moll

Когда Чуя проснулся, то подумал, что мало что может быть хуже, но слова Артура заставили его резко передумать — то, что его провожал Осаму, только усугубляло ситуацию. Чуе бы честно хотелось сказать, что это потому что Дазай ему противен, но кого он сможет таким обмануть? За все эти дни Дазай открылся ему с разных сторон — он казался ему и забавным, и загадочным, и просто до чёртиков раздражающим идиотом, но раз Чуя почти что ждал новой встречи с Осаму, то можно ли сказать, что он ему противен? Но ситуация всё ещё ужасающая. Может быть, всё это от того, что ему стыдно — он же ведь совсем не помнил ничего после того, как услышал его голос за стенкой, но раз он его провожал, то они пересеклись после. Ещё спустя пару мгновений он смутно вспоминал громкие ругательства. То он сам ругался на Осаму этой ночью. — Ты уже упоминал имя Дазая Осаму, кажется, — продолжил Артур, садясь на край кровати, в то время как Чуя уткнулся носом в одеяло, в которое был завёрнут, — и далеко не в доброжелательном ключе, так что было бы логично предположить, что это не совпадение. — Ага, ещё чего, — пробурчал он, — стал бы я из-за него напиваться всякой гадостью. Чуя, конечно же, нагло соврал, но попытался самому себе это как-то оправдать — всё это не из-за Дазая, конечно же, он просто участник всей этой мерзкой ситуации и оркестра. Но за всё это пришлось отвечать именно ему, что делало ситуацию ещё более неловкой. Ещё утром субботы он беспокоился по поводу того, что задел Осаму неосторожными расспросами про бинты, вечером того же дня стал злиться на него из-за Ацуши и забыл про те мысли, а утром воскресенья он был точно убеждён, что Дазай его и вовсе теперь ненавидит. Чуя не был из тех людей, кого задевало, что его ненавидят, но осознание того, чем именно он это заслужил — своей слабостью и завистью, желанием казаться лучше, чем он есть на самом деле — заставляло его хотеть укрыться в этом одеяле с головой, чтобы и отец его тоже не видел. — Расскажи подробнее. Осознать всю плачевность ситуации Чуе всё же хотелось до конца. — Ты вернулся в три часа ночи, — сказал Артур и даже попытался сделать максимально серьёзный тон в попытке отчитать Чую, — хотя сказать «вернулся» довольно проблематично, учитывая то, что тебя практически приволокли, как раз тот юноша, Дазай. Он показался мне... неплохим. Представился и объяснил ситуацию, пока ты в полусонном состоянии решил вспомнить все ругательства, которые знаешь, в отношении этого мальчика, но он, стоит отдать должное, оставался терпеливым — должно быть, держать тебя было нелегко, а то ты если уже не пытался его ударить — об этом он мне тоже рассказал — то пытался вырваться. Чуе и без того было сейчас жарко, но после рассказа Артура, который при этом всём ещё и посмеивался, он почувствовал ещё более резкий жар на лице — должно быть, он совсем уж сильно покраснел, поэтому ещё больше уткнулся носом в одеяло, надеясь спрятаться от всего на свете. Испытывать стыд ему приходилось редко, потому что Чуя был самым упёртым человеком, которого можно встретить, и редко признавал свою неправоту, а любую неловкую ситуацию старался извернуть под себя. Получалось, конечно же, далеко не всегда, и о каждом неловком случае он помнит до сих пор, иногда вспоминая их ночами и сворачиваясь на кровати словно в попытке и вовсе исчезнуть. А сейчас и вовсе был достигнут верх — он переворачивал ситуацию в свою пользу, потому что искренне верил в то, что был прав, а сейчас ему приходилось принять поражение. Ему очень хотелось бы добавить «с гордостью», но вся она в миг куда-то пропала. Когда он увидит Дазая вновь, Чуе придётся делать то единственное, что он совсем не умеет и никогда не пытался научиться. Извиниться перед ним. — Я выглядел очень жалко тогда, да? - прошептал он в итоге после минуты молчания. Артур заглянул ему в глаза, и как бы обыкновенно его взгляд ни казался холодным, сейчас Чуя чувствовал, что он смотрит на него со всей теплотой, которую может ему дать. Чуя жалкий — это всё Артур слышал от него на протяжении долгих лет, даже тогда, когда он впервые встретился с ним; тринадцатилетний мальчишка даже когда узнал от директора приюта о том, что Артур, статный мужчина, в котором для маленького Чуи уже тогда чувствовался некий авторитет, хочет взять над ним опеку. Когда это случилось, первый вопрос, который Чуя задал был именно этот — он один такой счастливчик, которому удалось кому-то приглянуться, и все знакомые ему дети пришли к умозаключению, что Чую просто пожалели — но и в это тяжело было поверить, глядя на холодный оценивающий взгляд Артура, он вообще не выглядел человеком, который бы стал обращать внимания на таких людей и уж тем более их жалеть. Когда после этого Артур и вовсе захотел усыновить Чую, тот перестал что-либо понимать, но прежде, чем он успел у него что-то спросить, Артур сказал ему, что он вовсе не жалкий, что он просто хочет показать Чуе те возможности, которые раньше были для него закрыты. Артур позже сказал, что было бы преступлением просто так оставить в нём этот огонёк упорства в глазах и великие способности, спрятанные глубоко внутри, что Чуе несомненно нельзя было оставаться на месте. В их доме это вскоре стало негласным правилом — нельзя называть Чую жалким, даже самому Чуе, потому что Артур не любил такой откровенной лжи. Чуя ложь тоже не любил, но он ведь искренне верил во всё то, что ему говорили. — Это не делает тебя жалким, — Артур покачал головой, — и тебя никто таким давно не считает. Даже если ты злишься, даже если ты разочарован в окружающем мире — ты всё ещё самый достойный человек, которого можно найти, потому что... совсем не важно, какими методами ты преодолеваешь трудности. Главное же, что ты от них не бежишь. Он не привык утешать Чую и был крайне малословным долгое время после того, как они стали семьёй, но, пусть даже это и стало для Артура большой трудностью, он не стал её избегать — он старался хоть как-то сблизиться с Чуей и лучше его понять, чтобы только спустя пару лет из мальчика-флейтиста, которого Артур взял к себе, он смог увидеть в Чуе другого человека. Такого ему стало не стыдно звать сыном. Через пару минут Артур всё же ушёл, ссылаясь на то, что сегодня ему позволили работать из дома. Чуя же допивал то, что дал ему отец, когда услышал входящий звонок, который резко бил по ушам, и, так как Чуя нисколько не сомневался в звонящем, перекатился на кровати ближе к телефону и взял трубку. Время на приветствие он предпочёл не тратить и решил, что лучше он заговорит первым и не даст Акутагаве такой лёгкой возможности его отчитать. Впрочем, он был уверен, что своими двумя проблемами, которые так и вертелись у него на языке, он попросту собьёт Акутагаву с толку — самого Чую такие заявления точно повергли бы в ужас — Я попытался отсосать парню, с которым познакомился за час до этого, в туалете ночного клуба, и я думал, что это худшее, что может со мной случиться, а сейчас Артур рассказал мне, что до дому меня провожал Дазай, который по самому нелепому совпадению в моей жизни оказался там и даже застал меня на коленях перед тем парнем. И, Акутагава, если ты сейчас попробуешь сказать, что в этом нет ничего страшного, то мне стоит добавить, что я ничего не помню из всего, что тогда было, но со слов отца я с ним чуть ли не драки устраивал и выдал весь свой матерный словарный запас. И опять же, при этом всём, он проводил меня до дома. Лучше бы я просто отсосал тому парню и это осталось самым смущающим событием за эту ночь, потому что это ещё вынести как-то можно. Он был так уверен в том, что Акутагава за него беспокоится и несомненно попытается дозвониться до него, что на имя контакта даже не было необходимости смотреть. Чуя поперхнулся, когда осознал свою ошибку — тому поспособствовал знакомый смех с той стороны. — Тебе так противен факт, что я проводил тебя до дома, Чуя-кун, или тебя смущает то, что ты мог меня оскорбить?.. — Осаму сегодня звучал веселее, чем обычно, хотя и обычное его состояние особо унылым назвать было нельзя. Чуя всё же взглянул на имя контакта, чтобы убедиться, что ему не кажется. И на это же заявление теперь ему полагалось как-то ответить, потому что он чувствовал, что Дазай определённо сейчас улыбается в ожидании ответа — Чуя, который думал, что высказывался Акутагаве, и без того звучал крайне смущённо, а теперь ему и вовсе хотелось провалиться сквозь землю или бросить телефон в окно, чтобы отвечать не пришлось. — Ничего меня не смущает, — проговорил он гневно, но вовсе неубедительно, — я просто не понимаю, зачем ты... сделал то, что сделал. — Ну, я же джентльмен. Как я мог оставить тебя в такой трудной ситуации? Я думал, после попытки подраться со мной ты хоть немного протрезвеешь, но тебя потом ноги ещё меньше держали, ха-ха, — рассмеялся он и прежде, чем Чуя успел сменить тему, добавил интересующий Накахару вопрос, — твой молодой человек... — Мы не встречаемся! Чуя нахмурился, когда вспомнил, что и ночью Дазай принял Тачихару за его молодого человека, но как только он выкрикнул это, чтобы резко всё опровергнуть, он всё же почувствовал резко нахлынувший жар — точно покраснел — и осознал, что это делает ситуацию только запутаннее. В том, чтобы стоять перед своим парнем на коленях и расстёгивать его ширинку в туалете ночного клуба, ничего предосудительного не было для субботнего вечера и двух молодых пьяных людей. Но Тачихару он встретил за пару часов до этого — и теперь Чуя был уверен, что Дазай сейчас улыбался. Он же не глупый и всё прекрасно понимал, но для него пропустить возможность пошутить над кем-то было сродни преступлению. — Хорошо, твой случайный знакомый на одну ночь, — исправился Дазай, вгоняя Чую в ещё большее смятение, — оказался замечательным юношей, помог тебя успокоить и даже вызывался проводить до дома... неужели ты предпочитал, чтобы незнакомец, который даже откуда-то знал твой адрес, вёл тебя домой, пока ты в беспамятстве, а не я? Звучало логично, и что на это ответить Чуя так и не решил. Дазаю, кажется, и вовсе понравилось в красках описывать прошедшую ночь, поэтому с каждым новом словом Чуя либо резко умолкал, вновь краснея от стыда, либо же наоборот переходил на повышенные тона в попытке оправдаться и защитить себя, словно бы он пытался вновь выстроить вокруг себя шипастую стену. Осаму, впрочем, было на это всё равно, и он невозмутимо продолжал. Из рассказов, которые ему хотелось бы забыть, Чуя узнал, что те таблетки, которые утром он нашёл на полке рядом с кроватью, ранее принадлежали Осаму — это многое прояснило, учитывая то, что Накахара был уверен, что у Артура не могло взяться ничего подобного — и их он добродушно всучил Артуру вместе с пьяным Чуей. Он успел и возмутиться насчёт того, что приберег их для себя, так как в тот день не один Чуя собирался напиться в дребезги, и не смог не сказать, какая он, вообще-то, добрая душа, после того, как Чуя вновь сорвался на крик, надеясь, что это вскоре закончится. — Ты позвонил мне, чтобы напомнить, что я натворил? Или чтобы рассказать мне, что ты весь из себя преисполнен благородством? — Конечно нет, — в голосе Осаму явно слышалась улыбка, — я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Чуя искал в этих словах определённый подвох, потому что поверить в то, что Осаму действительно интересовался, всё ли с ним хорошо, было крайне сложно. Но долгое и неловкое молчание явно сейчас было ни к месту, поэтому времени на выискивание подтекста у него не было. — Жить буду, — ответил он в итоге, — по крайней мере, через пару часов точно. Но я в жизни не поверю в то, что ты снизошёл до того, чтобы поинтересоваться о моём самочувствии. — Какого же ты плохого обо мне мнения, Чуя-кун, — голос Осаму звучал наигранно-печально, отчего Чуя сильнее сжал челюсти и глубоко вздохнул, чтобы ненароком это его заявление не прокомментировать, — но на самом деле мне просто было бы обидно, если ты не сможешь прийти на второе занятие сегодня, учитывая то, как долго и усердно я пытался найти в своём расписании место и для тебя. Чуя, который всё это время тихо сидел, закутавшись в одеяло и сотворив себе своеобразный кокон, теперь отбросил это одеяло куда подальше и выпрямился, несмотря на то, что всё ещё неготовое к резким движениям тело дало о себе знать острой болью. Про то, что он музыкант, Чуя совершенно забыл за эту ночь, отчего теперь, вспомнив, почему именно он вообще общается с Дазаем, совесть просто не могла не напомнить ему, что на слова Осаму сейчас отказом ответить он не может. — Смогу, я смогу, — пролепетал он возбуждённым голосом, на что Осаму лишь посмеялся. Другого ответа он от него явно и не ждал. — Надеюсь, к шести ты будешь чувствовать себя лучше.

***

Несмотря на то, как бодро утром он поддерживал разговор с Дазаем, стоило ему вернуться обратно в лежачее положение, Чуя вновь почувствовал себя живым мертвецом, который не так давно умер ужасающей смертью, но за столько лет учёбы Чуя был уверен, что даже если он умрёт, то воскреснет и поползёт к колледжу, чтобы не опоздать на занятие Мори, так как тот, вероятно, даже смерть не стал бы рассматривать как достаточно уважительную причину забросить свой инструмент, но, что ещё более важно, как уважительную причину её бы не рассматривал и сам Чуя. Но стоило его голове сейчас коснуться подушки, как ему подумалось, что мёртвым ползти куда-то и играть было бы легче. К четырём часам дня, после того, как полчаса у него забрал звонок Акутагавы, требующего объяснений, он нашёл в себе силы встать с кровати и, глядя в окно, Чуя тяжело вздохнул. Сейчас он чувствовал себя по крайней мере живым в плохом состоянии, что показалось ему куда лучше и даже заставило улыбнуться. Дальше он в попытке вернуть себя к адекватному состоянию и по наставлению Артура справлялся с похмельем с помощью кислых квашенных слив, и к пяти вечера порадовался тому, какая, всё-таки, у него хорошая печень, раз уж его похмелье заняло всего день. Покидать его полностью оно пока не собиралось, но пока Чуя мог стоять, говорить, спорить и ровно держать в руках инструмент, он считал, что всё хорошо. Артур попытался остановить его перед тем, как тот покинул квартиру, но заведённый Чуя вовсе не собирался его слушать. Даже в метро ему не стало особенно хуже. Громкий галдёж людей вокруг и обилие механических звуков сильно раздражали, но и с этим Чуя нашёл способ справиться до того, как утренняя мигрень бы решила напомнить о себе снова в такой неподходящий момент. Вместо того, чтобы концентрироваться на шуме вокруг, он подключил своё осязание, что стало для него просто спасением — сначала он просто поглаживал чехол своей флейты, потом стал выводить ему одному известные узоры на нем и увлёкся этим так, что ему действительно становилось лучше. Дазай, в общем-то, сказал, что флейта ему сегодня не понадобится — видимо, всё же вспомнил, что теоретические предметы не так просто включают в себя лишь слово «теория» и что в учителя по флейте он ему всё же не нанимался, раз уж такой инструмент и вовсе в руках ни разу не держал — но Чуя всё же взял её с собой, вспомнив в последний момент, что она ему понадобится, если Дазай согласится помочь ему с его вопросами. Он усмехнулся, когда у него проскочила мысль о том, а отказывает ли он тому мальчишке вообще? И станет ли Осаму отказывать ему самому? Чем дольше он об этом думал, тем ярче в его памяти всплывало и то, что ещё вчера вечером он был готов избить Осаму. Чем ближе он подъезжал к месту их встреч, тем легче вспоминалось за что. Конечно же, Чуя не был тем, кто легко прощает обиды — просто после сегодняшней ночи ему было слегка трудно их достаточно ясно вспомнить. Но по прошествии целого дня после того, как он узнал об этом Ацуши, он всё же смог сейчас оценить ситуацию чуть более адекватно — теперь в его голове проскакивали мысли о том, что всё же, есть вероятность, что несмотря на свой характер, который ему описали Коё и Акутагава, он был хорошим музыкантом, но всё то время, что неприятный осадок оставался на душе, Чуя предпочитал такой вариант откинуть, ведь если вспоминал о нём, то лучше не становилось. Теперь же Чуя, как только он оказался перед кабинетом Осаму, был уверен в том, что он вовсе не беспомощный. Он пришёл сюда, не так давно избавившись от состояния полутрупа, чтобы показать, что он не беспомощный. Как только дверь открылась, Чуя всё же не отказался от возможности свою дилемму разрешить. — Этот парень, Ацуши, — начал он тихо, — он хорош? Как музыкант? Дазай сегодня пребывал в радостном настроении, и, видимо, с того дневного звонка оно никуда не исчезло, поэтому он с улыбкой повернулся к Чуе, как только он вошёл. Услышав вопрос, Осаму склонил голову набок и задумчиво поднял глаза вверх, словно заданный вопрос оказался для него непосильной сложности. Но оба знали, что Чуя просто не сдвинется с места, пока не услышит ответ, поэтому теперь уже Дазаю нельзя было выкрутиться из их диалога — приходилось отвечать. — Акутагава натолкнул тебя спросить? — спросил он в ответ, всё ещё ухмыляясь. — Я спросил не об этом. Про Ацуши плохо говорит не один Акутагава, ещё никто при мне хорошего слова о нём не сказал, поэтому я хочу знать, действительно ли он лучше меня, действительно ли он хороший музыкант? — У него огромный потенциал. Дазай, который всё это время стоял спиной к окну и опирался на подоконник, на этот раз отвернулся и внимательным взглядом рассматривал колышущиеся от ветра деревья за окном. Чуе приходилось видеть серьёзного Дазая единожды, но даже в то время тот улыбался и углядеть в нём напряжение даже при огромном желании было бы сложно. Сейчас тоже Чуя попытался найти хоть грамм эмоций в его закрытой позе и столь внезапному молчанию — то, что Дазай вообще умеет молчать стало для него удивлением — но тот, казалось, лишь задумался над своими собственными словами. Чуя и сам над ними задумался, но не уловил в них особого смысла — Дазай ушёл от ответа и не намеревался продолжать. Может, то, что он увидел сегодня, побудило в нём страх ненароком сказать что-то не так, а ведь у него, как ни странно, есть совесть, и человека, которого он взял под своё крыло, ему вовсе не хотелось ранить, зная о возможных последствиях. Но Чуя, позволивший себе до этого единичную слабость, вовсе не ранимый на самом деле, и такое отношение к себе только его злило. — И это всё? Со стороны Осаму послышался смешок. — Как же я могу рассказать тебе всю правду, сегодня же воскресенье, — он повернулся и опять посмеялся, когда заметил на лице Чуи абсолютное непонимание, — если ты опять напьёшься, а завтра начало рабочей недели? Думаешь, Мори станет тебя жалеть? А я стану тебя жалеть? — Смешно тебе, да? — сквозь зубы прошипел Чуя, глядя на улыбающегося Осаму. Всё же, серьёзный Дазай явно нравился ему куда больше — тот хотя бы не шутил свои идиотские шутки через каждую фразу. — Чем тебе не понравилась фраза про то, что у него большой потенциал? Просто за него я взялся чуть раньше, поэтому он знал, на что стоит обратить внимание во время прослушивания, и, пусть даже в вашем кругу он мямля и размазня, он умеет делать всё так, чтобы всем понравиться, и использовать те навыки, которые я вдалбливал ему в голову далеко не один год, — сказал Дазай и подошёл ближе к Чуе, который прищуренным взглядом следил за Осаму, — и при этом всём я знаю, что ему есть куда расти. Тебе, между прочим, тоже, но с каждой минутой, потраченной на обсуждение какого-то музыканта, которого ты даже не видел никогда, а уже поставил себе в конкуренты, количество шагов, которые ты можешь пройти от свистуна до лучшего духовика Йокогамы, ме-е-едленно сокращается. Чуя вздохнул, признавая своё поражение, но в его глазах лишь сильнее разгорелся огонь после того, как он услышал, что Дазай назвал его свистуном. Покажет он, какой он тут свистун, но перед этим, несомненно, они займутся сольфеджио. Чуя наконец перестал стоять в дверях и прошёл к единственному столу в кабинете и достал из своего рюкзака учебник, который он разбирал вторым, так как с первым он мимолётно ознакомился в интернете и повторил основы, но в итоге решил, что ничего особенно важного и сложного оттуда он не достанет, а вот второй ему пришлось купить, словно он надеялся, что наличие книги в руках облегчит ему задачу. Тем не менее, он выписал интересующие его вопросы и весь учебник был исписан в пометках и вопросительных знаках. Он ожидал, что Осаму не сможет сдержать ухмылки, когда взглянет на самые глупые вопросы, которых там было в достатке, но тот, увидев всё обилие записей, только похвалил его за это. Объяснения Чуя слушал внимательно и с невероятно заинтересованным и воодушевлённым взглядом; сегодня он понял, что Осаму действительно искренне хотел ему помочь и не выбрал его предметом для насмешек, и от этого он позволил себе отпустить вечно присутствующее внутри напряжение и расслабиться. Он всё ещё не мог говорить с ним так же непринуждённо, как с Мори или Коё, но сейчас почувствовал себя свободным. Поэтому спустя полтора часа разбора старых вопросов и попытке ответить на них уже самостоятельно после дотошных объяснений Осаму Чуя всё же решился показать ему то, ради чего всё же притащил с собой флейту. Проследив за Чуей заинтересованным взглядом, Дазай увидел несколько листов с нотами и, кажется, воодушевился идеей Накахары, так как улыбнулся и попытался рассмотреть эти самые ноты. Когда Чуя их ему протянул, Осаму застыл, изучая их. — Я искал какие-нибудь сложные интересные пьесы, чтобы разобрать, — сказал Чуя и сел на стул рядом с Дазаем, который к этому времени уже сел за фортепиано, — и нашёл это у Мори. Я попытался разобраться сам, но когда мне показалось, что я это сделал, то во время игры оказалось, что оно... звучит не так, как надо. Акутагава сыграл её мне, но не смог объяснить, как он заставил звучать её такой живой. Когда я подошёл к Мори, он рассмеялся и сказал, что он не сможет объяснить это в полной мере, как если бы объяснял ты, — говоря это, Чуя внимательно следил за Дазаем, который с мрачным интересом разглядывал ноты, — что у вас с Мори вообще происходит? Чую не особо интересовал этот вопрос раньше, когда они просто нелестно друг о друге высказывались — ему-то какое дело, кто кому не нравится? — но последние разговоры с Мори вызывали в нём мысли, что у них есть, что рассказать. Когда он подумал о том, что ему стоит спросить Огая об этом, Коё мягко остановила его. Сейчас он надеялся, что вечно открытый Дазай хотя бы намекнёт ему на ответ, но вопрос остался проигнорирован — он, кажется, его даже не услышал. Чуя успел пожалеть о том, что вообще принёс эту пьесу сегодня. — Хорошая пьеса, — сказал он в итоге с улыбкой, а напряжение пропало с его лица так же быстро, как и появилось, — но с чего ты взял, что раз уж Мори не смог её понять, то я смогу? — Я не думаю, что Мори её не понял. Он же просто сказал, что не знает, как её объяснить. — Нет, — помотал головой Дазай, — если их понять, то объяснить не составит труда. Но самое сложное, конечно же, первое. — Я не верю в то, что ты не можешь её понять. Чуя звучал так твёрдо, когда произносил это, что Осаму не смог сдержать ухмылки, чем заставил Накахару нахмуриться в ожидании какой-нибудь шутки, но тот промолчал и стал расставлять листы с нотами на фортепиано. Когда он закончил, то обернулся к Чуе, который неподвижно сидел и так и не знал, стоит ли ему начать собирать и свой инструмент. — Ну а веришь ли ты в то, что сам сможешь её понять? — Где бы я был сейчас, если бы не пытался делать то, во что не верил из-за чьих-то слов и считал безнадёжным? — сказать, что полностью уверен в своём успехе, Чуя всё же не смог. Но жизнь научила его тому, что вера штука крайне обманчивая и переменчивая, поэтому как бы Чуя ни был в себе разочарован, он бы шёл до конца, не важно как и сколько. Дазай улыбнулся в ответ на его слова — этим-то Чуя ему и нравился. Помимо самих нот, на листках не было ничего, что показало бы её истинную сущность и окрасках — в некоторых местах всё же были поставлены указания громкости, но их было совсем недостаточно. Чуя понял это после того, как попытался её изучить и действительно не смог её понять, в то время как Акутагава, которому он дал эту самую пьесу, словно бы видел то чего нет и исполнял её со всеми украшениями, которые музыкант только мог себе представить, но все они влились так чётко, что Чуя засомневался сначала в своих зрительных способностях, потом уже в музыкальных. Пьеса представляла собой дуэт флейты и фортепиано, отчего Дазай, прежде чем что-то сказать, предпочёл в одиночку прощупать свою партию, но как только его пальцы аккуратно легли на клавиши, он замер. Чуе вспомнилось, как в прошлый раз играл Осаму, и теперь же ему показалось, что пьеса, требующая не знания техники, а особого чувствования её сути, вызывала у Дазая затруднение. Чуя видел, как напряжены его пальцы последние пару секунд, но когда Осаму взял первый аккорд, он максимально расслабился и сделал спокойный вдох. Музыка, которую он играл, была живой. Такой непривычно холодный в музыке Осаму теперь же был с этой пьесой мягок и нежен, словно боялся спугнуть пойманное настроение, и Чуя, параллельно наблюдавший за нотами, видел в этом какие-то особые приёмы, которые не применял даже Рюноске. Такой непривычно холодный в музыке Дазай улыбался, пока играл эту пьесу. Чуя знал, что сейчас должен был понять, что делает Осаму и что заставляет пьесу звучать так, но, завороженный моментом, словно оледенел — ему вовсе не представлялось возможным отвести взгляд от Дазая, который сам словно светился, пока пропускал через себя это произведение. Чуя вспомнил себя в то время, когда ему впервые понравилась пьеса, которую он, музыкант-неумёха, исполнил после нескольких лет попыток совладать с неукротимой музыкой; он вспомнил, как он улыбался, как он безудержно смеялся, как только отвёл от губ флейту, и теперь, когда он смотрел на Дазая, ему показалось, что тогда он выглядел так же. Музыкант, который счёл своё исполнение наконец-таки доведённым до идеала, не мог сам на секунду не стать произведением искусства в своей гармонии со звуком. Он знал эту пьесу не хуже самого автора, и, может и видел её в первый раз, совладал с ней как с уже приученным к его рукам зверем. Эта лёгкость не могла не поражать, и даже когда прозвучал финальный аккорд, Чуя не смог вернуться в реальность до тех пор, пока звук не затих совсем и не растворился в пустоте кабинета. В абсолютной тишине ему показалось, что сможет так же. — Я совсем не удивлён, что Мори не смог её понять, — усмехнулся Дазай и откинулся на спинку стула, после чего взял в руки эти самые ноты, чтобы оставить на них пару пометок, раз уж именно это вызывало у Чуи самые сильные затруднения, — остальное сможешь сам. Эта пьеса о личном, поэтому лучшее, что ты можешь с ней сделать — позволить себе не думать о ней, пальцы и сердце лучше знают, как заставить её звучать тебе по душе. Он оставил ещё пару замечаний, и уверенность в Чуе только росла от желания повторить услышанное, но стоило ему взять в руки флейту, как он тут же на пару мгновений замешкался. Он не мог не думать о музыке, которую играет. Даже когда он заучивал ноты наизусть, он не мог просто так прекратить просматривать их в голове, потому что стоило ему отвлечься, как чётко написанный план тут же рушился. Он не знает следующего шага, он не знает, где ноту можно перетянуть, где ноту можно сделать тише, и пусть некоторые эмоциональные пьесы он умел грамотно окрасить, полностью в них раствориться он не мог. Чуя держал в руках флейту, смотрел на ноты, но не мог понять, как отключить свой мешающий сейчас мозг. — Не сжимай флейту так сильно, она не пытается от тебя убежать. Чуя вздохнул и попытался расправить плечи и расслабить руки, но стоило ему вновь поднести её к губам, то Дазай повторил тоже самое, но это возымело только обратный эффект, и старательно пытавшийся расслабить мышцы Чуя напрягал их лишь сильнее. Но третье замечание Осаму так и не сделал. — Вот так, — но это вовсе не значило, что он не собирался исправить то, что видит, поэтому бесцеремонно взял Чую за локоть, чтобы отвести его чуть в сторону, — если бы твоя флейта была из стекла, то уже разлетелась бы на осколки. Дазай по-доброму посмеялся, на что Чуя лишь закатил глаза и принялся внимательно следить за руками Осаму, которые аккуратно пытались поставить его пальцы в нужное положение так, чтобы при этом он перестал чересчур напрягать мышцы. Сам Дазай был чертовски расслаблен, похоже, всегда, ведь даже сейчас его движения и касания были лёгкими и невесомыми, хотя по взгляду, который Чуе удалось уловить, когда он повернулся посмотреть на него, ему стало ясно, что Дазай натянут словно струна глубоко внутри. Вопрос, владеют ли все дирижёры своим телом так же, как Осаму, проскользнул у Чуи сам по себе. После Чуя стал играть первый такт и пытался и вовсе не сосредотачиваться на нотах. Заполнившая кабинет музыка мягкой волной обволакивала всё, повинуясь флейтисту, который позволил своим пальцам и мышечной памяти действовать за него. Первый такт закончился. Чуя, похоже, закончился вместе с ним — второй вновь пропустил через себя его напряжение, и за ним последовал тяжелый вздох на грани с тихим рычанием. А со стороны Дазая послышался только смех. — Неужели мне придётся держать тебя за руки всё время, чтобы ты сыграл это нормально, или ты справишься сам, Чуя-кун? — Что... — вопрос Чуя понял не сразу, но когда это случилось, то он сильно об этом пожалел; у него вовсе не возникало двусмысленных мыслей насчёт произошедшего ровно до того момента, как Дазай шутливо указал ему, что она имеет место быть, эта дурацкая двусмысленность, которая заставила Чую тут же вытянуться по струнке и прижать к себе инструмент от стыда, который с осознанием перетекал в злость, — Придурок. — Я подумал, что небольшая шутка разрядит ситуацию, — сказал Осаму, с улыбкой глядя на Чую изучающим взглядом, — но, видимо, не угадал. Чуя, ты вообще хоть как-то расслабляешься? Отдыхаешь? — Отдыхаю, — тихо сказал Чуя, словно пытался приглушить в этом слове то, что он бессовестно соврал. Впервые в жизни ему пришлось скрывать то, что он много работает, и из-за этого в голове сама по себе пронеслась мысль, что человека страннее Дазая он ещё не встречал. — Ты имеешь ввиду, что отдыхаешь час в день и в это время грузишь себя мыслями о том, что ничего не делаешь и в твоих глазах это плохо? — Ты и сам не выглядишь как человек, который много отдыхает. Сегодня, например, воскресенье, но ты же что-то здесь делаешь, — ответ на вопрос Осаму Чуя так и не придумал, и это разозлило его только больше. Это значило то, что теперь он и сам пойдёт в нападение. Осаму и сам ответил не сразу, на мгновение замер и уставился на Чую внимательнее, словно бы продумывал каждое слово до мелочей, чтобы попасть точно в цель, но какая это была цель, Чуя так и не понял, как бы ни пытался за эти секунды что-то уловить во взгляде Осаму. — Кто сказал, что для меня это часть работы? — произнёс он тихо, — Почему ты всё ещё думаешь, что мне это в тягость? Дазай подпёр рукой подбородок, и весь его вид сообщал и без того недовольному разговором Чуе, что вопрос, как бы ему не хотелось, вовсе не риторический. Осаму действительно ждал от него ответа, а Чуя и сам никогда бы не подумал, что он волнуется по поводу того, что будет Дазаю в тягость, потому что когда он соглашался на его предложение, то о чувствах Осаму в принципе мало волновался, так как он видел его инструментом для достижения своей цели, и до этой секунды он не задумывался о том, как поменялось его мнение за эти недели. Чуя, должно быть, не стал оправдываться перед простым «инструментом для достижения цели», но когда это он стал рассматривать Дазая как человека, которого он, господи, уважал? Должно быть, это случилось тогда, когда сегодня утром ему стало стыдно за всё то, что произошло ночью. И не только за то, что его репутация после такого должна была опуститься ещё ниже. — Потому что ты изначально дал понять, что я флейтистом могу называться только с большой натяжкой. Не думаю, что действительно легко пытаться научить чему-то человека, который... — Скажи, Чуя-кун, — прервал его Осаму, — ты согласился, чтобы показать мне, что я был неправ, когда говорил это, или чтобы всё-таки попытаться из свистуна переквалифицироваться в музыканта? — Я согласился, чтобы стать лучшим музыкантом и в итоге доказать, что ты был не прав. Чуя ответил так твёрдо, что у Дазая в глазах вспыхнула искра интереса, словно ответ, которого он добивался, только что прозвучал. Осаму откинулся на спинку стула и хотел указать рукой на ноты пьесы, которые они разбирали, и предложить Чуе продолжить, но тот прервал его до того, как он произнёс хоть слово. — Ты знаешь, почему я согласился. Будет честно, если ты расскажешь, почему предложил. — Я, кажется, этого и не скрывал, — Дазай улыбнулся, а Чуя лишь в удивлении нахмурился, когда понял, что это была вся его законченная мысль, и ничего рассказывать он ему не собирается. Такой расклад Чую вовсе не устраивал, но как только он собирался уточнить, Дазай воодушевлённо вскочил с места, не дав вставить ему ни слова, — давай попробуем сыграть это ещё раз, пока я буду дирижировать. Чуя всё ещё помнил, к чему приводили необдуманные настойчивые вопросы — в прошлый раз Осаму и вовсе отправил его домой после подобного — так что он молча вздохнул и поднёс к губам флейту. Кабинет вновь наполнился мягко льющейся мелодией, которая прерывалась их руганью.