Иногда одной лучше

«Скоро буду. Застрял в пробке», – кратко и понятно, правда? Никакой лишней информации. Хоумлендер научился набирать СМС в полете. Сами люди не летали, в обычный денек они использовали автомобили, а автомобили попадают в пробки. Неудивительно. Людей, этих слабых маленьких муравьишек вокруг так много… Когда каждый тащит за собой коробочку железа, собирается затор. «Очень жду тебя! Надеюсь, ты еще не ужинал», – значилось в ответном сообщении. «Чудно», – подумал он, и уголки губ сами собой приподнялись. Джон неплохо вжился в роль обычного смертного, ведь правда? Он пользовался телефоном, отвечал на звонки, писал смс, узнавал, как дела у девушки, представлявшей его романтический интерес, пару раз даже присылал ей цветы. Хоумлендер нацепил на себя роль самого обычного на свете юриста Джона, играть в большом фильме ему не впервой. А все ради одного – внимания юной девицы. Азарт охотника проснулся в нем, атавистический инстинкт пленил ничуть не меньше, чем награда, маячившая вдали. Гуляя со своей медсестрой по широким городским улицам, Джон думал только о том, какие у Софи теплые руки, какие они нежные, какие аккуратные на них пальцы. И ведь… И ведь она хотела держать его за руку не потому, что Хоумлендер был Хоумлендером, величайшим героем Америки, величайшим из ныне живущих суперов, нет. Джон нравится ей и будучи самым обычным на свете Джоном. Это заставляло сердце колотиться в груди чуть быстрее. Да и сама Софи привлекала его все больше и больше. До чего же хорошенькой она была, если подумать. «Хорошенькая» – именно то слово, что подходит лучше всего для описания внешности молодой медсестрички. В стандартном, привычном понимании красоты, Софи вовсе не была красивой, она приковывала взгляд, но не подходила под шаблон. С обложек глянцевых журналов на потребителя смотрело не ее лицо, не таких девушек для семерки приводили менеджеры, нет. Длинные светлые волосы ее не были уложены по последней моде, губы казались чуть более тонкими, чем у женщин вокруг, да и глаза Софи красила не так профессионально… Она – другая. Джона это более, чем устраивало. Он никогда прежде не ходил на свидания, настоящие свидания, когда заинтересованные друг другом мужчина и женщина пытаются как можно более выгодно представиться. Хоумлендер всегда стоял наверху, на недосягаемом пьедестале, всегда снисходил к кому-то, оказывая милость, подобную царской. Это женщины всегда тянулись к нему, не наоборот. Джон впервые чувствовал себя неловко, впервые считал, что находится на равных со счастливицей, что в скором времени получит то, о чем большинству смертных оставалось лишь мечтать. Его. Прутья кованой лестницы запасного выхода загремели под его весом. Окно, как всегда, оказалось открытым, Джон вышел в коридор. Хоумлендер позвонил в звонок, и птички запели по ту сторону двери, призывая хозяйку квартиры к ответу. После той неловкой встречи в кафе Джон видел Софи еще четыре раза, на последнем их свидании он даже поцеловал ее в губы, очень робко, точно боясь спугнуть. Прошлой ночью он думал об этом, пока руки в привычной манере избавляли тело от стресса. Софи была уверена в том, что вызвавшийся на помощь юрист впервые посещает ее скромную квартиру, и в интересах Хоумлендера было поддержать это заблуждение, не дать девушке в том усомниться. Во всяком случае, до конца вечера… Он вновь и вновь тренировал улыбку перед зеркалом, старался не выглядеть так возвышенно, так торжественно. Так, как Бог смотрится в сравнении со смертным. Ему отчаянно недоставало чувства превосходства, но это ощущение тепла, вызванное бескорыстной любовью, любовью, что не требует подпитки, что расцветает в душе девушки по неизвестной причине... Джон не готов был от этого отказаться. – Привет, – хозяйка квартиры улыбнулась, открывая дверь перед поздним гостем. – Рада, что ты пришел. – Привет, – ответил ей Джон, и голос его оказался излишне холодным. – А я рад тебя видеть. Без сценария тяжело работать. Люди ведь говорят так друг другу, да? Хоумлендер на мгновение отвел взгляд, чтобы позже снова заглянуть в светло-голубые глаза Софи, так похожие на канадские озера. Ему нужно казаться человеком ровно до тех пор, как Софи решит открыться первой. В конце концов, они знакомы давно, почти месяц, пора сделать следующий шаг навстречу светлому будущему. Вместе. Медсестра снова улыбнулась, неловко и взволнованно, она освободила проход, и Джон проследовал за Софи, продолжая улыбаться. В его почти синих глазах зажглась искренняя радость, предвкушение чего-то хорошего, долгоиграющего счастья, ждущего там, за горизонтом событий. Для него все это приключение казалось таким… Новым. Нет, не то, чтобы женщины раньше никогда не стеснялись в его присутствии… Просто раньше Джон не был с ними Джоном, куда бы он ни пошел, кого бы ни встретил, тот оставался Хоумлендером. Необычно. И дом ее казался весьма необычным в сравнении с тем, что Джон видел изо дня в день. Кабинеты сотрудников Воут, в которых Хоумлендеру приходилось бывать ранее, выглядели куда более дорогими. Столы из благородных пород дерева, натертые воском полы, панорамные виды из огромных блестящих окон. Жилище Софи казалось весьма скромным не то, что на их фоне, но и само по себе, обособленное от всего мира. Странно, но факт этот не заставил Джона в ней разочароваться. – Давай я повешу твою куртку, – улыбнулась Софи, протягивая руку. Но Хоумлендер пришел к ней в пальто. Он мягко улыбнулся, оглядывая хозяйку квартиры в ее алом платье, девушку, готовившуюся к этому вечеру не менее тщательно. Приятно было сознавать, что она нарядилась специально для него, даже не зная о том, что перед Софи могущественнейший из ныне живущих. «Наверное, я хорош сам по себе», – внезапно подумал Джон, радуясь своим же мыслям. Прежде ему никогда не приходилось отделять Хоумлендера – продукт Воут, занятный маскот, если угодно, и его самого, Джона, маленького напуганного мальчика, выросшего в лаборатории. «Твой бренд – это Америка, улыбки, справедливость и радость, твой бренд – это надежда», – вспоминал он слова Мадлен. Но почему самого Джона так часто тянуло к чему-то совершенно противоположному, к чему-то, от чего обычный человек не испытывает эту самую радость? Да будем откровенны, даже его улыбка, настоящая улыбка, не отточенная перед зеркалом, выглядела весьма отталкивающе, больше походила на животный оскал. Неважно. Плевать, что говорит Мадлен, ведь есть Софи, и Софи влюблена в него просто потому, что Джон есть. Сегодня все решится, сегодня он признается юной медсестре в том, кем являлся все это время, и Софи возрадуется пришествию своего нового Бога. Джон повторял заученную речь, пока летел сюда. Он расскажет о себе, а хозяйка маленькой квартирки, проникшись к нему еще большей симпатией, расскажет о том, какой супергероиней является, в чем ее способности, каков лимит сил и как они применяются в повседневной жизни. Об этой части плана он никому еще не рассказывал. Софи не приглашала Джона к себе домой, долго не приглашала, и Хоумлендеру пришлось взять дела в свои руки. Как опытный «юрист», он посоветовал ей, своей клиентке, заключить договор на ее территории, используя игривый тон романтичного парня. Мадлен при обсуждении назвала этот ход лаконичным: «напроситься». Стиллвелл жутко злилась, узнавая все новые и новые подробности. «Ты же говорила, что все, что мне нужно сделать – заткнуть ее», – отвечал Хоумлендер, пытаясь отвязаться от ее бесконечных вопросов. «Как видишь, иск не попал в суд, я свое дело сделал». Джон хотел думать, что это от ревности, но на самом-то деле – из страха. Мадлен хорошо понимала, к чему может привести его скорый визит. Хорошо, что все, что Стиллвелл могла сделать сейчас – это злиться. Злиться на саму себя или Хоумлендера, на Софи или Пучину – совершенно неважно. Джон прошел вперед по узкому коридору, в очередной раз отметив, что на стенах нет ни единой фотографии, только картины с изображениями то лошадей, то деревьев в далекой ирландской глуши. Удивительно, но скромная квартира Софи даже казалась ему по-своему уютной. У него самого никогда не было дома, на свете не существовало места, которое Джон мог назвать своим родным. – У тебя очень милая квартирка, – поделился он, не в первый раз осматривая гостиную. – Все кажется таким… Знакомым. – О, спасибо! Я… Я, знаешь, делала здесь ремонт сама. Забавно. Хоумлендер никогда не чинил вещи, даже этого он не делал. Если подумать, за свою жизнь он не создал ничего, совершенно ничего. Джон был разрушительной силой. Творили за него менеджеры, ученые, врачи в стерильных кабинетах лаборатории, а он, Хоумлендер, величайший герой Америки и всего мира, по собственной воле только разрушал созданное менее успешными людьми. Джон скривил губы, подумав об этом. Но сейчас-то все должно измениться, он построит что-то новое, своими руками создаст будущее для них двоих. Джон улыбнулся, вновь взглянув на хозяйку квартиры. Софи надела для него длинное темно-красное платье, весьма явный намек, она еще не подозревала о том, что Хоумлендеру он и не нужен. На ее тонкой изящной шее капелькой висел кулон с маленьким алмазом, он покоился в ямочке меж одной ключицей и другой. Джон понимал, как девушка относится к нему, он слышал стук ее сердца, ловил взволнованные вздохи. Еще там, в захудалом дешевом кафе, пока Софи рассказывала печальную историю о падении его коллеги, Джон наслаждался столь быстрой победой. Тук-тук-тук, ты мне нравишься, тук-тук-тук, ты заставляешь меня краснеть, тук-тук-тук, возьми мою руку. – Восхищает. Это – большая работа. Неужели хрупкой женщине может удаться справиться с ремонтом одной? – Хрупкие женщины на многое способны, – улыбнулась Софи, приглашая своего гостя к столу, ей явно не хотелось развивать тему чьей-то хрупкости. – Ты, наверное, голоден. Я не была уверена в том, что это – уместно… Мы же просто обсуждаем предстоящий иск. – Пожалуй, и действительно неуместно, но я очень надеялся на этот ужин, – признался Хоумлендер с улыбкой. – И принес с собой вино. Скромная молодая медсестра не могла позволить себе эту марку. Джон воспользовался своими возможностями, он разузнал зарплату Софи, оставшуюся сумму учебного кредита, перспективы роста, записанное на нее имущество. Девушка, встретившая его так радушно, оказалась беднее церковной мыши, за душой у нее не лежало почти ничего. Если сравнивать ее доходы с сотрудниками Воут… Бедняжка. Если бы она только знала, что суперам деньги и не нужны. – Я открою ее, – не спросил, а четко обозначил Хоумлендер. Он, подобно любому ребенку, не умел ждать. Вот и сейчас Джон решил, что если Софи слегка опьянеет, можно будет начать этот долгий разговор раньше. «А что, если ее обмен веществ вообще не позволяет Софи пьянеть?», – спрашивал себя Хоумлендер. Он узнал о ее долгах, да, о скромных квадратных метрах, о характере ее работы, о коллегах и немногочисленных знакомых, но о семье, о возможностях… Когда Джон сунулся в базу – все записи об именно этих Смиттах оказались засекречены. Хоумлендер решил, что все потому, что сведения о незарегистрированных суперах скрывают, он не мог и подумать, что все лишь из-за одного – нелепой смерти. У Воут много секретов, даже он, лучший из лучших, не ко всем имел доступ. В предложенные Софи бокалы Джон разлил вино. На кухне девушка зажгла свечи, плавящийся воск испускал запах ванили. Вино. Розовое полусладкое. Мадлен как-то говорила, что пить сладкое вино – моветон, но сегодня он не хотел ее слушать, не хотел даже думать о Мадлен и ее тонких злых губах, о голосе, что раньше будоражил воображение. Хозяйка квартиры сделала пару глотков, и Джон наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц. Она не так безупречна, как сам Хоумлендер, как выведенный в стерильной лаборатории экземпляр, дитя научного прогресса и человеческого любопытства. Носик у Софи оказался с небольшим горбиком, губы – с асимметрией, тонкие и почти бесцветные… Почему же тогда Джону она казалась такой прекрасной? От нее вовсе не веяло могуществом сверхчеловека. «А может… Может и не потому, что в ее руках те же возможности?», – спросил он сам себя. Софи была единственным человеком, знавшим Хоумлендера лишь под его новеньким альтер-эго, а смотрела она на Джона так, будто понимала, кто он есть и чего заслуживает. Величайший из ныне живущих. Хоумлендер не понимал, что Софи привлекает его своим сходством с тетей, заботившейся о нем в раннем детстве, что она нравится ему потому, что была ласкова в тот день, когда он впервые ее встретил. Он не пытался разобраться. Джон знал только одно, знал, что нравится ей, нравится и со следами усталости на лице, и не живя в смотрящей на мир сверху вниз башне, не летая над головами зевак. Это – пьянящее чувство, часто недоступное «богам», наконец пало на него свыше. – Я должна признаться, – заговорила Софи после второго бокала. – Я… Я очень рада, что ты пришел. Сначала мне показалось, что приглашать тебя к себе – это плохая идея, что это вульгарно, но потом… – Да, и я рад прийти к тебе, – ответил Джон, в очередной раз почувствовав себя актером. – Я бы хотел узнать о тебе побольше. Софи улыбнулась, услышав об этом. Рассказывать можно долго, но не все интересовало Хоумлендера. Она говорила о своей бабушке, в основном о ней, об этом властном голосе, черством отрешенном человеке, застрявшем в прошлом. Из рассказа Джон понял: Софи росла без матери, как и он сам. Любви, ей, похоже, досталось не так уж много, и Хоумлендер чувствовал то же самое всю свою сознательную жизнь, он отчаянно крепко хватался за любую возможность восполнить этот недостаток. Вот и сейчас… Вот и сейчас Джон распростер руки для скорых объятий. – Моя мама умерла очень рано, – рассказала Софи, и Хоумлендер уцепился за это знание. – Мы с ней, если честно, не успели толком познакомиться. – Мне жаль. Кем работала твоя мама? – спрашивал Джон, наклонившись вперед, ближе к Софи, сидевшей напротив него. Он видел ложбинку ее скромной груди, слышал, как воздух наполняет легкие. – Ее, должно быть, никогда не было дома? – он помнил, что нянечка приходила к нему в любое время дня. – Никем, – грустно отозвалась девушка. – Она была никем. – Никем? – собеседник долго молчал, прежде, чем смог задать свой вопрос. – Может, у тебя есть какие-нибудь ее фотографии? Планируя эту встречу несколько дней назад, Джон думал, что спешить не станет. Он посмотрел несколько романтических фильмов в попытке узнать, как обычные смертные заключают союзы, называемые «вечными». Пожалуй, для Софи это будет привычнее, она ведь столько лет изображала обычного человека. Хоумлендер не хотел, чтобы что-то пошло не так, испортило начало их долгих и трепетных отношений, завело их не в ту сторону, но ее откровенность заставила Хоумлендера усомниться. «Ее мать должна была работать няней в Воут Корпарейшн», – напоминал тот сам себе. – Сейчас, – тихо ответила девушка. Джон понятия не имел о том, что и у самой Софи опыта проведения свиданий почти не было. Школьные встречи не считались, в колледже она была занята лишь одним – учебой, как ни странно, а дальше… Дальше ничего не сложилось. Юная медсестра не имела ни малейшего понятия о том, как следует вести себя, что прилично, а что – нет. А главное, главное, что она не знала, действительно ли эта встреча – свидание, а не сугубо деловой визит. Услышав о его просьбе, Софи поднялась с места и вышла из комнаты. Джон остался в одиночестве, покорно ждать возвращения хозяйки квартиры. Светло-бежевые стены покрылись уютным мраком, тьма прилипла к ним, будто к паутине под потолком. Где-то на кухне тикали часы, за окном люди шагали по улицам. Джон пригладил каштановые волосы своего парика, чувствуя, как в нем становится жарко. Хоумлендер ждал подходящего момента, и чем ближе становилась ночь, тем скорее можно будет открыться полностью. Когда Софи вернулась, подарив своему гостю обворожительную улыбку, Джон улыбнулся ей в ответ, скрывая волнение, охватившее его мгновение назад. – Вот она, – девушка протянула Хоумлендеру фотографию, с которой на него смотрели две женщины, так похожие друг на друга. Друг на друга и на Софи. – Это – моя мама, а это – ее сестра, моя тетя, – хозяйка скромной квартирки водила по снимку белым пальцем. Хоумлендер тяжело вздохнул. Софи все еще говорила, тараторила что-то, а Джон смотрел на эту фотографию, сжимал её в руке. «Нет», – думал он, почти смеясь над ситуацией, в которой оказался лишь по собственной глупости. Одно из женских лиц оказалось ему более знакомым, старшая из сестёр уже смотрела на него вот так, как смотрит с фото на фотографа. Гость понял, где именно он ошибся, почему о Софи не было ни единого слова в базе, почему ее имя не значилось в банке данных. Софи – никто. – Так ты… Ты не... – он заговорил тихо, и подвыпившая Софи не разобрала слов. – Ты – просто человек… – Я не? – в глазах ее мутнела картинка. – Я не знала тетю, да. Она умерла много лет назад, еще до того, как я появилась на свет, – ответила Софи, и речь ее стала чуть менее разборчивой. – Бабушка сошла с ума после этого, она не могла жить счастливо без своей старшей дочки. «Она не умерла. Я убил ее», – подумал Хоумлендер, чувствуя, как на лбу его выступают капельки пота. Джон ничего не ответил. Он отвел взгляд, отвернулся от Софи, выпившей слишком много вина. С непривычки она опьянела быстрее, опустилась на диванчик и положила подбородок на собственный кулачок, продолжая беседу. Она говорила, говорила и говорила, но в ушах Хоумлендера стучал пульс, кровь шумела, бегая по венам, он не мог услышать Софи, даже если бы захотел. Не обращая никакого внимания на разговор, игнорируя нормы приличия, всего пару дней назад заученные так четко, Джон вышел из комнаты. Лишь бы ничего не сломать. *** Хоумлендер не любил, когда что-то идёт не по плану, он не умел подстраиваться под ситуацию. Выращенному в лаборатории было известно не так много, фантазии его не хватало для принятия некоторых решений, и тот участок мозга, что отвечал за выстраивание логических решений, не поспевал за всеми остальными. Это было ясно любому человеку, читавшему отчёт с настоящих миссий, порученных Семерке. Если Хоумлендеру, лидеру группы, не дать чёткую инструкцию, план, работающий надёжно, как часы, задача не будет выполнена вовсе. Или же... Или же её закроют с такими потерями, что Воут горько пожалеет о том, что вообще доверили суперам ситуацию. Едва что-то идет не так – команда сценаристов тут же садится за ноутбуки, они пишут десятки, сотни речей, в которых Семерка извиняется за произошедшее. – Дерьмо, – прошептал Хоумлендер, глядя на себя в зеркало. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо... Он мог бы ударить стену кулаком, но ванна Софи вряд ли переживёт это знакомство. Розовато-бежевый кафель блестел, хозяйка квартиры явно навела здесь чистоту перед приходом гостя, отчаянно старалась понравиться. Джон плотно сжал губы, подумав о ней. Этот чёртов каштановый парик был сорван, защитная шапочка полетела на кафельный пол следом за чужими волосами, мягкими и натуральными. Жарко, Джону здесь было жарко. «Дерьмо», – в очередной раз подумал Хоумлендер. Она – не супер, в хрупком теле Софи не таится загадка, она не читает мысли, не передвигает предметы силой разума, не развивает сверхзвуковую скорость. Софи не умеет ничего необычного, она учится на врача, выплачивает кредит, живёт своей тихой убогой жизнью и не ждет перемен. Джон в ней ошибся. Софи – лишь одно лицо из тысячи таких же, она не стоит внимания. Или, все же... Хоумлендер поднял глаза, взглянул в свое отражение, ища собственный взгляд в мутном стекле. Ведь он шел к ней тогда, в самый свой первый визит, без какой-либо уверенности в том, что Софи – такой же супер. Все, что сказала о ней Мадлен: «Девчонка не в себе, думает тягаться с Воут… Она может наделать лишнего шума, ненужного шума, только и всего. Разберись с этим». Софи просто провела рукой по его искусственным волосам, сказала пару добрых слов, смотрела на него с печальной нежностью, а Джон не смог устоять. В ее глазах он видел то же сжигающее душу одиночество, тоску по человеческому теплу, тягу к прекрасному чувству. «Я все еще нравлюсь ей», – подумал он не без удовольствия. «Просто нравлюсь. Не за то, что спасаю мир и делаю его лучше, нет. Просто… Просто так. Как ребенок нравится своей матери». Софи все еще имела шанс на счастье, ведь правда? Он не отвергнет ее за столь нелепую оплошность, за рождение в хрупком теле обычной смертной. Хоумлендер умылся, и холодная вода обожгла его кожу, смывая разочарование. Грим сходил тяжело, работники Воут старались на славу, но тени все же поддались, смылись с глаз. Джон снял рубашку, стянул ее через голову, на нем остались лишь черные джинсы и футболка с флагом. Конечно же, американским. Идя сюда, он планировал расстегнуть пуговку за пуговкой, позволить Софи увидит столь очевидный знак, восхититься его патриотизмом, возжелать сильнее, чем сейчас. Джон любил устраивать шоу, его растили, как фокусника, как актера, и у Воут получилось неплохо. Долгожданный гость даже воспользовался хозяйским гелем для волос, чтобы уложить свои. Светло-голубые глаза переливались в скупом свете ванной, губы сами собой растягивались в неправильной, ненормальной улыбке психопата, лишенного эмпатии, социализации, всего человеческого. Хоумлендер вышел, громко хлопнув дверью. Пришло время обо всем ей рассказать. Вряд ли она могла догадаться. Софи он нашел дремлющей на том же самом веселом желтом диванчике, фотография лежала на столике перед ней, а свечное пламя танцевало, ведомое порывами воздуха. Красная юбка явно недорогого платья чуть задралась, оголяла кожу выше ее острых коленок. Это тело… Молочно-белое, юное, свежее. Да. Да, Софи была хорошенькой, как с рождественской открытки. Тонкая линия ее губ оказалась плотно сомкнутой, легкая асимметрия нарушала хрупкую гармонию этого лица, придавала ему чуть испуганное выражение. Хоумлендер почувствовал напряжение в паху, он отвел взгляд, не зная, ради чего пытается соблюсти хотя бы видимость приличий. Во всем нужно искать плюсы, и Джон нашел их именно сейчас. Ему нравилось чувствовать власть над кем-то, а, поскольку Софи была самым обычным на свете человеком, Хоумлендер – всевластен над ней. – Думаю, дальше нет смысла скрывать, – заговорил Джон, и Софи обратила к нему взгляд своих заспанных очей. – Мы не можем играть вечно. Она ничего не сказала, ничего не смогла произнести вслух. Повисшее под потолком молчание звенело в прохладном воздухе гостиной. Во взгляде хозяйки квартиры вспыхивали весьма противоречивые чувства, они загорались и тут же гасли. Ни единого слова не сорвалось с этих тонких бесцветных губ, но в глазах читалось понимание. Оно тенью мелькнуло в бледно-серых, почти бесцветных радужках, крошечной точке черного зрачка. Софи узнала его, поняла, кем «юрист» являлся все это время. Она почувствовала себя отчаянно глупой, но алкоголь притуплял все ощущения, размазывал их по поверхности, мешая друг с другом. – Однажды ты бы догадалась сама, и, полагаю, разочаровалась бы во мне, – говорил он, изображая сожаление. – Я не мог больше скрывать, между нами не должно быть тайн, – Джон пытался звучать романтично. – Узнаешь? – Ты… Все это время ты… – глаза девушки закрывались, Софи мутило не то от шока, не то от выпитого. Вернувшись, Хоумлендер понял, что она опустошила бутылку вина в одиночку, а до прихода Джона выпила еще два бокала, желая обрести смелость. Софи не пила до этого момента несколько лет. – Рад, что больше не нужно скрываться. Это альтер-эго, знаешь… Это так сильно выматывает. Я и представить себе не мог, как тяжело вести жизнь обычного смертного. Знаешь, из башни вы все кажетесь такими… Занятыми муравьишками, – говорил Джон, и мысли его блуждали от темы к теме. – А здесь, когда я нахожусь с тобой рядом… Телефон зазвонил в его кармане, на дисплее светилась волшебная надпись: «Стилвелл». Мадлен желала узнать, как дела. Джон игнорировал нарастающую вибрацию, он смотрел за тем, как вздымается и опадает грудь его собеседницы, как девушка дышит все быстрее и быстрее, как красная юбка ее платья ползет вверх при каждом движении своей носительницы. Воздух вокруг стал тяжелым и горьким, он обрел такую плотность, что Джон не мог вздохнуть. Казалось, нужно откусывать по кусочку, чтобы наполнить легкие. – Ты… Ты на них работаешь. Все время ты на них… – мысли путались и в голове юной медсестры, разум ее погряз в тумане, и даже потрясение, вызванное открытием, не заставило Софи отрезветь быстрее. – Я такая дура. – К чему же я клонил, – притворно-ласковым тоном спросил Хоумлендер, чувства Софи были ему недоступны. – Точно. Ты мне нравишься, Софи. Нравишься. Сильно, – он говорил прерывисто, опасаясь, что от избытка положительных чувств девушка не справится с собой. – И я знаю, что нравлюсь тебе. – Нет, – отрезала она. – Нет, ты… Я не знаю тебя, – Софи отвернулась, она оценивала ситуацию, думала, пыталась понять, что творится. – Нет, мне все это время нравился кто-то другой, – ответила медсестра, и голос ее внезапно обрел былую силу. – Мне нравился Джон… Юрист, с которым я общалась вечерами по телефону. – Это и есть я, – Хоумлендер улыбнулся, пальцем он указал на свое же лицо. – Ты не узнаешь? Я – всем друг, всем защитник, – Джон будто бы зачитывал очередной рекламный слоган. – Ты… Нет, нет, я знаю, что ты. Супергерои, Воут Корпарейшн, все вы… Друзья, – Софи будто бы выплюнула это слово. – Нет, все вы – чудовища. Больше суперу не приходилось выдавливать из себя улыбку. Чудовище. За свою жизнь он слышал это обращение уже несколько раз, люди, эти нелепые, слабые люди выплевывали столь жестокое оскорбление слишком легко. Удивительно, насколько смелым может быть существо, способное умереть от одного неосторожного касания, от взгляда, сопровожденного лазерным лучом. Джон вздохнул, губы его растянулись в бесцветную тонкую нитку. «Чудовище», – эхом раздалось в его голове. Неужели? Если в душе его и жил монстр, то голову он поднял лишь сейчас, лишь сейчас на долю мгновения захватил власть над этим телом. Джон закрыл глаза, чувствуя, как гнев закипает там, на окраине разума. Она не хочет его слушать, она больше не любит его, она не любит Хоумлендера, Софи любила Джона. Но кем же был он сам, тот маленький мальчик, росший в лаборатории? Что-то среднее? Что-то не от того мира, не от другого, что-то, жившее в своем собственном ритме, ведь так? – Тебе лучше уйти, – услышал Хоумлендер. Пульс снова застучал в его висках, когда Софи поднялась с места. Она попыталась выйти из комнаты, но Джон поймал ее за руку, зажал тонкое запястье. «Осторожнее», – напомнил он сам себе, чувствуя, как тонки ее кости, как хрупка слабая плоть. Медсестра закричала, громко, будто ее кожа лопалась под его пальцами. На долю секунды Хоумлендер почувствовал к ней жалость, в следующее же мгновение его охватило возбуждение. Что-то новое, неизведанная смесь. – Мне больно, – шепнула девушка, и Джон все же ослабил хватку, позволил ей чуть отодвинуться. Хоумлендер потерял голову. Не так должна была пройти эта встреча, не таким должен был быть вечер, нет. Свечное пламя подрагивало, ведомое колыханиями воздуха, Хоумлендер дышал все чаще и чаще, судорожно решая, как поступить. Софи не проводила ему экскурсию по квартире, но Джон, уже бывавший здесь ранее, и сам знал, где находится ее спальня. По коридору, мимо узких полочек, заставленных фигурками египетских котов из одного набора, он шёл вперёд, волоча за собой Софи. Она не кричала, только пищала, как котенок, просила о снисхождении, настаивала на чем-то. Но разве Джон уже не был с ней милосердным? Нет, он не уйдет, как бы та ни просила, Джон получал то, что хотел всегда, сегодняшний день не станет исключением. Если бы он дал волю чувствам, медсестричка уже не смогла бы говорить, дышать, чувствовать. Она превратилась бы в дымящееся черное пятно на бетонной стене. Хоумлендер убил бы её, пусть и без привычной жестокости, он мог действовать безжалостно быстро. «Раз, два, три», – считал он, пытаясь успокоиться, унять злость. Так его когда-то учила та самая нянечка, которой Джон переломал хребет в порыве нежности. Не помогало, злость клокотала внутри. Одним пинком Хоумлендер выбил дверь спальни Софи, цветочные лепестки подпрыгнули на ярко-красном покрывале. Джон покорно замер, наблюдая за ними. Лепестки роз не были частью повседневного декора этой спальни, Хоумлендер был хорошо в этом осведомлен, он следил за этим помещением с соседней крыши. Хорошенькая милая Софи, его Софи готовилась к этой встрече так же, как и сам Джон, ждала романтического продолжения. «До чего... Мило», – подумал Хоумлендер, несмотря на весь гнев. – Вот видишь. Как удачно, что ты тоже этого хотела, – проговорил Джон, рывком подтягивая к себе медсестру, боль снова отозвалась в ее тонком запястье. – Только попробуй, давай, скажи, что ждала другого, – в его голосе зазвучали стальные нотки, холодные, острые. – Это будет вранье, ведь так? – Не надо, – Софи зажмурилась, глаза её утопали в слякоти слез. – Просто оставь меня. – Ч-ч-ч-ш, – притворно-ласково зашептал Хоумлендер, его тёплая ладонь прошлась по щеке девушки, смахивая слезы. – Ты пьяна, совсем не понимаешь, что говоришь. Его палец лёг на плотно сжатые губы девушки, кусочек безупречной розовой плоти. Она – человек, самый обычный на свете человек с заурядной работой, бесцветной жизнью. Нет друзей, нет родных, Софи – одна на всем свете. И он, Джон – один. Ничто не сможет отнять у него эту девушку, он имеет полное право взять то, что защищал в многочисленных миссиях во имя всеамериканского блага. Хоумлендер будто только сейчас осознал это. Пока Софи молча взирала на него, понимая, что Хоумлендер – Бог, он действительно всевластен над нею, Джон только-только начал осознавать всю прелесть нового положения дел. Для неё, крохотной и ничтожной, близость Хоумлендера станет настоящим даром. Стоит Софи лишь подумать над этим, лишь осознать свое положение, как она вновь полюбит его, это сердце наполнится лаской. Еще вчера она была самой обычной девушкой, сегодня – стала приближенной Всевышнего. – Ты такая напуганная, моя бедняжка, – зашептал он, переменившись. – Ничего, это даже возбуждает. Я готов простить тебя, вижу, ты признаешь свою вину. – Можно, мы… – Софи собралась было попросить Джона отпустить её, вернуться в гостиную, но не успела. Ее бледно-розовые губы занял поцелуй. Мягкий и нежный ровно настолько, насколько Хоумлендер был способен. Ему не было никакого дела до слов, оставались лишь действия. Джон не привык слушать, он уже все понял, и разговоры больше не имели смысла. Ведь верно? Софи же испугалась, она знала, как вести себя с Джоном, как с Хоумлендером – нет. Ничего, у юной медсестры еще будет время, чтобы всему научиться. Он и старался не спешить, но не мог, слишком желанна была награда, слишком долго он ждал этого. Протесты Софи обернулась невнятным мычанием, её слабые попытки вырваться оказались незамеченными, Джон не чувствовал, как эти слабые кулачки упираются в его широкую грудь. Ее ладони выглядели жалко в сравнении с его. Хоумлендеру не составило никакого труда поднять Софи и бросить к кровати, вновь заставив лепестки цветов заплясать в горячем воздухе спальни. Он старался, действительно старался действовать мягко, но страсть притупляла другие чувства. Джон будто снова стал ребёнком, тем напуганным голубоглазым мальчиком из научной лаборатории, он не мог совладать с самим собой. Футболка с дорогим сердцу американским флагом полетела на пол, пряжка ремня зазвенела в плотной тишине комнаты. Софи не кричала, не могла собрать в кулак последние силы, заставить тело подчиняться. Страх залил свинцом каждую ее мышцу, превратив хозяйку квартиры в манекен. Хоумлендер, не знавший, что такое эмпатия, догадывался об эмоциях окружающих крайне смутно, по заученным ранее жестам. Все вокруг обожали его, к этому легко привыкаешь, глаз замыливается. Страх в глазах Софи виделся ему восхищением. Щеки её розовели от выпитого вина, бледные руки мелко дрожали, и каждое свидетельство нежелания в глазах Хоумлендера было лишь подтверждением его мысли. Джон провел рукой по своим блестящим волосам, театрально вскинув взгляд. – Ты так красива, – говорил он, считая, что не идеальной уже Софи нужно его одобрение. – Сними для меня это платье. Нужно подчиниться, да… Но она не могла шевельнуться. Хоумлендер хмыкнул, он не желал ждать, но смущение партнёрши заставило его почувствовать очередной укол возбуждения. Он хотел целовать эти дрожащие губы, подмять под себя ослабшее тело, дать ей то, чего девушка так хотела все это время, к чему готовилась. Некоторые женщины, плача, превращаются в отталкивающих существ, теряют всю свою привлекательность. Кожа их краснеет грязными пятнами с рваными краями, глаза опухают, а нос отчаянно хлюпает, другие же в слезах походят на испуганных нимф. Софи, к своему несчастью, относилась ко второму типу. В страхе она становилась лишь привлекательнее, глаза ее блестели от пролитых слез, а бледное лицо залил легкий румянец. Так трогательно. Для него, все – для него и только. Хоумлендер театрально скинул с себя остатки одежды, остекленевший взгляд хозяйки квартиры заставлял его спешить. Уютный мрак спальни не позволял разглядеть его, но девушка все равно отвела взгляд, когда Джон коленом коснулся покрывала. Он двигался медленно, как лев на охоте, он крался, пока не навис над юной медсестрой, опираясь на свои сильные руки. Софи просила остановиться, но слова, слетающие с её тонких губ, были размыты, смазаны. Казалось, что страх пьянит сильнее алкоголя, Софи трясло, над губой её заблестели бусинки пота. Следующий поцелуй заставил хозяйку квартиры замолчать вовсе, попытки отговорить Джона оказались отброшены прочь за ненадобностью. Софи осознала: он слышит лишь то, что хочет услышать, и «нет» потеряется в раскаленном воздухе. Его ладони оказались холодными, точно в жилах Хоумлендера текла не кровь, а сталь. Пальцы его скользили по телу Софи, по-хозяйски изучая каждую клеточку кожи, каждый сантиметр плоти, принадлежащей теперь ему. Хоумлендер не мог справиться с застёжкой платья, потому не стал с ним церемониться. Красная ткань затрещала по шву. Джон улыбнулся, заметив кружевное белье все того же красного цвета. Когда невинная дева пытается выглядеть порочно – это всегда получается смешно. Хоумлендер тоже хотел казаться другим, скрывался за пёстрым нарядом, нелепо и грустно. Он чувствовал с Софи родство, несмотря на то, что ее актерское мастерство оставляло желать лучшего. Девушка не сопротивлялась. Медсестра не двигалась, пока с неё стягивали белье, пока холодные пальцы Хоумлендера касались её мягкой кожи. Все кончено. Софи смущённо заскулила, когда Джон коснулся её там, где прежде не трогал никто, она выгнулась в пояснице, и Джон просунул руку той под спину, плоский живот Софи коснулся его собственного. – Вот так, – шептал он одобрительно. – Вот так, вот так. Матрас скрипел, пульс стучал в висках, звуки мешались меж собой в ядовитом коктейле. Софи закричала, когда Хоумлендер поместил палец внутрь нее. Прежде он не имел дела с девственницами, потому не знал, что у Софи не было никакого опыта. Признаться честно, Джону и не было до этого дела. Он целовал ее шею, точно извиняясь за страх, за то, как все получилось в итоге. Софи тихо плакала, лежа под ним. Он старался, действительно старался ради ее удовольствия, сегодня Хоумлендер не был тем монстром, каким являлся в любой другой день. Джон смазал пальцы слюной, он играл с нутром Софи, задевая самые чувствительные струны. Хоумлендер знал, как причинить боль, как доставить удовольствие. Он слышал, как кровь течет в ее жилах, как бьется под кожей пульс. Когда Джон вошел в нее, Софи закричала отчаянно громко. Не от боли, нет, от досады, от злости, от страха. Ее мутило не от выпитого вина. Такая узкая, такая горячая там внутри… Хоумлендер блаженно вздохнул, сдерживая удовольствие, волной накрывавшее его разум. Когда Джон поцеловал ее, Софи укусила его за язык, и во рту их обоих расцвел медный привкус крови. Хоумлендер двигался медленно лишь первые мгновения, он не желал ждать слишком долго. Он ведь ухаживал за ней месяц, целый месяц слушал ее болтовню, прикидывался простачком, лишь бы оказаться сейчас в этой спальне. Джон целовал ее жадно, брал жадно, как хозяин. Он двигался все быстрее и быстрее, угрожая уже не психическому здоровью своей партнерши, а физическому. Почувствовав последнее движение, Софи впилась ногтями в спину Джона, словно надеясь тем самым отстранить его от себя. Бедное дитя, наивное, слишком доброе для этого грязного города. Она пыталась оцарапать его, оттянуть прочь, но ничего не вышло, Софи лишь сломала пару ногтей. Удовольствие заставляло Джона прижимать ее все ближе и ближе. Кончив, Хоумлендер придавил Софи к матрасу, шумно дыша, с губ его сорвался приглушенный рык, полный наслаждения. – Вот так, – в последний раз сказал Джон, поглаживая Софи по оголенной спине, откидывая прочь куски красного платья. – Да, так хорошо. Он приводил в порядок дыхание, пока Софи всхлипывала, глотала слезы. Какая забавная, правда? Джон видел ее лицо в полумраке спальни, наслаждался смятением. Она бормотала что-то о том, что все должно было случиться не так, что не этого ей хотелось от их знакомства, а Хоумлендер улыбался. Его слух – острее, чем ее. Телефон не звонил уже час или два, и, услышав топот десятков ног на лестничной клетке, Хоумлендер сразу же понял, что именно произошло. Софи еще не знала, чего ждать от этого вечера, а Джон уже понял, к чему клонится ночь. Разбирательство. Стиллвелл не даст очередному скандалу нарушить американское спокойствие, уронить рынок акций. Присланные ею люди не стучались в дверь, они открыли ее весьма и весьма деликатно. Люди в форме, вооруженные всевозможными корочками и удостоверениями, вошли в чужой дом, чтобы прикрыть задницу Джона от последующих неприятностей как можно быстрее.