Иногда одной лучше

– Я даже не знаю, Триш. Это так… Это тяжело, понимаешь? Не физически, конечно, но все же. Неврозы тоже могут привести к весьма печальным последствиям. Софи свернулась на своем стареньком желтом диване калачиком, слушая, как подруга понимающе молчит по ту сторону телефона. Триш звонила ей раз в пару дней, чтобы обсудить все на свете. Она переехала полгода назад, проходила интернатуру в родном для ее матушки городе, и Софи ужасно скучала. Они общались больше двадцати лет, вместе учились в школе, в колледже, жили одной жизнью… А сейчас Софи видит свою лучшую подругу только на фотографиях, расставленных тут и там по ее скромной квартирке. – Не думаешь просто взять деньги и забыть об этом? – спросила Триш, и голос ее дрогнул, она явно не хотела думать о худшем. – Они – большая корпорация, Софи, они кричат громче тебя. – Я знаю, знаю, – ответила та. – Но это, ты понимаешь… Это – личное. Между моей семьей и Воут так много всего. – Твоя тетя? – спросила подруга все также тихо, что-то хлопнуло на фоне. – Не только. И мама, и бабушка, – отвечала Софи. – Они всем испоганили жизнь. Если я смогу не допустить Пучину в наш детский центр, если я расскажу журналистам о том, что он за существо – это ведь уже будет большой победой. Это – очередное пятно на их репутации. Когда-нибудь они испачкаются так сильно, что уже не смогут отмыться вовсе. – Я просто надеюсь, что с тобой все будет хорошо, – отвечала подруга тихо, она не хотела давать советов и обещать невозможного. – Ладно, мне уже пора, – прощаться всегда было неловко. – У Макса опять тяжелый день на работе, и, конечно же, ужин снова за мной. – Ты его разбалуешь, – медсестра, только-только вернувшаяся домой со смены, чуть помолчала в трубку, словно надеясь услышать ответ. – Пока. Гудки заставили ее вздрогнуть, будто от пощечины. Софи грустно улыбнулась самой себе, убирая от лица прядь светлых волос. В маленькой квартире её было прохладно, потому приходилось кутаться в ярко-оранжевый вязаный плед, даже учитывая риск возможного превращения в тыкву. Может, если бы плед был связан родной бабушкой, а не куплен на распродаже, то грел бы лучше? Софи не знала, как именно это работает… Любовь и забота. Она помнила мать, хорошо её помнила, помнила бабушку и всех-всех, кто ушёл, кто покинул ее. Только не помнила от них особенной теплоты. Когда тётя Лесли, старшая сестра матери, умерла, когда Воут, сославшись на страховые обязательства и тайну о неразглашении, выдали семье Смиттов деньги и наглухо закрытый гроб – маленькой Софи ещё не было на свете, но именно тогда все пошло под откос. Бабушка, потерявшая одну из дочерей в столь загадочных обстоятельствах, пыталась докопаться до правды. Теперь уже не понятно, это от большой любви к старшей дочке или из упрямства, но она посвятила всю свою жизнь безрезультатным поискам…Лесли Смитт едва исполнилось двадцать пять, когда она умерла, матери Софи на тот момент было всего девятнадцать. Бабушка не знала отдыха с тех самых пор, как юристы Воут связались с нею. Она оббивала пороги, звонила в газеты, пыталась дойти до телевидения, но везде получала лишь отказы, обещания перезвонить на неделе, не заканчивавшиеся ничем. Журналисты будто не желали получить пулицер за свое расследование, деньги Воут интересовали их куда сильнее, чем весьма сложная тема дозволенного и запрещённого, чем нелицеприятная правда. Бабушка Смитт так увлеклась своей погоней за ответами, за справедливостью, что совершенно забыла о том, что у нее на руках осталась младшая дочь, что один ребенок все еще был жив и ждал внимания. Каждый член их семьи с тех пор – одинок. Амели Смитт родила в двадцать два, без парня или мужа, от неизвестного проходимца. Амели надеялась, что новорожденная внучка заставит старую женщину остепениться, но прогадала. Бабушка все еще не уделяла ей времени. Софи смутно помнила будни с матерью, они провели вместе не так много времени. Амели могла шлепнуть дочь по лицу за то, что она говорит или делает, могла накричать без причины, могла оттолкнуть… Но самым частым наказанием для Софи было молчание. Долгое, нерушимое, оно заставляло что-то важное умирать в душе девочки каждый следующий раз. В тридцать мать Софи покончила с собой, в предсмертной записке упомянув старшую сестру, отсутствие материнской любви и невезение в личной жизни. О Софи не было и слова. Маленькая Софи не попала в детдом, ведь у нее были близкие родственники, готовые оформить опеку. Да, бабушка забрала внучку к себе, да, она завещала ей все, что только у нее было, но любовь… Любовь этой женщины осталась где-то там, в прошлом, ее закрыли вместе с гробом старшей из дочерей и закопали холодным зимним утром. Софи больше не били, на нее не кричали, на нее попросту не обращали внимания. Бабушка редко оставалась дома до десяти часов утра. Софи было всего шестнадцать, когда она осталась совсем одна, на два года ей назначили другого опекуна, а сбережений семьи хватило на солидный кусок от не менее солидного учебного кредита, на бесполезные походы к психологу… Воут разрушили всю ее жизнь, и юная медсестра отчаянно жаждала возмездия, понимая, впрочем, как мало может им противопоставить. Во времена бабушки Софи не было интернета. Она умерла, так и не добившись справедливости или правды, но теперь у ее преемницы был шанс докопаться до истины. Софи никогда не вернется в прошлое и не исправит свое детство, не вернет матери бабушку, а себе – мать, нет. Но брошенная всеми девушка ощущала ту же потребность в получении ответов. «Может, если отомстить им, эта боль… Она притупится? Может, она и вовсе уйдёт, если я дам отпор?» – спрашивала себя Софи. Несмотря на решимость, липкий страх перед провалом все же заполнял душу девушки. Она знала о преступлениях Воут, но ничего не могла с этим сделать, должна была существовать с грызущим разум осознанием безнаказанности «всесильной корпорации зла». Воут оперативно улаживали мелкие конфликты и разрешали споры, они предлагали людям деньги, и, обычно, этого было достаточно, купюры закрывали людям рты. Но не теперь, не в этот раз. С Софи такой номер не пройдёт, Воут придётся повозиться с ней. Только как долго? Медсестра понимала, что разрушить репутацию корпорации ей не удастся, но… Как далеко ей позволят зайти, сколько неудобств она успеет причинить, прежде, чем что-то плохое случится? Сейчас остается только одно – думать, мечтать, как все закончится, как камешек за камешком рассыплется эта нерушимая гора. Медсестра прикусила губу, представив это снова, подумав о том, как она растаптывает репутацию Воут, как цены на их акции стремительно падают вниз, как все катится к черту из-за одного правдивого слова, скинутого в ее твиттер. Да. Да, черт побери! От избытка чувств юная медсестра задвигала ногами, представляя, как Воут теряют под ногами почву. Она любила тепло, и дома было достаточно жарко… Для любого, кроме самой Софи. Девушка поднялась с дивана, чтобы пройти к барной стойке из цельного куска мрамора, наследство успешной некогда женщины, ее бабушки. Может быть, она не была хорошей матерью, но со вкусом у нее не было никаких проблем. Нынешняя хозяйка квартиры хотела лишь долить себе чая, но остановилась на полпути, поплотнее кутаясь в ярко-рыжий плед. Безупречную гармонию столешницы нарушало светлое пятнышко. Картонка, притягивающая взгляд. Софи приподняла бровь, пытаясь вспомнить, что бы это могло быть. «Ах, точно», – подумала девушка с облечением. Она взглянула на визитку с начерченным на ней номером. Удивительно, но у мужчины, вручившего ее, почерк походил на машинописный, идеально ровный. «Джон». Забавно, он подписался всего двумя словами. «Джон. Юрист.» Это заставило Софи улыбнуться еще раз. И когда только она успела достать визитку из сумочки? Сложно припомнить такие детали, особенно к концу долгого тяжелого дня, через который Софи провели десятки больных. Наверное, все от усталости, от нервов. Пациентов сегодня было не так много, как в другие дни, но за каждым тянулся ворох скучной бумажной работы, пальцы болели, кисти ныли... А врача нет. Проводить осмотр и заполнять карточки одной – сложнее, чем может показаться. Нужно бы заставить себя отдохнуть, отвлечься на что-то, помимо работы и учебы. Софи нажала на подсвеченную красным огоньком кнопку, и электрический чайник принялся кипятить воду по второму кругу, он зашипел, будто испуганная змея, цвет подсветки сменился синим, затем – фиолетовым. Визитка теперь лежала у Софи меж пальцев, на оборотной стороне стерся логотип местной кондитерской, закрывшейся год или два назад. Джон. Джон. Юрист. В одной руке Софи сжимала телефон, в другой – визитку, на которой и был нацарапан номер. Тяжело было заставить себя набрать заветные цифры и заговорить с человеком, которого Софи едва знала. Медсестра вспомнила, как пациент, первый в этот долгий денек, ей улыбнулся, как в его ярких бесконечно голубых глазах загорелись искорки, как уголки губ приподнялись вверх. Что-то было неправильное в этой улыбке, в этом взгляде, в этих жестах. Что-то в нем было неправильным, почти ненормальным. И все же… Притягивающим. Безусловно, ей нельзя так думать, это – неэтично, но Джон действительно показался Софи красивым. Высокий, стройный, хорошо одетый, с чистой кожей и хищным взглядом голубых очей… Это вовсе не означало, что он – хороший специалист. Будет ли успешный юрист посещать социальную больницу? Будь ему двадцать лет – все понятно, малообеспеченный студент, двадцать пять – тоже простительно… Но Джону, если припомнить, около тридцати восьми, пора добиться чего-то. Может, просто очень принципиальный юрист? Зря она не взглянула на карточку пристальнее, пока была возможность. Вдруг у него инвалидность или льготы, как у многодетного отца? Триш нашла себе парня, который вскоре стал ее женихом, Софи же никогда в жизни ни с кем не встречалась. В школе у нее не было времени, в институте – тоже, а сейчас пропала и возможность найти половинку. Пациенты не знакомятся со своим врачом, какой бы хорошенькой она ни была, а кроме работы девушка нигде не бывала. И все же, стоит ли положиться на Джона? «Какая разница, в какой больнице он был? Платная, бесплатная… Другого юриста все равно нет», – уговорила себя Софи, набирая заветные цифры с невероятной скоростью. Экран телефона ярко светил в лицо, рассеивая полумрак пространства, размытые блики скользили по столешнице из цельного куска мрамора. Медсестра знала, что если помедлит сейчас, потом совсем остановится, не решится на звонок и потеряет визитку в ворохе бумажек. На подъёме действовать легче, ведь правда же? А вдруг у нее и этого красивого юриста, загадочного незнакомца, так похожего на героя романтического фильма со счастливым концом… Что-то сложится? Вдруг Софи почувствует, что такое любовь? Впервые в своей недолгой, но весьма жалкой жизни… Хотелось верить. Софи никогда не признается в том, что одиночество начинало действовать ей на нервы, а все же ей хотелось поддержки, как и любому живому человеку, хотелось возвращаться домой с улыбкой, хотелось, чтобы было к кому идти. – Я знаю тебя, мы встречались однажды во сне, я знаю тебя, я знаю… – пропела она удивительно тихо, слушая гудки в трубке. Все верно, у них может получиться, многое может произойти между Джоном и Софи за весьма короткий срок. Только все равно это зря. Если бы Софи знала, к чему приведет ее решимость, она порвала бы визитку, едва взяв в руки. Звоня Джону этим прохладным осенним вечером, Софи не могла и догадываться, что тот сидит на пожарной лестнице рядом с ней, на её же пролёте, что он смотрит, слушает, что это он положил визитку на ее кухонный стол, пробравшись в квартиру через распахнутое окно.

***

От волнения она всегда делала что-то… Неприличное. Так не ведут себя воспитанные леди. Молодая медсестра кусала губу или ногтями срывала с измученных пальцев заусенцы, теребила волосы или бесконечно поправляла одежду, сидевшую в пору. Ужасно, как ни крути. Сейчас вот Софи сжимала во взмокшей ладони кулон, в котором покоилась ее детская фотография в объятьях матери. Софи опоздала. Она неслась со всех ног, подрезала людей в толпе, пихала чужие сумки в попытке ускориться, но все равно припозднилась. Нет, не безбожно некультурно, всего-то на двенадцать жалких минут. Почему же казалось, будто она задержалась на целый день, не меньше? Может, дело в том, что встреча эта казалась Софи невероятно важной, что она хотела бы превратить ее в свидание, первое свидание? А, может, все дело в выражении лица юриста, ожидавшего её за обеденным столиком. Голубые, глубже холодных североамериканских озер, они таили в себе что-то пугающее. В руках мужчина сжимал белоснежную кружку, до краев наполненную свежезаваренным кофе, во взгляде его ярко цвела печаль, печаль столь тяжкая, что сложно было поверить в то, что мужчина воспылал ею лишь сегодня. Джону явно не нравилось ждать. Чувствуя вину за содеянное, Софи поспешно поджала губы. Не самое теплое демисезонное пальто вдруг показалось ей весьма тяжелым и неудобным, но розовый цвет удивительно подходил ей. И это платье… Девушка почувствовала себя неуютно, самой себе показалась неуместной, неумной. Она села рядом с ожидавшим и попыталась выдавить из себя самую дружелюбную улыбку из всех, что когда-то ей удавались. Собеседник, казалось, остался удовлетворён и попыткой. – Здравствуй. Прости, пожалуйста, я немного задержалась. Какой-то идиот прыгнул на рельсы, – оправдывалась Софи. – На рельсы? – Джон, очевидно, не совсем понял, как прыгнувший на рельсы идиот мог помешать Софи явиться вовремя. – Под поезд? – Ну да. В метро, – смущённо улыбнулась собеседница. – Поезда задержали. Мужчина мягко улыбнулся, отводя взгляд, он явно растерялся, услышав ее ответ. Может, Джон считал, что медсестра, выплачивающая кредит за свое все еще незаконченное образование, водит авто? Весьма… Самонадеянно. Так или иначе, это не имело никакого значения. Поправив юбку своего короткого платья девушка вновь улыбнулась собеседнику, ища в его взгляде мягкую доброту. Софи заказала чашечку капучино, ее очаровательный спутник попросил клубничный пай, а после придвинулся чуть ближе. Его широкие плечи прикрывал серый твидовый пиджак, а каштановые волосы неестественно-ярко блестели в этом свете. Чем он их укладывает? – Итак, что за дело нас ждет? – он вскинул бровь, позволив себе ответную улыбку. – Речь ведь пойдет о судебном разбирательстве с весьма могучим соперником, правда? Ах, верно... Софи не знала, как ведут подобные разговоры, потому доверилась "юристу". Если нужно тут же описать ситуацию, она опишет, расскажет историю от начала и до конца. Кофе принесли в такой же белоснежной фарфоровой чашке, блестящей ложечкой Софи часто задевала ее край. Мягкий звон от столь ожидаемого контакта нравился, казалось, ей одной, собеседник сдерживал свою неприязнь. – Я подрабатываю медсестрой в одном известном комплексе водных развлечений. Аква Стар, знаешь такой? – юрист кивнул, но что-то подсказывало Софи, что он понятия не имеет, о чем идет речь. – У них иногда проводятся мастер-классы по плаванию, концерты, танцы с дельфинами и всякое... По выходным бывают уроки плавания для школьников. Бесплатные. – Пока что не вижу повода для каких-либо разбирательств, – улыбнулся Джон, пристально следя за тем, как Софи добавляет в чашку кофе коричневый сахар. По правде говоря – она не видела разницы между тростниковым и белым сахаром, но сейчас Софи отчаянно желала казаться приверженцем здорового образа жизни. – И что же произошло? – Я даже не говорила, с кем хочу судиться, ведь правда? Наверное, было бы честнее сразу сказать вдруг, ты откажешься... Это не самый легкий противник. – Я еще никогда не встречал на своем пути достаточно сложного противника, – улыбнулся собеседник Софи, и вновь что-то неправильное было в его улыбке, что-то, говорившее чуть больше, чем собеседник озвучил. – Важен настрой, – тут же добавил он. Джон продолжал улыбаться, смотря Софи в глаза. Каждое его слово, каждое действие – все будто совершалось не для нее одной. Джон будто выступал на сцене, играл важную роль в не менее важном спектакле. «Наверное, все юристы такие», – отмахивалось подсознание. Медсестре больше хотелось думать, что собеседник просто хочет ей понравиться так же, как и она ему. – Настрой! – подхватила девушка слишком громко, Софи волновалась сильнее, чем Джон. – Пучина приставал к школьницам в одном из аквапарков, в которых я работала, – выпалила Софи, она решила выдать эту информацию одним стремительно несущимся вперед потоком. – У нас есть его сообщения, у одной из девочек есть видео-запись того, как Пучина лезет к одной из школьниц в трусы. Ей четырнадцать, Джон. Четырнадцать. Софи ожидала, что собеседник ужаснется, что на лице его отразится злость или, по крайней мере, растерянность, но Хоумлендер только снял с губ улыбку. Чашка кофе с мягким стуком опустилась на блюдце, над столиком повисла неловкая тишина, и официантка принесла собеседнику десерт. Медсестра не знала, что Джон направил все свои силы на выполнение одной единственной задачи – он пытался не засмеяться. До чего Пучина неосторожен, до чего он глуп... Вечно следует велению нижайшего инстинкта, будто животное. Джон перевел взгляд в сторону окна, он размышлял над чем-то, и Софи восприняла этот жест, как что-то хорошее. Если бы задумка оказалась безнадежной, он ведь сказал бы об этом сразу, так? «Наверное, обдумывает предстоящее дело», – решила она, приободрившись. Сегодня Софи удалось заметить: костюм ее собеседника стоил не меньше трех тысяч, ботинки – еще дороже, а уж часы… И все выглядело так ново, будто Джон впервые примерил этот образ. Может, все ради нее одной? Хотел произвести на нее впечатление? А, может, он просто сказочно богат, и может позволить себе огромную кучу дорогой одежды. «Ага, и ходит в бесплатную клинику», – шепнуло подсознание. Устыдившись этой мысли, девушка и сама отвела взгляд. У нее давно никого не было. Никогда – если говорить точно. Работа отнимала много сил, учеба тратила последние нервы, и иногда у Софи не было времени даже принять десятиминутный душ, не то, что выйти на свидание. У Триш, ее лучшей подруги, был жених – Макс, но им обоим удивительно повезло друг с другом. Два доктора, вечно занятых работой, могли существовать в мире и гармонии, могли наслаждаться редкими минутами общего досуга. У Софи не получалось наладить личную жизнь, а теперь на носу долгое судебное разбирательство, оно может длиться годами, может стать достоянием общественности, и Софи придется общаться с прессой изо дня в день. В глубине души, конечно, она надеялась, что так и будет... Но что-то заставляло девушку грустить. Будь у нее рядом сильное плечо, вторая половинка, пройденный путь стал бы легче. – Что думаешь? – Софи попыталась прервать воцарившееся молчание своим робким вопросом, платье ее снова чуть задралось, и Джон задержал взгляд на оголенных коленях девушки, быстро отведя его к окну. – Если у нас на руках так много доказательств, – заговорил собеседник, не поворачиваясь. – То я не вижу никаких препятствий перед победой. Мне нужны будут некоторые твои документы, чтобы подготовить заявление. – Да, конечно, – отозвалась девушка, воодушевившись услышанным. – Правда, знаешь… Я ведь никогда ни в чем подобном не участвовала. – Не бойся, я пройду этот путь с тобой, – ответил ей Джон, будто прочитав мысли девушки. – Пока что расскажи подробнее, что именно он… Что именно этот негодяй сделал. Сердце юной медсестры забилось чуть чаще, а светлое платье, под цвет ее уютного пальто, вдруг показалось слишком тяжелым. Юрист правильно подбирал слова. Если так он и поведет себя в суде, победа им действительно обеспечена. Только самой Софи придется поднабраться опыта, поучиться у профи. – О каких подробностях ты хочешь узнать? – спросила медсестра, надеясь, что щеки ее не краснеют в этот долгий момент. – Обо всех, – бесцветно ответил ей собеседник. – Мне нужно знать все, все, что у тебя есть. Мы составим план атаки, – Джон постарался улыбнуться, но вышло криво. Не то, чтобы Софи хотела рассказывать о мерзости, свидетельницей которой стала, но если это необходимо для дела, она все вспомнит. Вспомнит то мерзкое видео, те сообщения, фото, которые похотливый супер присылал несчастным девочкам. Это – неприятно, но со стороны молодой медсестры было так глупо надеяться на то, что ей не придется заниматься подобным. Софи редко работала с детьми, именно из-за чувствительности своей натуры она и не пошла в педиатры. Когда страдают взрослые – это часть жизни, когда дети проживают не лучшую жизнь – это тяжело. Может, все дело в том, что сама Софи не познала счастья ни в детстве, ни в отрочестве? И все же, как бы там ни было, нужно собраться. Если она планируется разнести в пух и прах огромную корпорацию, придется зайти далеко. Может, даже поступиться некоторыми своими принципами, спрятать нежное розовое сердце за каменной коркой… Софи не знала, готова ли она к подобному, но, взглянув в ярко-голубые глаза своего собеседника, девушка начала говорить. Медленно, неуверенно, но говорить всю правду. А Джон тем временем наслаждался дискомфортом хорошенькой медсестры, смотрел за тем, как розовеют ее щеки, как уголки тонких губ приподнимаются вверх, если речь заходит о чем-то неловком. Пока Софи не пришла, Хоумлендер злился, злился на ее опоздание, на неуважение, оказанное ему, но теперь... Теперь он готов был простить ей все на свете. От девушки веяло давно забытым теплом, и Джон рассчитывал вернуть себе это чувство, присвоить, чтобы никому и никогда не отдать. Софи, несмотря на всю неловкость, казалась Джону уютной, в ней можно было разглядеть дом, которого у Хоумлендера никогда не было. Он слышал, как громко колотится ее сердце, как оно избивает ребра изнутри грудной клетки, будто пытаясь вырваться и метнуться к нему в руки. Давай же, давай… Джон ждал. – Я думаю, нам нужно обсудить еще многое. Может, встретимся снова? В более укромном месте, – предложил он, когда встреча подходила к концу. – Кажется, тебе не совсем удобно говорить здесь. – Конечно! – выпалила Софи, обрадовавшись. – В любое время, я всегда свободна… Ну, после работы, – она неловко улыбнулась, не имея ни малейшего понятия о том, что Хоумлендер и сам это знал, бывал возле ее окон чаще, чем у стены рядом с кабинетом Стилвелл. – Тогда, может, увидимся завтра? – предложил он, ложкой отрывая кусочек торта. – Завтра в самый раз.