moll

Остатки выходных прошли мимолётно — Чуе казалось, что мгновение назад он только искал в интернете все те учебники, которые ему посоветовал Дазай, а список получился, увы, не малый. Но теперь он, после того, как провёл за компьютером полночи, сидел с другими студентами на уроке и понимал лишь половину из всего того, что старательно рассказывал Мори. Сегодня день начинался не с практики, и это не могло не радовать — Чуя, конечно, не лежал, уткнувшись в парту лицом, но сидел и смотрел на доску так, словно на ней ничего нет. Мысли его примерно соответствовали сути, и он ни на секунду не переставал думать о музыке, но совсем не о той, про которую сейчас распинался Мори. Он думал о словах Дазая, анализировал всё в голове, и за это время пришёл к выводу, что то, что Дазай вообще решился помочь ему с теорией, должно быть благословением свыше. Мори тоже хороший учитель, тоже указывал Чуе на ошибки, но они с ним знакомы так давно, что некоторые перестаёшь слышать практически по давней дружбе — настолько здесь все привыкли к нему и его игре: и Мори, и Коё, и Акутагава — что теперь свежий взгляд проливал на всё правду. Они не со зла и правда всё это не замечали, и теперь рубить правду-матку приходилось бесцеремонному Дазаю. Сначала Чуе это совершенно не нравилось, но теперь он понимал, насколько ему именно это и было необходимо. Мысли о том, что Дазай по-настоящему нужен ему, уже стали чуть более привычными. Было бы наивно полагать, что за пару жалких часов, которые он провёл с Дазаем, он резко стал бы гением музыки. Чуя извлёк определённый урок и видел цель чуть чётче, чем это было прежде, но пока что осторожно, словно бы на пробу, сделал первый шаг. Он играл так, как обычно, и ему не казалось, что что-то изменилось, но теперь, когда он слышал себя чуть лучше, приходилось и музыку играть так же осторожно, пробуя её, пытаясь понять. Мори это крайне удивило, как потом и пришедшую Коё, которая только восторгалась тем, что это отличное начало. Она и сама дала пару советов, аккуратно подталкивая вперёд и заставляя сделать первый шаг чуть длиннее. Это как кататься на велосипеде — тоже сначала осторожничаешь и боишься, совсем немного сдвигаясь с места, пока кто-то аккуратно поддерживает тебя сзади и не даёт упасть. Чуя был так благодарен им всем, он так хотел показать то, что однажды сможет. Сможет стоять наряду с лучшими флейтистами в Японии в оркестрах или сольных выступлениях, сможет заставить публику восторгаться собой. Тогда он выйдет на сцену и вспомнит лица тех, кто говорил ему обратное. А потом будет долго и безудержно смеяться над тем, что они ошиблись. И эти триумфальные мысли преследовали его с начала дня, но ближе к концу, когда у него уже любые термины, связанные с его профессией, вызывали только всепоглощающее чувство усталости, он мог думать только о том, чтобы поскорее найти и съесть что-нибудь вроде тофу или курицы. Прошёл ещё один час, и теперь уже хотелось съесть хотя бы что-нибудь, что в принципе съедобное — мысли о том, что домой он попадёт не скоро, теперь совсем не радовали из-за одного только воспоминания о том, что у него осталось несколько разных блюд с завтрака, которые он старательно и с душой готовил, пытаясь взбодриться хотя бы у плиты после тяжёлой ночи. Слюни на парту, конечно, у него ещё не потекли, но усталый вид и без того рассказал и Мори, и Коё, что Чуе нужно либо выспаться, либо поесть. А он и вовсе хотел остаться сегодня в колледже и взять пару дополнительных заданий. Накормить его вызвался Акутагава, который так же планировал остаться, но Мори взял эту ответственность на себя, так как с тех самых пор, как Чуя завалил второй этап прослушивания в оркестр, он не сказал Мори ни слова о том, как всё прошло. Несомненно, слухи расползались быстро, и пусть Акутагава не стал бы рассказывать про произошедшее всем подряд, он рассказал всё Коё, которая сразу же после окончания прослушивания попыталась узнать, как всё прошло, а Озаки, в свою очередь, не могла не поделиться с Огаем. — Так ты правда плакал? Чуя не сомневался в том, что первый вопрос будет именно таким, поэтому лишь тихонько вздохнул и взглянул на Мори так, чтобы тот мог прочувствовать каждой клеткой тела то, насколько Накахара недоволен — то ли самим фактом, что он на самом деле плакал на людях, то ли тем, что Огай всё же решил ещё и поднять этот вопрос, но он преспокойно сидел напротив и выглядел так, словно совершенно не замечает его недовольства. — Плакал, — в итоге прошипел он, — от злости. — Жалкая попытка оправдаться, — Мори усмехнулся, - но это ничего. Я бы тоже чертовски разозлился, если бы со мной провернули подобное на прослушивании. — Это чувствовалось, как насмешка, но... сейчас мне кажется, что это был отчасти правильный поступок, — сказал он, взяв в руки чашку, — он был подлый. Очень подлый, но, пожалуй, правильный. Даже говорить такое было тяжело. Дазай прояснял ситуацию чётко, ясно и становилось предельно понятно, что всё это было необходимо, и он, как бы Чуе не хотелось так сказать, действовал лишь на общее благо, которое, увы, Накахару в данный момент включить не могло. Уметь признавать поражение, как оказалось, тоже невероятно важно — поэтому сказать Мори, что всё было справедливо, стало для него первым шагом к этому. Признать поражение внутри себя всё ещё не получалось, но пусть он хотя бы убедит в этом остальных. Чуя не привык менять своё мнение и всегда стоял на своём, даже если был в корне не прав и знал об этом — тогда весь мир мог узреть, чем чреваты споры с Чуей Накахарой, а мир, стоило поверить на слово, к такому был явно не готов, поэтому спорили с ним редко, если кто всё же решался. А эта чёртова скумбрия теперь взывал к его совести, спорил с ним, даже когда его не было рядом, и упорно заставлял его увидеть то, чего ему вовсе не хотелось видеть. А после того, что он узнал о нём, ещё более совестно становилось говорить, что Дазай — моральный урод, который не способен видеть ничего кроме себя. Такое описание подходило скорее ему самому в этой ситуации. Мори молчал около минуты. — Тебе лучше сосредоточиться на получении образования. Потом будет меньше таких разочарований.

***

Возражать на предложение Мори Чуя не стал, и именно поэтому всю эту неделю он проводил в колледже, почти не выходя из него. Выгонять приходилось чуть ли не силком, и занималась этим в основном Коё, в то время как Мори и другие преподаватели с превеликим удовольствием как могли помогали Чуе и не отказывали в дополнительных заданиях. За одну рабочую неделю он даже смог полностью разобрать первый учебник из списка Дазая, который, по оценке Мори, действительно оказался просто находкой. Днём он изнурял себя практикой, а ночью — теорией, но каждое утро он просыпался как никогда бодрым. Теперь он перестал выпускать из рук телефон, но за эту неделю Дазай так и не позвонил ни разу. Акутагава, которому пришлось слушать волнения Накахары по этому поводу по крайней мере четыре раза, пытался объяснить ему, что у Дазая, вообще-то, есть работа помимо репетитора для обделённых талантом. На этой мысли он дожил до субботы. Он мог бы остаться дома сегодня — его отец впервые за долгое время получил выходной и даже обещал тому приготовить что-нибудь грандиозное на завтрак, но Чуя, всё ещё нервно заведённый, сидеть дома не хотел. Музыкальный колледж, в общем, по субботам занятий не проводил, но это явно не останавливало некоторых студентов. Акутагава всегда приходил по субботам, Чуя же периодически пользовался своим законным выходным, но сделать это сейчас, как он думал, было бы преступлением. Какой смысл во всей проделанной работе, если сейчас он не мог закрепить пройденное под крылом профессионалов, раз уж Дазай этого делать не хотел? Ну и чёрт с ним, с этим Дазаем, у него же есть Мори. — Куда ты собрался в такую рань в выходной день, милый? Да, у него есть ещё и Коё. Но по её строгому взгляду, которым она посмотрела на Чую, заметив его у входа в колледж, было вполне понятно, что она сегодня ему не помощник. Иногда он мог даже смириться с тем, что она не может себя вести не как заботливый родитель, но чересчур заботливая мать нужна была ему меньше всего. Особенно сейчас. — У меня есть пару незаконченных дел и... — И ты таким темпом свалишься замертво. Я понимаю, что вам в голову вбивают, что нужно мучать инструмент каждый день, но не целую же неделю подряд. Ты на первых уроках почти спишь на парте, так что иди и воспользуйся своей субботой наконец. — Не сплю я на партах, - сказал он и разочарованно вздохнул. Вот бы он хоть раз смог переспорить Коё, но, очевидно, не в этой жизни и даже не в следующей. Мир, как уже было сказано, спорить с Накахарой не готов, а вот Озаки, видимо, оказалась чем-то свыше. Он попытался сказать в свою защиту ещё пару слов, но Коё, казалось, даже их не услышала, но спокойно приняла его отказ идти домой в срочном порядке, поэтому спустя пять минут, так и не попав на дополнительные занятия, Чуя сидел в кабинете Озаки. Кабинет соответствовал своей хозяйке и был довольно небольшим, особенно по сравнению с тем же личным кабинетом Мори, но Коё этому была только рада, потому что маленькое пространство автоматически начинало казаться уютнее, а учитывая то, как Коё обставила всё — пока Чуя ждал, когда она заварит ему обещанный чай, он насчитал четырнадцать мелких растений и три больших горшка с чем-то похожим на папоротник, пять небольших портретов великих композиторов и даже принялся пересчитывать обилие книг по истории музыки на стеллажах — это и вовсе было любимое пристанище студентов. Коё пускала к себе всех, и готова была укрыть здесь любого своего ученика, всегда предлагая чашечку чая. Чуе она не предлагала — тут даже варианта отказать ему не дали. Когда со строгим взглядом она поставила перед ним чай, она села напротив и с лёгкой улыбкой — улыбалась она, конечно, только чтобы чуть успокоить Чую — стала смотреть ему в глаза. Он не стал отводить взгляда, но понять чего от него хотят так и не смог. — Ты волнуешься. Чуя слегка прокашлялся в полной готовности к подробному объяснению, почему он не волнуется, но на это женщина только еле заметно приподняла одну бровь. Да, сопротивляться бессмысленно. Чуе оставалось только закатить глаза и сделать глоток зелёного чая и надеяться, что он, как и сказала до этого Озаки, успокаивающий. — Не расскажешь, почему? — А что ты хочешь услышать? — Чуя подпёр подбородок рукой и исподлобья взглянул на Коё, не меняющуюся в лице совершенно. Секунду она и правду была спокойна, но в итоге улыбнулась, так как, очевидно, прекрасно знала о том, что Чуя понял, про что она хотела поговорить, — Если я скажу, что мне уже неделю не звонит Дазай Осаму это странно прозвучит, да? Это прозвучало ещё и мерзко, чёрт. — Не думала, что у вас всё настолько серьёзно, — улыбнулась она, — когда я узнала обо всём, то была удивлена не меньше Мори. Понимаешь, милый, ты просто замечательный, но совсем не типаж Дазая Осаму. Чуя поперхнулся чаем и вновь исподлобья взглянул на Коё. — Типаж? — Да, милый. Акутагава рассказывал про то, что Дазай был его наставником когда-то, но это не значит, что это была единоразовая акция его снисхождения. Он никогда не был чьим-то учителем в полном понимании этого слова, и ты ни от кого не услышишь о том, что он учился у Дазая Осаму, если его спросят. Но в тени он всегда берёт кого-то под своё крыло, и я знала несколько таких людей лично, а несколько по слухам, и все они — музыканты выдающиеся с великим талантом, который просто осталось раскрыть, все они уверенно смотрят вперёд, а Дазай именно такое поведение и поощряет. Он берётся за тех, кто готов только слушать его и внимать ему, кто думает, что музыка — это шахматная доска, где нужно думать перед каждой нотой как перед ходом. — Коё на секунду замолчала и посмотрела на Чую, словно боялась ненароком задеть его, но тот кивнул, призывая продолжить, — Ему сложно понравиться и немногим это удаётся. Когда Мори узнал, в чей оркестр ты хочешь попасть, он сразу понял, что тебе там будет сложно. Он сделал ещё глоток чая и поджал губы. Да, Коё права — абсолютно всё не сходилось. Талантливые неординарные мыслители-стратеги, которые ещё и спорить не должны. Чуя даже совсем чуть-чуть ни под одно определение не подходил. И зачем же он тогда ему нужен? Чем-то приглянулся, это было понятно, но теперь у него возникло лишь больше вопросов — если он высмотрел в нём что-то, а сейчас, после того, как ему довелось увидеть Чую в деле наедине, понял, что ошибся? Звучало ещё хуже, чем если бы он ему сразу не понравился. — Но это замечательно, если ты ему приглянулся, — продолжила Коё с улыбкой, — и я не сомневаюсь, милый, что в тебе и твоей игре есть что-то, что могло его зацепить. Его ученики всегда не оставались после этого ни с чем — ты посмотри на нашего Акутагаву, который единственный кажется по-настоящему понимает все темы, а потому и музыкант он один из лучших во всём колледже. — Он сказал, что я напоминаю ему его старого знакомого, — сказал Чуя в итоге, нахмурившись глядя в стену. Коё оставила это без комментария, но, когда Чуя всё же на неё посмотрел, увидел то, что она и сама непривычно опустила взгляд на стол. Может, она что-то и знала про это, но Чуя спрашивать не особо хотел. Да и хрен с этим всем. Он допил свой чай и откинулся на спинку стула, когда Коё наконец-то решилась сменить тему. — Вчера Мори рассказал, что оркестр Юкити всё же выбрал второго флейтиста, — Чуя с интересом поднял голову, стараясь подавить злость, которая шла изнутри. Нашли и нашли, подумаешь. Как бы ему хотелось не беспокоиться о том, что он оказался недостаточно идеальным, что он старался недостаточно сильно и оказался в их глазах недостойным звания музыканта и флейтиста свистуном. Как же он надеялся, что этот флейтист просто гений музыки, - его зовут Ацуши Накаджима. — А, я помню его. Какой-то малец, который даже флейту держал испуганно. Вот у кого действительно инструмент строго держит в рабстве, ха-ха, — он рассмеялся, закрыв лицо рукой, потому что знал, что Коё по глазам бы прочитала его внезапное желание что-нибудь здесь разбить. — Мори сказал о нём то же самое, что он мямля и слабохарактерный и как музыкант, и как человек. Это удивительно, учитывая то, что... — Нет-нет-нет, хватит описывать то, какой он плохой, получается, что какой-то там мямля оказался лучше меня. Коё хотела возразить, словно добавить она до этого хотела что-то важное, что неприменно поддержало бы Чую, но в итоге молча улыбнулась и кивнула головой. Чуя постукивал ногтем по столу в попытке успокоиться, и в итоге Озаки поскорее решила сменить тему и расспросить его о том, как готовить его любимый бисквит. Она, конечно же, и без того знала рецепт, но Чуя, увлечённый рассказом, зато вскоре забыл и про Дазая Осаму, и про мямлю-второго флейтиста, чьё имя он специально не попытался запомнить.

***

Чуя уже совершенно забыл, чем можно заниматься дома в выходной день. Коё отослала его домой, как и обещала, и, зайдя домой, он даже не сразу понял, почему стоял запах домашней европейской еды, которую обыкновенно готовил Артур. Только потом он вспомнил про то, что и отца его, безвылазного трудоголика, уговорили воспользоваться своим законным выходным, и поэтому как только Чуя прошёл на кухню, он сразу же пожаловался ему на это. После обеда он и вовсе не знал, чем ему заняться, и всё, что ему оставалось — смотреть какой-то старый сериал, который порекомендовал ему Акутагава ещё год назад. Ему нужно отдыхать чуть больше, чем пару часов в день — это вообще был максимум, к которому он редко прибегал — и признавать это было нелегко. Тогда он завернулся в одеяло и старательно пытался вникнуть в каждую минуту серии совершенно не отрываясь. Но, похоже, понятие «не отрываясь» не запрещало каждый час смотреть на свой телефон в надежде, что экран вот-вот загорится и покажет входящий звонок. Была половина одиннадцатого, когда его телефон всё же оживился и послышался громкий звук входящего сообщения. Чуя попытался молниеносно выбраться из своего кокона из одеяла, и нервно подскочил к телефону, открывая вкладку с входящими, только чтобы позже шёпотом выругаться. Да, было наивно полагать, что в такое время он будет нужен кому-то, кроме Акутагавы. «Коё уже рассказала тебе про того паренька?» Акутагава не любил обсуждать людей так активно и с такой ненавистью, как это делал Чуя, но это никак не отменяло того факта, что он молча хранил в себе осуждение по отношению почти ко всем. Тем не менее, он никогда не оставался в стороне, если человек, который его раздражает, с таким же успехом выводил из себя и Накахару — тогда он с особой дружеской солидарностью поддакивал и вставлял своё слово. Чуя даже через сообщение уловил пренебрежительный тон, и ни капли не удивился, что этот Ацуши и Акутагаве не особо сильно понравился. Имея связи в музыкальных кругах, Рюноске знал обо всех хотя бы немного, и Накахара с готовностью воспользоваться этой информацией быстро печатал ответ, то и дело промахиваясь по клавишам. «То, что он занял моё место, да, рассказала. Я надеялся, что ты разъяснишь, в чём он настолько лучше меня.» «В умении строить глазки, может быть. Лицо у него такое, всем хочется пожалеть, знаешь. Я и сам жалел, по началу.» Чуя рассмеялся, глядя в экран, и незамедлительно спросил о том, что же заставило Акутагаву передумать на его счёт. Так же незамедлительно пришёл и ответ. «Он стоящий флейтист, лучше многих, кого я знал, но не было ни дня, чтобы он не сказал про то, какая он бездарность. Я не терплю людей, занижающих себя с непонятной целью — то ли и в самом деле дурак дураком, то ли хотел, чтобы его Дазай по головке погладил. А он ведь гладил, такого талантливого и замечательного Ацуши.» А Чуя так и остался смотреть в экран. Первое время он и вовсе ничего не понимал и перечитывал то, что написал Рюноске по несколько раз, но то, как туда вписался Дазай, он не понимал совершенно. Он — дирижёр и, естественно, виделся с Ацуши во время прослушиваний, но тогда бы Акутагава вряд ли смог что-то про него сказать — его же там не было, и в дела оркестра он совсем не лез, даже после того, как делать это усиленно стал Чуя. Потом он подумал, что мысли в голове не складываются от позднего времени и того, что он вот-вот готов был уснуть в этом своём коконе из одеяла, поэтому не придумал ничего лучше, как всё же спросить Акутагаву о том, при чём тут Дазай. Он ещё не начал писать сообщение, как получил дополнение от Рюноске — они с Ацуши учились в одном классе в музыкальной школе. Ещё две минуты Чуе потребовалось на то, чтобы догадаться, что Дазай тогда был наставником не только для Акутагавы, но и для Ацуши. В этот момент он со злостью отбросил от себя телефон. Напрашивалось одно понятное объяснение всему произошедшему — жалкий никчёмный Ацуши попал в оркестр не просто благодаря умению играть — об этом Чуя тогда и подумать не мог — а лишь потому, что Дазай проникся к нему этой жалостью с самых давних пор. Осаму, такой весь из себя справедливый, взял его к себе по блату. Накахара сжал кулаки так сильно, что позже увидел на ладонях глубокие следы от ногтей и почувствовал острую боль. Он бы даже словом не обмолвился, если бы его место занял кто-то уровня самого Осаму, к кому у него бы даже не возникло вопросов и не было бы ни мысли сказать о таком плохого слово, но знать то, что вместо него — какой-то блатной мальчишка? Да это же просто унизительно. А Дазай ведь давал ему самому какую-то надежду, и чего ради, если знал, что всё вот так закончится? Не обидно. Не должно быть обидно. Какое ему вообще дело? Зато он станет лучше, лучше этого Ацуши, потому что у него самого был Дазай в качестве наставника, но и эту мысль он поспешно отмёл. Как же резко Осаму вообще опустился в его глазах. Чуя всегда был словно спичка, причём та, которую зажечь было невероятно легко, а огонь ещё долго полыхал и совсем не гас. Сейчас он вовсе чувствовал себя целым коробком этих грёбанных спичек: напряжение, которое так отчётливо чувствовалось во всём теле, становилось почти физически ощутимым и невероятно горячим, пока не сконцентрировалось в голове и в руках — он уже не особо заботился о том, что Артур, вообще-то, спал в соседней комнате и наверняка услышал бы, как что-то со звоном упало на пол. Этим чем-то оказался пюпитр с нотами той самой пьесы, которую Чуя играл по наставлению Дазая во втором этапе. Он действительно хотел её разобрать, а теперь, взглянув в темноте на неразборчивые ноты, он бы сжёг их к чертям, будь он настоящей спичкой. Напряжение в руках после этого всё же пропало, но он ещё чувствовал, что с новой силой вот-вот разгорится. Он не хотел причинять Артуру ещё больше неудобств и, решив, что он всё же не услышит хлопок входной дверью, поспешил покинуть квартиру. Холодный октябрьский воздух снаружи не помог ему успокоиться, но на секунду Чуя остановился прямо по середине улицы и сделал глубокий вдох, а после резкий выдох и поднял голову, пытаясь разглядеть хотя бы одну звёздочку на небе. Он вырос в приюте за городом, и там звёзды всегда были видны так хорошо, что он взял себе в привычку пересчитывать их каждый раз, когда взрывной темперамент давал о себе знать, а здесь, в Йокогаме, где яркие огни завлекающих вывесок не давали ночи вступить в полную силу, звёзд не было совсем. Но эта минутная мысль позволила ему немного успокоиться и подумать, как это всё, должно быть, глупо. Ему даже не было на кого злиться, на самом деле. Но ему казалось, что в этой ситуации обязательно нужно кого-то обвинить, потому что иначе он останется в проигрыше, останется ни с чем. Такое острое чувство, что если он не первый, то обязательно последний, не давало ему возможности не злиться. Возможно, ему следовало ответить на те сообщения Акутагавы, которые начали приходить ещё когда он не покинул квартиру, но Чуя уже знал, что Рюноске собирался сказать. Не делай глупостей, Чуя. Ты просто устал и вспылил, Чуя. А он пойдёт и сделает глупость, всему миру на зло. Потому что кто-то должен быть виноват — пусть мир будет виноват. Когда он отошёл чуть дальше от своей улицы, то вывесок стало больше, и каждая ярче другой, все слепят глаза и пытаются зазвать к себе. Чуя собирался сделать что-то, о чём будет жалеть, но что сейчас поможет ему избавиться от напряжения и злости, сжавших в кулак и без того вечно сдавленное в тревожных мыслях сердце, поэтому та вывеска ночного клуба, что оказалась наиболее яркой, повлекла Накахару за собой без особого сопротивления. Громкая музыка, которая Чуе обыкновенное не нравилась, сегодня же не столь била по ушам. Он бывал в этом заведении и раньше вместе с Акутагавой, после того, как Мори согласился взять их к себе на обучение, и с тех пор, должно быть, побывал здесь раза два, но ничего не менялось. Тогда ему не особо нравилось даже одно нахождение здесь, а от музыки и вовсе начинала болеть голова, но бармен здесь был удивительно не разговорчивым и наливал без лишних вопросов. Чуе меньше всего сейчас хотелось отвечать на вопросы, которые могли бы возникнуть при виде юноши с дрожащими от напряжения и всё ещё торжествующей внутри ярости руками, который заказывал самый крепкий и дорогой виски. Бармен, всё же слегка удивлённый таким решением, предложил чем-нибудь разбавить, но Чуя молча помотал головой на это предложение. Когда он протянул ему виски, Чуя благодарно кивнул и предпочёл занять место в углу на небольшом диванчике. Там он и сделал с удовольствием первый глоток виски — пусть и удовольствие оказалось крайне сомнительным, и первая мысль Чуи была о том, что эту дрянь пить могут только по-настоящему отчаявшиеся самоубийцы, а потом он и вовсе пожалел о том, что решил ничего не разбавлять. Но как только он смог это проглотить, стало чуть полегче — тепло изнутри от остро обжигающего виски чувствовалось чуть получше, чем пожар вспылившего на пустом месте Чуи — оно всё ещё остро жгло, но, словно встречный огонь, тушило собой всё остальное. Чуя разбавил виски весь этот неприятный день, оставил от него только привкус алкоголя, и это оказалось чертовски приятно. Он принялся наблюдать за толпой, которая сегодня была поразительно большая для этого ночного клуба, что, в принципе, удивлять не должно. Субботний вечер. Самое время расслабиться. Вот и Чуя просто расслабляется, подумал он с ухмылкой, глядя на веселящихся людей. Даже танцпол, обычно довольно пустой, сегодня был заполнен людьми. Ещё глоток виски — а внутри и вовсе тепло-тепло, почти ни следа от предыдущей ярости. Он глубоко вздохнул и почувствовал, как этот жар распространяется повсюду, и дрожащие руки под этим эффектом теперь уже успокоились, и он позволил себе откинуться на этом небольшом диванчике и вытянул руки по его спинке, пытаясь начать вслушиваться в слова играющей песни и ещё немного отвлечься. — Не хочешь ещё виски? — послышался незнакомый голос совсем рядом. Глаза Чуи были закрыты, но он ничуть не удивился — за пару секунд до этого он почувствовал, как что-то тяжёлое село с другого края диванчика. Бокал виски и впрямь он выпил очень быстро, как ему показалось, и это вполне могло объяснить, почему же ему сейчас гораздо спокойнее. Это заставило Чую улыбнуться и подумать, что он вовсе не против компании в этот вечер, особенно если эта компания делает вот такое заманчивое предложение. — Не откажусь, — сказал он и всё же открыл глаза, взглянув на юношу рядом с ним, который уже протягивал ему второй бокал. — Тачихара Мичизу. Он представился и протянул Чуе руку для рукопожатия, и тот с удовольствием протянул ему свою. Он никогда не был любителем новых знакомств, но с тем, кто принёс тебе виски, полагается быть вежливым, подумал Чуя, после чего постарался внимательно его осмотреть, но понятие внимательно сейчас немного не подходило под его состояние — стакан неразбавленного виски до этого дал о себе знать. О чём же ты думал, попытался прорваться из глубин взывающий к здравому смыслу внутренний голос, если знал, что тебе и полстакана будет достаточно, чтобы заметно повеселеть? Но, должно быть, большую ошибку он совершил тогда, когда согласился на второй. Этот уже более охотно развязывал ему язык. — Чуя Накахара. Представился и он, обменявшись с Тачихарой приветственными улыбками двух уже не совсем трезвых людей. Тачихара оказался отличным собеседником, именно таким, какой Чуе и нужен был — слушал и внимательно кивал, и как только видел, что Чуя медленно начинал вновь закипать от собственного рассказа, спешил добавить «негодяй», «вот мудак» и «всегда знал, что он тот ещё гад». Тачихара, как оказалось, пусть и не был столь осведомлён о происходящем в музыкальных кругах, имел представлением по рассказам из колледжа. Он был на только лишь на первом курсе, поэтому Чуя, сам учащийся уже на третьем, совсем его не знал, но сам Накахара был прославлен среди учащихся, но далеко не лучшим образом. Хам, не умеющий держать язык за зубами, дерзкий и наглый агрессивный юнец, не признающий никаких авторитетов кроме Мори — вот кто он был в глазах всех студентов, которым не повезло своими глазами наблюдать скандалы, которые он учинял. За последний год он старался избегать скандалов, так как в какой-то момент ему перестала нравиться такая слава и все стали избегать его и распространять даже не правдивые слухи, но и Тачихара успел узнать о некоторых моментах от второкурсников. Об этом он с улыбкой рассказал, когда принёс ещё стакан виски. Чуя думал было согласиться и даже собрался протянуть к нему руку, но понял, что это сигнал — то, что конечности сделались гораздо тяжелее. Наверное, именно поэтому ему и было сейчас так жарко, что он даже без стыда расстегнул верхние пуговицы рубашки, поэтому на рассказы Тачихары о собственной дурной славе он лишь абсолютно довольно смеялся, а когда тот поддержал разговор про Дазая, Чуя и вообще придвинулся к нему ближе и ухватился за плечо, говоря, как родному брату, о том, что уже так давно не встречал человека, который бы был так на него похож. Тачихара на это довольно улыбнулся. —Такой как ты, Чуя, и вовсе не должен думать о таких, как он, — произнёс он тихим голосом, с особым удовольствием сказав его имя, — они все слишком узколобы, чтобы понять тебя. Тачихара усмехнулся и сделал ещё глоток виски, и Чуя, внимательно рассматривающий его, не мог не почувствовать всю уверенность, которая окутывала этого человека. Ему и в самом деле показалось, что с Тачихарой они раньше встречались, потому что все его смелые слова и хаотичная энергия была ему чрезвычайно знакома. И, ко всему прочему, к таким людям Чуя обычно никогда не тянулся, потому что на собственном примере знал, что они из себя представляют и какие порой непредсказуемые, но сегодня он пришёл сюда с одной единственной целью — сделать глупость, о которой он позже пожалеет, но которая даст ему расслабиться хотя бы на секунду. Сначала он напился, а потом позволил остаться Тачихаре. Чего-то одного из этого делать явно не стоило. Но всё же почему-то Тачихара казался ему знакомым, а от этого Чуя мог доверять ему чуть больше. От этого Накахара позволил себе подсесть чуть ближе к нему, и совершить самый идиотский поступок сегодняшнего вечера — взять его за руку и так быстро и ловко, насколько смог пьяный человек, повёл его прочь из зала. — Чуя, ты пьян, — Мичизу не сопротивлялся его мёртвой хватке, но ухмылка уже пропала с его лица. Он весь вечер казался тем человеком, который мог прямо с самого начала уединиться с Чуей в ближайшем туалете, однако сейчас он мягко попытался придержать Накахару. Он на секунду остановился и взглянул на Тачихару, и взгляд его, должно быть, выглядел чрезвычайно жалобно из-за слёз, появившихся из-за одного только алкоголя. Они посмотрели друг на друга ещё немного, и сам Тачихара открыл дверь в туалет, практически вталкивая туда и Чую, который, абсолютно довольный данным раскладом, сразу же попытался его поцеловать, прижав к стене. Тачихара сдался и одной рукой придерживал Накахару за талию, после чего уверенно ответил на поцелуй, скорее всего, по той же причине, что и Чуя. Слишком крепкий виски. Но Чуе настойчиво главенствовать в поцелуе оказалось не слишком просто в его состоянии, поэтому Тачихара взял инициативу на себя, резко поменяв позиции, и теперь уже сам прижимал Накахару к стене, прижимаясь своими губами к его. Чуя вновь почувствовал на языке терпкий вкус виски, и словно бы ему хотелось чувствовать больше, он углубил поцелуй, но и это получилось не особо умело. Тачихара же держался куда лучше, да и пил он меньше, поэтому его язык без особых препятствий проник глубже, сталкиваясь с языком Чуи. Он улыбнулся сквозь поцелуй и сильнее сжал руками его плечи, чувствуя, как подкашиваются ноги и становится тяжело стоять от дурманящего виски и почти столь же дурманящего Тачихары. Они оба сейчас были хаосом в чистом виде. Пьяному Чуе это чертовски сильно нравилось. Через минуту непрерывного поцелуя им пришлось друг от друга отстраниться, так как Чуя, так давно никого не целовавший и сейчас абсолютно потерянный, даже забыл про то, как дышать. Тачихара же, кажется, мог продолжать ещё долго, но стоило ему поглядеть на растерянного Чую — тот словно даже немного протрезвел — как он не решился настойчиво продолжать, лишь провёл горячей ладонью по его щеке. Всего на секунду Чуя прижался к ней, после чего внезапно вновь припал к его губам, настойчиво и яростно продолжая поцелуй. Ему не нужна была ласка сейчас. Он подпустил к себе властного, смелого и уверенного в себе Тачихару и заранее подумал о том, как, должно быть, грубо его пальцы будут сжимать его талию, как он будет прикусывать его губу во время поцелуя, как будет держать за волосы, пока Чуя стоит перед ним на коленях. В этот же момент он и почувствовал, как внутренний зверь Мичизу всё же не сдержался и заставил Тачихару распробовать Чую ещё больше, слегка прикусить его за губу, а потом и вовсе спуститься ниже, к открытой шее — как же всё-таки хорошо, что он уже давно расстегнул две верхние пуговицы рубашки, ведь сейчас у Тачихары было лишь больше место для укусов-поцелуев. Чуя не был громким, и сам уже прикусывал губу, чтобы невзначай не застонать, потому что даже не смотря на замутнённое сознание, ему удалось уловить, что в соседнем зале музыка играет совсем тихо. Если его услышат, ничем хорошим это явно не закончиться. Единственное, что он мог сейчас сделать, чтобы закончить сладкую пытку и больше так усердно не сдерживать рвущиеся из груди стоны, так это схватиться за плечо Тачихары и немного оттолкнуть от себя. Он недоумённо посмотрел на Чую, и от одного лишь взгляда, такого тёмного и затуманенного, ноги подкашивались пуще прежнего. Ну, а если ноги его не держали, то ничего предосудительного в том, чтобы опуститься на колени он не видел. Когда он ухватился за замок на ширинке Тачихары, то не смог сдержать лёгкого смеха. Как, должно быть, это всё ужасно выглядит со стороны! Если бы кто-то когда-то мог бы лишь предположить, что Чуя будет способен пьяный отсосать незнакомцу в туалете, то в ответ на это Накахара сто процентов завязал бы жестокую драку и заставил бы говорящего ответить за столь унизительные слова. Но в этот же миг Чуя замер, когда смог уловить за стенкой еле слышные голоса. В этот миг музыка в зале стала тише — кажется, это и вовсе был vip-зал, что вполне объясняло то, что музыка затихла, когда находящимся внутри понадобилось громко поздравить кого-то со знаменательным событием. Чуя всё ещё стоял на коленях и держался за брюки ничего не понимающего Тачихары, когда подумал, что сходит с ума и перепил чертовски сильно, раз ему слышится голос Осаму даже вот в такой момент. Когда он услышал имя «Ацуши» в крайне трогательном тосте, который Чуя толком и не слышал, но лишь обрывки тоже дали ему многое понять, то Накахара и вовсе отодвинулся от парня перед ним, нахмурился и громко выругался — его «блять», должно быть, очень хорошо было бы слышно тем, кто стоял около стенки сейчас — а после попытался прожечь взглядом стену. Нет-нет-нет, Чуя больше ни за что не будет пить алкоголь, если каждый раз его в самом деле будет преследовать именно такой бред. — Я... блять, извини, - сказал он, отодвигаясь от Тачихары. Тот не особо этому препятствовал, но когда Чуя попытался встать, то мягко погладил того по волосам. — Может, тебе просто показалось? Не думаю, что по этому поводу стоит... Свою фразу Тачихара так и не успел договорить, как мигом широко распахнул глаза, в этот раз уже настойчиво оттолкнул от себя Накахару. Тот же резко поднялся на ноги и собирался выругаться вновь — алкоголь, оказывается, заставлял Чую ругаться куда больше, чем обычно — но в тот же момент понял, что Тачихару спугнул звук открывающейся двери. У него и самого сердце забилось в два раза быстрее, когда он это понял, поэтому Чуя вновь резко и слегка неповоротливо развернулся, сталкиваясь взглядом с Дазаем. То, что это он, Чуя вообще не сразу понял, и, может, если бы он не был уверен в том, что именно его голос сейчас слышал за стенкой, то так бы и не признал в вошедшем Осаму, но теперь шестерёнки медленно начинали двигаться, заставляя его заниматься непосильным в его состоянии трудом — думать и анализировать. Тачихара в этот момент отошёл к раковинам, словно пытался сделать непринуждённый вид, Чуя же стоял у стены совершенно растерянный и растрёпанный, не в силах разорвать зрительный контакт с Осаму. Пока что он не стал злиться вновь, не в силах осознать всё до конца, но Дазай обладал просто невероятной способностью — стоило ему хоть что-нибудь произнести, Чуя сразу же вспоминал, что это за человек. — Надеюсь, я вам не помешал, — он улыбнулся, но, как обычно, совсем не по-доброму, с ехидной усмешкой, — Чуя-кун. Дазай наслаждается тем, как произносит его имя, и это заметно Чуе даже сейчас, а он его лишь этим дразнит. Накахара не был уверен в том, что действительно один из немногих людей, кого Дазай так упорно пытается вывести если не на драку, то точно на гневную тираду о тысячи и одной причине ненавидеть Дазая Осаму, которые успел обнаружить за неделю; сейчас он был убеждён в том, что действительно такой особенный. Не будь это так, Осаму давно бы понял, что такие развлечения могут быть опасны для жизни. — Дазай, — прошептал он себе под нос, и даже воздух вокруг него становился в разы более напряжённым. Сам же Осаму продолжал улыбаться и пытался сдержать рвущийся наружу смешок — злющий и пьяный Чуя, должно быть, выглядел для него не опаснее чихуахуа. Всё это время он вёл себя так, словно ничего не случилось и он был абсолютно готов к тому, что увидит Чую здесь прямо в то время, как он собирался отсосать какому-то парню, и сейчас Дазай продолжил себя вести как всегда непринуждённо и подошёл к раковинам сбоку. Только тогда Чуя заметил, что край рукава его рубашки был испачкан в вине. Вот настолько они там хорошо празднуют, что разливают алкоголь?! Чуя собирался уже что-то сказать, как Тачихара подскочил к нему ближе и схватил его за руку, которую тот собирался поднять в оскорбительном жесте с не менее оскорбительной тирадой в сопровождении, но отвлёкся на Мичизу, который совсем тихо прошептал ему, что Чуя просто пьян и что он может увести его отсюда. Но Чуя не стал бы главным источников всех конфликтов в своём окружении, если бы просто так всё оставлял. — Твой молодой человек говорит разумные вещи, Чуя, почему бы тебе его не послушать? - эти слова Дазая стали для него почти детонатором. Он резко вывернулся из хватки Тачихары и подошёл к Дазаю на всё ещё дрожащих ногах, пытаясь стоять прямо, и тогда ему даже казалось, что это вышло не так плохо. — Да почему, блять, ты-то сюда заявился, зачем тебе теперь мальчик для насмешек, разве там, блять, за стенкой тебя не ждёт тот пиздюк, который, блять, показался тебе лучше, чем я? — говорить давалось легче, чем ходить, и его злость, которая вмиг вспыхнула вновь после того, как он старательно глушил её ранее, только добавляла речи беглости. На ругательства он тоже не скупился — а Дазай на это лишь повернулся к нему и, глядя в глаза, рассмеялся. Чуя бы ни в жизни такого не сказал, никогда бы не дал понять, что именно его беспокоит, если причина на самом деле невероятно жалкая — как раз такая, как сейчас. Чуя осознал это лишь когда услышал смех Осаму, который, должно быть, знал и про это, а знание того, что такой злой Чуя лишь из-за Ацуши, которому он завидовал, и его отношения к нему, пусть и не был в силах в этом признаться, Дазаю явно нравилось и давало повод в очередной раз потешить своё самомнение. Чуя просто надеялся на то, что Дазай не понял и того, что его нынешнее состояние, явно не самое лучшее от двух стаканов крепкого виски, имеет ровно ту же причину, что и злость; ему в одно мгновение стало невероятно стыдно и страшно, и прежняя смелость и желание лезть на рожон сменились необходимостью где-то спрятаться. Но Чуя же просто так всё не оставляет. Выплеснуть свои эмоции он мог только через три пути — выпивка, драка и флейта. По воле случая, ни стакана с виски, ни инструмента в руках у него не было, а потому он с готовностью закатал рукава.

***

Утро воскресенья выдалось совсем не солнечным, поэтому как только Чуя проснулся, то даже не понял, какое сейчас время суток, потом осознал и то, что даже не уверен в том, где он, так как с головой укрылся одеялом и сейчас лишь посматривал на непривычно серый вид за окном. Встать было не особо простой задачей, но и с ней он справился, заодно прочувствовав каждой частью своего тело ноющую боль в напоминание о вчерашнем. Он был дома, в своей комнате, всё ещё в той же уличной одежде, в которой ходил вчера в клуб, и спустя минуту, которую он решал, стоит ли ему переодеться или поберечь силы на что-то другое, он всё же решил взглянуть на часы. Ни за что в жизни Чуя бы не проснулся в одиннадцать, но за сегодняшнюю ночь он сделал много того, о чём раньше бы думал только со стыдом и знанием, что он никогда такого не допустит. Звон будильника, который каждое воскресенье без исключений будил его в семь, видимо, был им проигнорирован в глубоком сне. Он решил лечь обратно, после чего, как только он смог расслабиться и глубоко вздохнуть, Чуя прислушался ко всему, что происходит в квартире. Воскресенья Артур проводит дома, но, учитывая позднее время и отсутствие всякой активности за стенами его комнаты, Чуя подумал, что тот ушёл. Вот и хорошо. Будет время придумать хотя бы какое-то объяснение. Спустя ещё полчаса он всё же нашёл в себе силы встать и проверить телефон, который вчера вечером он откинул куда-то в груду вещей в угол комнаты. Тринадцать пропущенных звонков от Акутагавы его вовсе не удивили, и он было подумал перезвонить ему, но одна мысль о том, что придётся говорить и, тем более, слушать Акутагаву, который явно бы с гневом, не скупясь, как обычно, на слова, рассказал ему о том, почему Чуя идиот, заставила его почувствовать головную боль в полную силу. Он закрыл глаза и тихо простонал, после чего решил вновь принять лежачее положение. Когда он перевернулся набок, то увидел стоящий на прикроватной тумбочке стакан воды и активированный уголь с аспирином. Когда прошёл ещё час, Чуя почувствовал себя куда лучше, но как только собирался позвонить Рюноске, чтобы тот не беспокоился столь сильно за то, что его, последнего идиота, оставил в такой ситуации одного, то Чуя услышал, как открывается входная дверь. Он приподнялся, когда его отец тихо вошёл в комнату, уверенный, что Чуя всё ещё спал. — Так ты уже проснулся, — сказал он холодно, протягивая ему небольшую алюминиевую бутылку. Чуя повертел её в руках, опознав в ней напиток с куркумой, и недоумённо посмотрел на Артура, — мне сказали, что это очень хорошо помогает от похмелья. Он говорил совсем не строго, и Чуя, который волновался по поводу того, что ему не избежать серьёзного разговора — до такого состояния он напивался редко и только в те дни, когда отца не было дома — спокойно вздохнул. Он даже не помнил ничего из того, что было после того, как он, стоя перед Тачихарой на коленях в туалете, услышал голос Осаму, не помнил Чуя и того, как добрался домой и как отреагировал отец, мимо которого в таком состоянии незамеченным ему вряд ли удалось пройти. На мгновение закралась мысль, что ему было интересно и то, что стало с Тачихарой — раз уж он добрался в итоге домой, то ему явно помогали, и в ту минуту он не сомневался, что с этой задачей ему помог справиться Мичизу. — Я не помню, что было ночью, но если что-то серьёзное, то так и скажи, зачем так смотреть? — сказал он после того, как открыл этот напиток с куркумой и заметил, что Артур всё продолжал на него смотреть, словно всё же ждал от него некоторых объяснений. — Не думаю, что ты не помнишь и того, что заставило тебя тихо уйти и напиться, — произнёс он спокойно, но от взгляда Артура Чуя почувствовал резкий укол совести, — это не из-за того юноши, который тебя привёл? Ты даже не в состоянии ходить умудрялся оскорблять его вполне связно. Кто привёл его домой он, конечно же, тоже не помнил, но первая мысль, которая пришла ему в голову, заключалась в том, что это сделал Тачихара, что только подтверждало его первоначальную теорию — тот казался Чуе крайне тактичным молодым человеком и навряд ли бы просто оставил его добираться домой в его состоянии. Потом он пришёл к заключению, что это точно Мичизу — одно из последних его воспоминаний это то, что Тачихара предложил отвести Чую домой, как только тот завидел Осаму. Тогда он вспомнил и про то, что воспоминания о том вечере и Дазае не ограничиваются лишь тем, что он услышал его голос, и размыто представил себе ту картину, когда он увидел его в явно неподобающем виде. Он просто надеялся, что чуть менее пьяный Тачихара помог ему разрулить ситуацию. — Тачихара хороший парень, и мы с ним познакомились прямо в том самом клубе, так что я бы не... — Тот юноша представился Дазаем Осаму.