глядя на обеих птиц, Гарри сам усмехается, но довольно тихо, чтобы не получить сильным крылом по затылку от обозлённого филина. Тот, раздосадованный "смехом" Хедвиг, ещё сильнее нахмуривает тёмные-тёмные брови, сдвигает их и с недовольством, возмущением принимается махать крыльями, будто собирается ударить кого-нибудь, кто попадётся ему первым.       Вредный филин ― зараза такая! Но вдруг, в один момент передумал: угомонившись и успокоившись, он обиженно отворачивается и спокойно прижимает огромные крылья к телу. Посмотрите только, он ещё и обиделся, вот же..! А Хедвиг не сводит внимательного прищуренного взгляда с него, возможно, хочет удостовериться, так ли сильно филин обиделся. Да ну его! Обиделся и пусть!       Рука Гарри ныряет в карман и, нащупав конверт, вытаскивает его наружу. Гарри кладёт ладонь на макушку Хедвиг, и та разворачивается к нему, сразу наплевав на насупленного филина, смотрит на мальчика ясными большими глазками. Заметив то письмо, что крепко держалось пальцами в ладони, Хедвиг моргает одним глазом, будто подмигивая им хозяину, и ухает, видимо спрашивает о том, надо ли доставить данное письмо и кому.       Дверь за спиной у Гарри, открывшись, противно заскрипела ― снова ― и, когда Гарри обернулся, он уж точно не ожидал увидеть стоящего там Малфоя. Тот явно запыхался, наверное, потому что ― зачем-то ― торопился сюда. Заметив, что он тут не один, Малфой переводит на Гарри полный брезгливости взгляд и корчит такую гримасу, будто его сейчас стошнит от одного нахождения рядом с придурком Поттером.       Малфой молча проходит по хрустящей под ногами соломой мимо Гарри и становится возле своего филина, который, повернувшись, с таким же презренным омерзением смотрит в сторону Гарри и его полярной совы. Он начинает поглаживать задиристого филина по спине, и Гарри дивится тому, что, казалось бы, на вид такой дикий филин оказывается ручным. Филин ластится к ласковым рукам Малфоя не хуже любого домашнего кота, а парень с трогательной нежностью в глазах проводит по сумрачно-чёрным перьям и смотрит на питомца с привязанностью и обожанием.       Гарри следит за ним и клянётся в том, что впервые видит такого Малфоя, который проявляет хоть капельку любви к живому существу. Было довольно занятно узнать, что даже такой кретин Малфой способен на любовь и проявление каких-либо положительных чувств. Но Гарри рано поспешил с выводами, тот скривился, когда почувствовал настороженный чужой взгляд на себе и заметил явно проявленный интерес к своей персоне. Выпрямился и напоследок, ещё разок погладил своего филина, уже по головке, перед тем как сердито развернуться к Гарри и поставить руки в боки. Выглядел он ещё хуже своего самодовольного, надменного и ужасно заносчивого филина...       Неприязненный взгляд Малфоя блуждает по Гарри и застывает, замирая, на бумажном конверте, что тот удерживает. Само собой Гарри становится неприятно от такого взгляда, и холодок мерзопакостно проходит по его спине. Малфой поднимает глаза, и гадкая усмешка искажает его смазливое лицо.       ― Так-так-так, Поттер, ― Малфой ухмыляется ядовито и в специальной манере растягивает гласные. ― Собираешься отправить письмо с жалобами на то, как с бедным золотым мальчиком нечестно поступают здесь?       Гарри убирает конверт, пряча его в карман школьной мантии, а кулаки его сами по себе сжимаются с такой силой, что белеют костяшки. Он ничего не отвечает и молчит, а Малфой, кажется, бесится с этого, судя по тому, как наливаются серебристым огнём его холодные глаза и едва заметно поджимается нижняя губа.       ― Уже успел нажаловаться своему крёстному-убийце? ― всё с таким же омерзением Малфой продолжает выводить Гарри из себя, фыркает и смотрит прямо ему в упор в ожидании хоть какой-нибудь реакции от Поттера. ― Наверняка, вам уже двойную камеру в Азкабане готовят, чтобы было не скучно поодиночке.       Это выводит Поттера окончательно. Да как Малфой только смеет так говорить про Сириуса! Да, что он себе позволяет! Его пальцы сильнее напрягаются от сжатия в кулаки. Гарри сейчас только и мечтает о том, чтобы провести им по скуле Малфоя, рассекая её, или разбить в кровь губу, чтобы тот запомнил хорошо и желательно надолго. Чтобы, наконец, перестал своим поганым языком говорить грубые гадости про его близких и родных людей. Чтобы раз, и замолчал.       А потом... потом целовать, слизывая алую кровь с разбитой губы и заглаживая этим вину, что не сдержался, не смог вовремя остановиться...       Чёрт. Как же всё-таки Малфой его бесит до белого каления.       Гарри задерживает дыхание, когда видит, как Малфой подходит к нему и останавливается на опасно близком расстоянии, как его глаза ― обычно серые с холодными искрящимися льдинками ― начинают гневно гореть, пылать яркими языками разъяренного пламени. Если тот подойдёт ещё ближе, то Гарри думает, не сможет совладать собой и стерпеть.       Нет-нет.       Тот всё же делает вперёд ещё один шаг ― на удивление, неуверенный ― и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, наверное, такое же едкое, пропитанное ядом, как и прошлые его оскорбительные слова. Но Гарри не даёт ему сделать этого: вспыхивает, загорается зелёной яростью в собственных глазах и хватает его за шиворот слизеринской мантии. Сильный рывок, и руки тянут на себя резким движением, а затем опускают, расслабляя свою хватку. Малфой, что расслабился от неожиданности и уже ожидал удара в лицо, упал на смятую солому, постеленную в совятне на полу. Озадаченность на его лице сменяется какой-то коварной улыбкой. Он несильно бьёт Гарри по ноге, ― чёртов засранец, чтоб тебя! ― и тот тут же падает вниз, прямо на...       На Малфоя...       Гарри сразу же нестерпимо мечтает о том, чтобы провалиться под землю, лишь бы Малфой, лежащий под ним не слышал, как сердце его, ставшее вдруг взбешенным, колотится в совершено ином, ускоренном ритме. Когда он делает попытку опереться ладонями о солому, чтобы приподняться, то видит вблизи лицо Малфоя: его раскрасневшиеся щеки пылали розовым, губы слегка раскрытые, глаза, в которых огоньками играет некое замешательство, удивление и что-то ещё... И все эти огоньки перемешиваются в один. Никогда Гарри ещё не видел Малфоя настолько близко, что бы можно было рассмотреть еле видные мелкие веснушки на носу и под глазами. Кто бы мог подумать, у Малфоя есть веснушки и довольно красивые ― солнечные и золотистые на бледной лунной коже.       Кончиком пальца хочется вычерчивать линии, фигуры, возможно, даже созвездия из них и покрывать лицо Малфоя нежными поцелуями. Малфой не пытается вырываться или убегать, просто лежит и следит за ладонью Гарри, что легла ему на щёку ― случайно! ― и начинает поглаживать подушечками пальцев матовую кожу.       Теперь настала очередь сердца Малфоя биться так сильно, чуть ли не выпрыгивая из-под рёбер, потому что Поттер наклоняется ещё ближе, намного ближе, к губам. А смотрит он на Драко с такой удивительной мягкостью, что, если бы тот спросил разрешения поцеловать его, то Драко бы незамедлительно ответил бы «да», без каких-либо раздумий.       Но Гарри не спрашивает, просто прижимается губами к нему. Ненавязчиво нажимает большим пальцем ему, на подбородок, а Драко то ли от вздоха, то ли тихого стона послушно приоткрывает рот и жмётся ближе к нему, лихорадочно хватаясь за его затылок и зарываясь длинными пальцами в непослушных чёрных лохмах. Это, наверное, какая-то ошибка, потому что это так неправильно целоваться с ним ― глубоко, жарко, пылко. Это ошибка ― чувствовать как невыносимо жгёт кожу от горячих прикосновений на лице, шее. Ошибкой было и то, что их языки соприкоснулись ― совсем внезапно и интимно.       Это какая-то чересчур правильная ошибка. Самая лучшая ошибка из тех всех, что оба совершали в своей жизни.       Стоит Гарри аккуратно отстраниться, Драко глядит на него снизу вверх неподвижным взглядом подёрнутых мутной пеленой глаз и тянется за следующим поцелуем: целует в кончик губ, обводит, очерчивает языком их контур. Потому что мало. Потому что недостаточно. Потому что целоваться с Поттером ― до нестерпимости приятно и до мигающих звёзд в глазах восхитительно.       Им обоим плевать, что они валяются ― все в сухой соломе, ― целуются под восторженные уханья Хедвига и поддерживающего его сурового филина. Плевать даже на письмо, лежащее конвертом где-то в кармане мантии.       Гарри ещё успеет отправить его Сириусу.