Крылья, ноги и хвосты

      В мире, которым правят деньги, металл и те, кто могут поддерживать механизмы в рабочем состоянии, обществу дали выбор: либо работаешь и живешь, либо становишься изгоем и выживаешь. И хотя границы между «жить» и «выживать» были довольно расплывчаты, про изгоев никто не шутил.       Так родилась кастовая система — не идеальная, но тем не менее существующая до сих пор, работающая как шумный старый механизм. Всего существовали четыре общепринятые и две неофициальные касты.              Первая: Верхняя — так называется официально (или, как их прозвали в простонародье, Потребители)       Политики, люди науки, просто богачи, творческая элита, авиаторы, инженеры. Спортсмены тоже входят в эту касту, но являются скорее исключением.       Живут эти сливки общества в Столице.       Столица же представляет собой настоящее чудо инженерной мысли. Она дрейфует в небесном пространстве над остальными убогими городами, питаемая каким-то совершенно новым и неизвестным для простых смертных, знакомых только с шестернями и дизелем, энергетическом ресурсе под названием ска́итрум. Пролетая над очередным городом, Столица сияет в лучах солнца, будто пристанище ангелов или огромная гора из алмазов. В этом поднебесном граде жили только сливки общества, наслаждаясь тишиной, современной техникой, которая поступала им с заводов, расположившихся внизу, и, что главное: свежим воздухом. Столицу обожали и ненавидели, о ней грезили и видели в кошмарах. Расположившись сверху вне зоны досягаемости, Столица была грозным надзирателем за работой областных городов, погрязших в выжженном солнцем и заметенным песком, состоящем из карьеров и шахт, Котловане.              Вторая: Медиальная (или Техники).       В нее входят только механики. Они еще одно исключение. Механики позарез нужны везде, а потому имеют свободный доступ как ко всем городам-областникам, так и к Столице. Они являются связующим звеном «верхнего» и «нижнего» миров и могут жить, где хотят, а так как работа их очень хорошо оплачиваема, то в большинстве своем живут наверху и на нужды простых людей плевать хотели. Также немаловажной деталью является то, что они курируют всех спортсменов-бойцов, выбивая им билеты в Лигу, а соответственно — и в Верхнюю касту. Такие бойцы, естественно, поступают «снизу», из Котлована, в городах которого проходят свои турниры. Где еще, как не в низах, можно взять хороших обезьянок для отличного шоу?       Дело в том, что бойцами так просто не становятся. Спорт — развлечение для богатых, но участвуют в нем те, кто не имеет другого выхода. Иначе говоря — калеки, но не простые, а те, кому удалось раздобыть механические протезы или имплантаты. Итак, если боец показывает результаты, механик помогает ему попасть на ринги Столицы, если нет — в утиль.       Так что на механиков, за счет их многофункциональности и нужности, чуть ли не молились как в Котловане, так и в Столице. Но на самом деле, если посмотреть глубже, они везде были чужими. Принадлежность людей, работающих мозгом и руками одновременно, ко второй касте со временем становится все более спорной. Слишком хороши для Котлована, но недостаточно для Столицы.              Третья: Снабженцы.       Пищевики, торговцы, земледельцы, мелкий обслуживающий персонал и все в таком духе.       И конечно же, контрабандисты (шутят, что если с лицензией какого-нибудь столичного спонсора, то уже флибустьеры). Тем не менее, контрабанда вне закона в Столице, но в Котловане без них бы не выжили. Местные герои, что с них взять.              Четвертая: Рабочие — вполне лаконично.       Сборщики, сварщики, литейщики, металюшники (они же сортировщики), копатели, шахтеры.       Живут в одноименных городах и поселениях.       Город Сборщиков возьмем как пример. Люди, которые здесь обитали, всю свою жизнь работали на заводах, чтобы прокормить себя, а в лучшем случае — и семью. Они без конца выполняли операции по сборке самых разных машин вплоть до новомодной кухонной утвари для поставки в Столицу, куда простым смертным работягам доступ запрещен. Очень немногим удавалось выбраться из Котлована. Но простые люди давно привыкли так жить: среди песков, в шуме заводов и буровых машин, с сомнительным уровнем медицины и скудным продовольственным ассортиментом.       Но сборщикам, сварщикам и литейщикам, по сравнению с теми же копателями, шахтерами и металюшниками, жилось еще сносно. Всегда может быть хуже. По крайней мере, в воздухе этих городов было не так много пыли, иногда ее даже прибивал дождь, но это было так редко, что земля потрескалась, а из растений остались только колючки да акации. Но и на том спасибо. Остальные же, помимо того, что жили по уши в грязи, дождь недолюбливали: он размывал карьеры, а если кислотный — то еще и породу.       Шахтеры вообще жили под землёй в ужасных условиях, хотя работа у них была чуть ли не самая важная по сути. С ними связываться опасались абсолютно все и в разговорах лишний раз не упомянули: боялись сглазить. Вдруг туда командируют — и с концами. А Шахтеры — народ странный, кто знает, как на них там повлияли подземные грибы, составляющие основу рациона.       Так что даже внутри одной касты есть своя несправедливость.       Сборщики были ближе всего к Столице, но и требования к ним были куда выше. Ежегодные планы по сборке техники иногда превышали все фантазии, и люди загоняли себя на работе до травм, а то и до смерти… Так что, по сути, все рабочие были в одной выгребной яме и вполне могли посоревноваться, кому все же жить тяжелее.       Вопрос выживания в Котловане заключался в твоем здоровье, выносливости и силе больше, чем в уме или же образовании. Если ты не из Столицы, то никому и дела не было до того, сколько у тебя в мозгу нейронных связей. Калек и убогих на заводах не держат, на свободное место всегда найдется здоровый и более продуктивный работник. Все сломанное, покалеченное или бракованное — списывают, так же и с людьми. И больше нет таким дороги на заводы и куда-либо еще, ни в одном городе не примут обузу, которая будет понижать общую планку и сбоить отлаженный механизм.       Так и подыхай, если тебя, такого неудачника, некому на шею себе взвалить. Жестокая правда жизни в Котловане.       В такой ситуации могут выкарабкаться только молодые и сильные. Выход, пусть непростой, но есть. Ринг.       Деньги, говорят, не пахнут. Но в данном случае они пропитываются запахом крови, пыли, пота и слез, потому что за деньги эти нужно драться. А ринг — любимое развлечение не только цеховых рабочих, но и тех, кто готов раскошелиться на фаворита в Столице и забрать его наверх. В Столице бои более гуманны и сходят за достойную работу. На аренах Котлована же каждый хочет выгрызть из рук соперника золотой билет любой ценой.       В итоге либо всю жизнь прозябаешь на заводе, либо умираешь на ринге, либо, что случалось крайне редко, но все же случалось, — отправляешься наверх как чей-нибудь питомец… или подопытный кролик.              Неофициальными кастами являлись Отступники и Невхожие.       Первые отказались от такого уклада жизни и давно ушли к побережью, где в этом окисленном и опаленном мире остался лесной массив, который без конца рубят и засаживают вновь. Отступников очень мало, они не контактируют с людьми из кастовой системы, выживают своими силами, никто из Столицы их и не видел лет сто как, разве что в закрытых лабораториях…       Что до невхожих, то они либо немощные старики, либо беспризорные дети, либо калеки, не участвующие в боях, либо просто преступники, которым дороги перекрыты почти везде. Тюрем нет, сразу расстрел или изгнание в Котлован, а если ты там и был, то остаешься неприкаянным призраком до конца своих немногочисленных дней. Сырье и рабочую силу в этом мире никто просто так расходовать не станет.       Вот и все основное, что нужно знать о мире, который менять никому и в голову бы не пришло. Это ли не показатель идеальной системы?              

***

             На часах 20:00, а это значит, что у сборщиков закончилась дневная смена и они сменили вахту. Все, что работяги делают после — это напиваются и засыпают до следующей смены. И так всю жизнь, от зарплаты до зарплаты.              И кажется, что во всем этом городе, помимо пищевиков и торговцев, только юноша по имени Пак Чимин как боец ринга вот уже четыре года живет по иному расписанию. В пятницу из него делают кровавую отбивную, затем собирают кое-как по частям и штопают, он зализывает раны и не просыхает неделю, чтобы лишний раз не задумываться ни о чем, а после — снова играть роль боксерской груши. В двадцать четыре года уже старик. Но не по его воле так произошло.              Чимин родился в семье сборщиков. Отец погиб от лихорадки, поэтому мальчику с 12 лет пришлось идти на завод и работать с матерью, чтобы прокормиться. Едва ему стукнуло 19, как погибла и мать. Не успел Чимин отойти от горя, как через год случилось страшное — он лишился обеих ног выше колена. Несчастный случай во время смены. Так и написали в его трудовой, выставив за ворота.       Грустная история, да только таких, как он, сотни. Кто поумнее — накладывал на себя руки сразу же. Чимину же жизнь, казалось, приготовила новые испытания.              Он мог помереть еще в больнице от заражения, но остался жив. Мог бы ползать и жить наравне с невхожими, но получил помощь людей, которым был небезразличен, что приравнивалось к настоящему чуду в их мире. Благодаря дружбе с одним из пищевиков Чимин не умер от голода и получил крышу над головой, а парочка хорошо знакомых ему контрабандистов подсобили с добычей материалов у литейщиков для протезов.              Он мог умереть, но он жив. Все еще дышит спертым задымленным воздухом, живет в болоте Котлована прямо под беззаботно парящей в небе Столицей и гадает, благословение это или же проклятие…              — Меньше думай об этом, крепче будешь спать.              Чимин скосил взгляд в сторону стойки, где протирал бокалы его старый приятель Мин Юнги, тот самый пищевик, без которого парень бы уже стал кормом дворовым псам. Юнги, невысокий юркий парень всего на год старше него, был владельцем маленького, но относительно уютного бара, разместившегося в жилом квадратном блоке старого образца, который кое-как привели в божеский вид. И он вполне сносно вел дела, потому как охочих до простых, но сытных блюд и дешевого по здешним меркам пойла было много.              — Как вообще можно спать в такой жаре… — Чимин гнусаво фыркнул и, отложив пакет со льдом, который до того прижимал к кровоподтеку на носу, осушил большими глотками половину бокала и, поморщившись, продолжил: — Здесь воняет потом и жиром, палит солнце и душно, будто я в пустыне. Ненавижу сраное лето. В Столице, должно быть, сейчас хорошо…              — Ну да. Чем ближе к солнцу, тем холоднее, — лаконично заметил Юнги, слушая его вполуха и пытаясь разглядеть, грязь или трещины на бокале.              — Чем ближе к солнцу, тем больше денег! — Чимин резко оторвался от спинки стула и громыхнул кружкой пива о деревянную поверхность старого стола, ухитрившись ни капли не расплескать.              Сидящие напротив него парни вздрогнули.              Юнги взъерепенился:              — Не порти мою мебель!              Тот, кто сидел правее, лениво заметил, глядя на скудную пивную пену в своей кружке:              — Говоришь так, будто был когда-то там. Меньше нытья, больше дела.              — Заткнись, Чонгук! Ноют перед дождем твои ржавые петли! — возмутился он и, надувшись, отвел взгляд в сторону: — А я жалуюсь на сточную канаву, в которой даже пиво на вкус как моча.              — Эй, я все слышу! — Юнги недовольно нахмурился. — Еще слово в сторону моего бара — и будешь пить только воду.              Не убежденный его доводами, Чимин угрюмо вздохнул и допил пиво одним глотком. Но все же притих. Вода на вкус была не лучше…              — По крайней мере твое пиво спасает от этой ублюдской жары, — заметил четвертый из компании, дабы сгладить напряжение, и поднял кружку в честь Юнги.              За ним повторили мужики, сидящие за соседним столом, ближе к музыкальному автомату. Юнги позволил себе короткую, но довольную полуулыбку. Этим миротворцем был Ким Намджун — контрабандист, работающий в паре с Чонгуком. А мир нести ему удавалось не столько своими дипломатическим способностям, сколько благодаря внушительному росту и мускулатуре. Еще шарма этому человеку придавали короткие выгоревшие под солнцем почти до пшеничного цвета волосы и карие глаза, глядевшие на любого высокомерно и строго. Если не знать этого большого добряка, можно подумать, что он наемный убийца.              Но Чонгука было не так просто смести с протоптанной дорожки, и он продолжил самозабвенно выводить Чимина на скандал:              — Вот скажи мне, кому от твоих жалоб легче станет жить, а?              — Да хотя бы мне, — огрызнулся уже захмелевший Чимин, упорно отказываясь смотреть в бесконечно черные глаза Чонгука.              А тот, наоборот, дыру в парне сверлил искусственными глазищами. Намджун же сидел рядом напряженно, наблюдая за этими выскочками, которые друг друга стоят, в полной готовности вступить в конфликт, если что. Чонгук и Чимин из-за схожести характеров, ослиного упрямства и склонности шифровать все свои истинные чувства при любой подвернувшейся возможности начинали провоцировать друг друга.              — Я же такую жизнь не выбирал… — при этих словах Чимин вытянул в сторону ноги и посмотрел на старые металлические протезы, включающие неумело сконструированные коленные суставы, которые иногда уныло поскрипывали при ходьбе. Они выглядели убого и со стороны напоминали скорее страшные сапоги на шарнирах, нежели человеческие конечности.              — Ну так подался бы в отступники, — пожал плечами Чонгук. — Они по-другому живут.              — Да кто знает, как они там живут… Может, это вообще одичавшие каннибалы.              — Зато мы сплошь интеллигенция, — вставил пять копеек Юнги, и по помещению прокатились пьяные гнусавые смешки. — Недавно видел, как мальчишки-беспризорники собаку куда-то потащили. Мне мысль развивать?              Чимин поморщился.              В это время брякнули жестяные консервные банки, висящие над входной дверью, оповестив о новом посетителе, и Юнги сразу сосредоточился на нем. Хотел было поприветствовать клиента, да насторожился.              Юнги сразу понял, что это не местный. Хотя бы по той причине, что дверь человек открыл не с ноги, вдарив по вмятине в металле, а тихонько толкнул рукой. И так же скромно вошел, оглядываясь по сторонам. Да и выглядел он странновато, по-походному. Потертые берцы, черного цвета рабочий комбинезон на молнии с длинным рукавом, большой рюкзак со всевозможными пожитками за плечами, за поясом почему-то висел здоровый — сантиметров двадцать пять в длину — гаечный ключ, а на голову этот чудак нахлобучил соломенную шляпу с широкими полями, потемневшую от копоти и пыли. Юнги удивился, как этот неудавшийся ковбой не сварился на солнце заживо в таком облачении.              Никто, кроме Юнги, на него внимания не обратил. На фоне разгорался какой-то спор. Незнакомец, опасливо покосившись в сторону толпы, сел за барную стойку и, сняв шляпу, замер.              Юнги сразу напрягся, поняв, что посетитель, конечно же, как и все, кто видят хозяина бара впервые, бессовестно пялится. А было на что. Он сам родился не здесь, а потому внешность имел необычную. Так что ничего удивительно в том, что непонятного пыльного цвета волосы и выцветшие глаза, радужки которых не сразу заметишь на фоне белка, привлекали внимание каждого.              А потому Юнги, привыкший к косым взглядам и шепоткам за спиной, ожидал чего угодно от очередного незнакомца в свой адрес, но никак не милой и приветливой улыбки. Да и парень этот, как оказалось, не соответствовал своему суровому прикиду. Худой, но не болезненно, как многие здешние, а красиво худой. Чистенький. Кажется, бедная шляпа взяла весь удар долгой дороги на себя. Сказал бы, опрятный, если бы не взлохмаченные черные волосы и двухдневная щетина. Глаза такие… добрые, прям лучистые, темно-карие, но уставшие очень, с полопавшимися капиллярами и тенями на тяжелых веках. Очки на носу, самые обыкновенные, для зрения. Это еще более изумляет: не каждый может себе позволить аксессуары, а уж тем более полезные. Но руки мозолистые, видно, что ими работает, не бережет. А за одно только это уже уважать можно. В Котловане белоручек не держат.              Рюкзак грузно бухнулся у ног хозяина, а сам он, на вид ровесник Юнги, облегченно вздохнул и, облокотившись о стойку, поздоровался.              — Добро пожаловать в «Соленый кактус», — Юнги выдавил из себя улыбку, пытаясь не показывать замешательства. Ему вдруг начало казаться, что где-то он все же видел этого парня раньше.              Незнакомец скромно усмехнулся.              — Я, если честно, только из-за этого названия и зашел.              — Не ты первый, не ты последний, — понимающе кивнул хозяин бара. — Чего будешь?              — Текила есть? В баре с таким звучным названием она должна быть.              Юнги вытаращился на него, не сразу сумев подобрать слова. Этот парень — собрание противоречий. Куда тебе текилу, думал Юнги, ты же сляжешь в ближайшей сточной канаве.              — Паленая только.              Гость рассмеялся, а Юнги только сейчас понял, что ляпнул то, что, вообще-то, никогда своим клиентам не сообщает вот так сходу. И что за день сегодня такой? К убыткам… или драке.              — Ну, в Котловане другой и с огнем не сыщешь. Давай стопку, — и поставил на стойку собственную алюминиевую рюмку.              Пока потрясенный Юнги, бормоча что-то нечленораздельное себе под нос, полез за текилой, которая, пусть и паленая, но все равно дорогая среди иного алкоголя, этот пришелец повернулся к бушующим посетителям и нахмурился, сканируя цепким взглядом людей.              Тем временем напряженная беседа продолжалась сама собой. Оказалось, что многие прислушивались к разговору Чимина и Чонгука, даже музыку тише сделали. Ничто так не притягивает внимание людей, как жалобы и сплетни. Во-первых, это доступ новой информации за неимением новостной альтернативы, а во-вторых, это возможность высказаться и сбросить пар. На то и другое у людей в Котловане обычно нет времени, так как они постоянно работают, а если не работают, то ходят на бои. Вот и хватаются за любую возможность развесить уши и почесать кулаки.              — Тебе вообще, сопляк, грех скулить, — раздался внезапный грубый голос в ответ на предыдущие реплики Чимина. — Пока ты получаешь деньги просто так, за то, что лежишь и истекаешь слюнями и соплями, когда тебя пинают ногами в «Свиной отбивной», другие на заводах горбатятся за гроши!              — Кто это сказал?! — Чимин подскочил с места, как ошпаренный, грозно высматривая наглеца, а когда нашел, не взирая на протесты своих товарищей, шагнул в сторону пьяного рабочего. — Да я с двенадцати лет от звонка до звонка батрачил!              Мужик спокойно допил пиво и, красноречиво глянув на ноги Чимина, ехидно выдал, икнув:              — Да уж, вижу. Только вот калека теперь. Должен быть в касте Невхожих, а все за Сборщиков цепляешься, — он будто не говорил, а плевался ядом. — Небось специально в мясорубку ноги сунул, чтобы полегче работку найти и касту не потерять. Только ресурсы наши на таких, как ты, расходуются.              Чимин побледнел, а Чонгук подорвался с места и, придержав его за локоть, сквозь сжатые зубы прошипел:              — Не надо.              Но было уже поздно. Чимина задело, да неслабо. Даже Намджун это понял, а потому тяжело вздохнул, медленно переместив руку за пазуху, но пока вмешиваться не стал: там личное.              — Ну и что бы ты мне предложил, гений?!              Мужик рассмеялся, противно так. Все понимали, что он так пьян, что не отвечает за слова. Но никому до этого и дела не было. А как иначе? Все, что накапливается годами, должно однажды выплеснуться.              — Да забился бы ты в какой-нибудь угол, да там бы и издохнул.              Чимин задумчиво хмыкнул. Сразу перед глазами — образ отца и матери, которые денно и нощно работали, которых сгубила болезнь и горе. Может, в чем-то мужик и прав, смерть — реально избавление от этого ада. Да только вот Чимин как никто за этот ад цеплялся, как клещ, даже когда лишился смысла. Пусть окружающие и думали иначе, пусть он только и делал что ныл. Да как тут не ныть? Вечером поноешь — и живешь с силами еще неделю-другую.              — Да как у тебя язык поворачивается… — злобно рыкнул Чонгук, оттащив Чимина себе за спину. Но тот воспротивился и все равно встал рядом, плечом к плечу.              Намджун, чуя неладное, грузно поднялся, встав за их спинами. Наглый рабочий, не обращая внимания на него, сфокусировал взгляд на Чонгуке и только шире ухмыльнулся.              — А ты чего лезешь? Ты ж еще хуже. Вообще человеком сложно назвать. Один металлолом.              Услышав слова, прозвучавшие будто из прошлого, Чонгук отшатнулся, как от прокаженного, врезался спиной в Намджуна. Тот ободряюще сжал его плечо, но Чонгук знал, что эти слова чистая правда. Кто он, как не груда металла?..              Из-под вызывающе расстегнутой пляжной рубашки была хорошо видна жуткая шея, собранная из пластин и трубок с крепежами и вытекающий из нее металлический торс с рельефом под грудь и пресс — единственная гарантия того, что оставшиеся настоящими (к счастью или нет) внутренние органы Чонгука не высыплются наружу и не растекутся по земле непривлекательной красной массой на радость воронам и псам. С черными глазами-имплантатами, неудачными модификациями в голове, и механическими руками, соединенными с корпусом, Чон Чонгук — наполовину железный человек.              — Скажи-ка, парнишка, — рабочий входил во вкус, подбадриваемый смешками своих бухих дружков и безнаказанностью, — а член у тебя тоже металлический?              Чонгук было открыл рот, но его перебил потерявший терпение и проигравший ярости Чимин:              — Что-что, а мать твоя на это не жаловалась!              Суть дошла мгновенно, даже удивительно.              — Ах ты сука!              Рабочие как один подорвались со своих мест.              — В сторону! — прикрикнул Чимин на замершего Чонгука.              И весь «Соленый кактус» потонул в грохоте и криках.              

***

             На самом деле для Чимина уложить трех пьяных рабочих не составило труда. А когда стали лезть остальные, кто был вообще не при делах, Намджун просто аккуратно достал свой мощный пистолет, показательно покрутив барабан, — их как ветром сдуло. С вооруженными контрабандистами мало кто бы захотел иметь дело, кроме как выгодное.              — Ты не мог своей пушкой раньше сверкнуть? — ворчал Чимин, за ноги вытаскивая обидчиков, которых сам же и вырубил, за порог бара.              Намджун безмятежно пожал плечами и не сдержал легкой улыбки:              — Это незаконно. Нет лицензии.              Чонгук прыснул. Но несмотря на это, Намджун видел, что напарник сильно расстроен, и вовсе не тем, что пролил свое пиво, не тем, что пришлось драться. Он осторожно подошел к Чонгуку и похлопал его тяжелой ладонью по металлическому плечу, чуть развернув к себе и заглянув в глаза. Чонгук не мог почувствовать его прикосновение полноценно, лишь отдаленный импульс, но все же хмыкнул себе под нос, накрыв его ладонь своими неживыми холодными пальцами.              — Нормально.              Намджун удовлетворенно кивнул и пошел помогать Чимину. Чонгук глянул ему вслед.              Под надзором Юнги, парни подняли все столы и стулья. Еще больше злить хозяина единственного места, где им всегда рады, не хотелось.              — Ну вот, — довольно подытожил Чимин, — и пыль со столов стряхнули, и полы вымели, и мусор за двери вынесли.              Он отряхнул ладони и уселся на стул, вытянув ноги и устало выдохнув, будто после рабочей смены.              — Да-а… — с сомнением протянул Юнги. — Спасибо.              — Заплатишь за уборку-то, нет?              — Скорее вычту. За то, что клиентов распугали.              — Первым ударил не я.              — Верно, я свидетель! — вклинился Чонгук, включив дежурную улыбку, которая придавала ему особое, но все равно немного жуткое обаяние. — А значит, с нас взятки гладки. Правило любой драки.              — И плевать, что вы это только что придумали, — снисходительно покачал головой Намджун.              Чимин и Чонгук гаденько рассмеялись и ударились кулачками. Юнги закатил глаза.              — Одни убытки…              Раздался тихий смешок — и все разом замолчали, уставившись на незнакомого человека, про которого Юнги благополучно позабыл, переживая за свое имущество больше, чем за товарищей.              — А ты еще кто? — выразительно спросил Чимин, не зная, чего ожидать. — Тоже нарваться хочешь?!              Странный гость осекся и, поправив последний стул, немного стушевался под таким вниманием от людей, каждый из которых запросто сможет его переломать. Никто даже не заметил, что он помогал расставлять мебель все это время, настолько тихий и неприметный был этот персонаж.              — Прошу прощения, что не представился должным образом, я…              — Хосок?              Теперь все резко посмотрели на Намджуна, который, прищурившись, разглядывал человека в комбинезоне. На лице «Хосока» появилась неловкая улыбка, и Намджун понял, что угадал верно. Брови его взлетели вверх.              — Да быть того не может…              Хосок, казалось, тоже его узнал и теперь улыбался приветливее. Пока они радостно жали друг другу руки, остальные находились в еще большем замешательстве.              — Это Чон Хосок, — представил его Намджун. — Мы уже лет пять как приятели.              А затем между ними начался обмен вопросами и ответами, да такой скорый, будто куда-то опаздывали. Юнги завороженно слушал это, подперев кулаками подбородок и думая о чем-то, а Чонгук с Чимином как сидели, так и остались сидеть, ничегошеньки не понимая.              — Как сам? — начал Намджун.              — Живой, как видишь. Работка, пусть и пыльная, есть всегда.              — Понимаю.              — А ты?              — То там, то сям. С Чонгуком, напарник мой, вон сидит, торгуем помаленьку.              — Не прибедняйся. Уж мне ли не знать твой ассортимент.              — Скажешь тоже. Я думал, ты у литейщиков?              — Был там месяц назад. Приехал сюда сегодня на товарнике.              — На товарнике? Зайцем, что ли? Все правила игноришь…              — Чья бы корова мычала, — Хосок весело изобразил кавычки, добавив: — мистер флибустьер.              — Резонно, — кивнул Намджун, смиренно принимая ответный упрек. — А в нашем клоповнике чего забыл?              — Я вообще-то в Столицу собирался. Есть одно важное дело, над которым я размышляю… Так что решил, Сборщики — неплохой перевалочный пункт. Хотел дирижабля у вас дождаться.              — О-о, он через месяц где-то. Это надо на станции уточнять. А что за дело? Я думал, ты наверх не сунешься больше.              Хосок почесал подбородок, задумчиво глянув на старого приятеля.              — Я бы и не вернулся, если бы не… обстоятельства. Не могу сказать больше.              — Ну раз ты туда намылился, то это реально что-то жизненно важное.              Услышав это, Хосок невесело усмехнулся.              Они продолжали трещать еще некоторое время. Чимин успел оттаять от первичного ступора и, медленно наклонившись к Чонгуку, шепнул потрясенно:              — Я не знал, что Джун может так много говорить.              — Я тоже…              — Он истратит годовой запас слов сейчас…              — Интригующий у вас городок… — снисходительно вздохнув, озвучил свои наблюдения Хосок. — Да и народ… такой… с норовом.              Услышав это, Чимин изогнул бровь, не понимая, серьезно он так щепетильно подбирает слова, да еще и вполне лестные, или подлизывается. Он не любил подлиз, потому как и сам таким не был. Прямой, как кишка, сказал как-то Чонгук, за что получил по зубам.              Недоверчиво нахмурившись, Чимин выпрямился и выразительно прочистил горло, привлекая к себе внимание щебечущей парочки. Но он ничего даже не успел сказать, как названный Хосоком уставился на Чимина, да так, что у того скрутило живот. Прямо в душу глянул, почти как Чонгук своими черными глазами, только вот Хосок настоящими так же умел. А это, оказалось, еще хуже.              Улыбки, которая украшала его лицо секунду назад и была адресована Джуну, как и не бывало. Хосок Чимина с макушки до пят осмотрел за раз, и было похоже, что успел сделать какие-то выводы. Чимин подобрался и облизнул сухие губы, заставляя себя не опускать позорно глаза в пол.              Кажется, Хосок все же сумел прочитать на лице Чимина дискомфорт, потому что он снова стал прежним, а уголки губ неуверенно приподнялись. Чимин не знал, чего добивается Хосок, но почувствовал себя еще хуже, когда понял, что начинают гореть щеки. Он привык к оскорблениям и нападкам, порцию которых уже отхватил сегодня, но вот что делать с чужой вежливостью и приветливостью парень понятия не имел. Хотелось ответить этому чудаку тем же только потому, что он вот так открыто и мягко смотрит сейчас, но Чимин тут же ощутил бы себя не в своей шкуре. Он не такой, он грубый и неотесанный, да и гордится этим, ведь иначе в Котловане разве можно выжить…              Намджун заметил замешательство и проговорил:              — Да, ты уж прости за то, что мы тут учудили…              — Мы? — раздраженно фыркнул Чонгук и покосился на Чимина. — Ну-ну…              Чимин только зыркнул на него недовольно, словно Чонгук мог опозорить его перед гостем больше, чем уже есть. Это ведь действительно он поддался на провокации, Чонгука только по касательной задело, ни за что.              — Да ладно, Джун, я ж не вчера родился, — Хосок похлопал его по плечу и снова посмотрел на Чимина: — а ты молодец… прости, как тебя зовут?              Чимин, глядя на него исподлобья и пропустив неожиданное одобрение мимо ушей, чтобы еще больше не раскраснеться, буркнул свое имя.              Хосок моргнул, кажется, впервые вглядевшись в его лицо, и внезапно добродушно улыбнулся, подняв очки с носа, на голову.              — Приятно познакомиться, Чимин.              Пак от такого отношения растерялся. Это было настолько странно и ново для него, что парень просто не знал, что отвечать, стоит ли отвечать вообще. Здесь так, как Хосок, никто не общался.              — У тебя неплохо удар поставлен. На рингах дерешься?              — Угу.              Если честно, Чимин не горел желанием с этим странным парнем разговаривать, но что-то все же заставляло язык ворочаться вопреки.              Чонгук усмехнулся:              — Этот самый «поставленный удар», тем не менее, не мешает Чимину стабильно проигрывать каждый бой, ка-аждую пятницу.              Если бы можно было испепелять взглядом, Чонгук бы уже сгорел в адском пламени и металлическая обшивка не спасла бы. А так он с вызовом смотрел в искрящие праведным гневом глаза Чимина и улыбался в ответ на эту немую ярость.              «Вот же придурок», — пронеслось в голове у Чимина. Но он не хотел затевать новую ссору перед этим пришельцем, а потому спустил это Чонгуку с рук.              Хосок же, кажется, искренне удивился этой ремарке. Хотел было что-то сказать, да закрыл рот и о чем-то крепко задумался, взглянув на Чимина совершенно по-другому, будто на нового человека. Чимин буквально ощутил, как его взгляд облизывает каждый сантиметр тела и останавливается на железных ногах. Внутри Хосока будто бы шла какая-то известная только ему одному борьба.              Нахмурились, Хосок глядел на его протезы. И никто не осмеливался прервать это странное молчание до тех пор, пока он не вздохнул и, прицыкнув каким-то своим мыслям, спросил:              — Чимин, а ты когда-нибудь хотел попробовать пробиться в Лигу?              От такого вопроса опешили все, в первую очередь сам Пак. Его внезапно охватила злость и жуткая обида.              Да он не иначе как издевается! Какое право этот Хосок имеет спрашивать такое после увиденного и услышанного сегодня, после того, как ему доходчиво объяснили, что Чимин не то что о Лиге, а просто о победе в турнире мечтать не может. Нет, хотя бы в одном бою выстоять…              Скрипнули зубы. Он сжал кулаки, сдерживаясь изо всех оставшихся на сегодня сил. А Юнги в тот момент подумал, что, если приглядеться, то можно было заметить, как между Хосоком и Чимином, мечутся неясного происхождения искры.              — А ты, позволь спросить, — передразнил Чимин манерность речи Хосока, — с какой целью интересуешься?              Ни капли не смутившись такой смене настроения собеседника и приподняв руку в останавливающее жесте, когда Намджун попытался вмешаться, он ответил:              — Я спрашиваю как любопытный человек, который только что завел интереснейшее знакомство, и как механик, который мог бы предложить свои услуги и помощь в непростом деле.              Явно наслаждаясь мгновенным пониманием и новой порцией шока, отразившихся в глазах Чимина, Хосок вызывающе ухмыльнулся.