moll

— Ты действительно уверена, что у меня получится? Голос Чуи едва заметно дрожал от застрявшей в горле тревоги. Он надеялся, что Акико, с которой он разговаривал по телефону, спишет это на простые помехи, но масштаб проблемы оказался настолько велик, что от Акико ни при каких условиях бы не ускользнул. Послышался её уставший вздох, и тут же её ласковый голос подбодрил Чую: она мягко напомнила ему, что его волнение не имеет ничего общего с его навыками, и ему просто нужно делать то, что он умеет, а она на протяжении всего пути будет рядом с ним — буквально в метре от него, разделённая с испуганным Чуей только лишь не менее тревожным Ацуши. Чуя поблагодарил её, но никак не мог успокоить дрожь в ногах, и Коё, всё это время находящейся рядом с ним, пришлось нагло ударить его по бедру и строгим тоном сказать успокоиться и прекратить трястись. Акико говорила это всё как минимум четыре раза, и Коё порядком надоедала царящая в воздухе атмосфера страха. — Ох, Акико-сан, вы слишком добры к нему, — прощебетала Коё. Чуя успел сто раз пожалеть о том, что поставил звонок на громкую связь, чтобы не мешать Коё возиться с его волосами. Вчера Чуя пытался отвертеться от этого и даже сказал, что с причёской ему может помочь Дазай, но Коё только рассмеялась в ответ на это заявление, и сказала, что творение Дазая не продержится больше получаса; спорить Чуя не стал, раз уж она была права, и молча принял свою судьбу. Сейчас, когда она без всякой любезности расчёсывала его небрежные волосы, он думал о том, что с этого дня ему нужно научиться и самому укладывать волосы достойно высшего культурного общества. Беспокоить Коё несколько раз в неделю казалось ему не только невежливым, но и болезненным. — Коё-сан, если вы запугаете ещё больше, именно мне придётся отдирать его окаменевшие от страха пальцы от флейты, — Акико коротко посмеялась, и Коё, пользуясь тем, что собеседница её не видит, молча улыбнулась. Чуя наконец замолчал, так как и вовсе почувствовал себя лишним. Чуя на подкорке сознания думал о том, что между Коё и Акико есть определённая связь, но в силу своей недальновидности в людских отношениях так и не мог сказать точно, знают они друг друга или нет; прямолинейная Акико же сразу дала ответ на его вопрос, когда внезапно услышала, что после ухода Мори из преподавания Чую взяла на своё попечение Озаки Коё, талантливая и отстранённая старшая сестрица, которой Йосано молча и незаметно восхищалась на протяжении всего их обучения в одной группе. Она не стала таить от Чуи то, что они когда-то учились вместе, и с ласковой улыбкой сказала Чуе, что ему невероятно повезло учиться у такой профессионалки как Коё. Сама Озаки, когда узнала о новой коллеге Чуи, также мягко улыбнулась и почтительно отозвалась о старой знакомой. — Раньше он часто тревожился, и это было чревато последствиями. Чуя-кун... становился довольно агрессивным, — сказала Коё, аккуратно вытягивая локоны так, чтобы создать объём в только что заплетённой аккуратной косе, — однажды перед экзаменом он кинул фарфоровой чашкой в студента, которого случайно занесло в мой кабинет, где он репетировал; а перед одним техническим зачётом он подрался с кем-то прямо перед зданием колледжа. Или Акутагава-кун тогда всё-таки вас разнял? — Акутагава хотел подключиться и вмазать тому наглецу, но объявился Мори-сан и... — Чуе было неловко говорить о том, что, хотел он того или нет, у него была особая репутация ученика одного из лучших преподавателей, которого студенты предпочитали обходить стороной. Акико прервала его и заверила Коё, что Чуя за это время повзрослел настолько, чтобы сдерживать свой гнев хотя бы до того момента, пока на горизонте не замаячит тот, кто его усмирит; имя Дазая вслух в этом разговоре она ни разу не называла, но он настолько тесно был связан с сегодняшним днём, что Акико не смогла обойти его стороной. Кроме того, Чуя сам просил не упоминать его — может, как раз из-за той излишней раздражённости, о которой говорила Коё — и теперь только недовольно фыркнул, что, в прочем, и Коё, и Акико сознательно пропустили мимо ушей. Чуя же хранил в себе нанесённую утром обиду: на вопрос о том, придёт ли Дазай на его первый концерт, был дан невнятный и расплывчатый ответ, после чего Дазай поспешил отступить и уже через минуту после этой неловкой ситуации и следа его в квартире не было. И вот опять эта ненавистная ему определённость! Он не сомневался, что Дазай придёт, но шанс того, что он не появится перед концертом, его заметно тревожил. Чуя закашлялся, когда Коё щедро закрепила получившуюся причёску лаком; она с улыбкой оглядела свою работу и со словами «как же элегантно, Чуя-кун!» повернула его к зеркалу. Он не знал, был ли это комплемент ему самому или выдающимся парикмахерским навыком Коё, и просто кивнул в знак согласия, внимательно рассматривая своё отражение. Прежде Коё не одобряла его тенденцию ходить с небрежно обрамляющими лицо прядями, но, так и не сумев убедить его в том, чтобы заплести их в косу, согласилась заправить их за ухо и закрепить шпильками. Чуя подумал, что со спины это должно было выглядеть очень даже неплохо, но наблюдать за тем, насколько открыто его лицо, было непривычно и даже в некоторой степени неприятно. Ох, он мог бы поспорить с Коё ещё на этапе идеи, мог бы снова проявить свой дурной нрав и скверный характер, но к удивлению Озаки он оказался крайне смирным. Его посетила мысль о том, что как-нибудь потом ему следует самому придумать тот образ, который, помимо общей элегантности и статности, будет хотя бы мельком показывать его настоящую суровость, аскетичность и настойчивость. — Не терпится увидеть, Чуя-кун, — добавила Акико, посмеиваясь, после восхищённого описания Коё. Однако слова её значили не только искреннюю заинтересованность, но и совет побыстрее заканчивать эксперименты с образом; настойчивый тон её голоса ясно говорил о том, что сегодня ему следует прийти как можно раньше. Чуя принимал во внимания все советы Акико — озвученные и нет — поэтому тут же распрощался с Коё, в спешке собирая свои вещи. — Мне так жаль, что я не смогу присутствовать на твоём дебюте, — произнесла она тихо и подошла к нему ближе, поправляя сбившийся белый галстук-бабочку, — но я и без того знаю, как всё пройдёт. Знаешь, когда Мори-сан впервые представил мне тебя, я сильно сомневалась в том, что смогу что-то сделать; Мори-сан, конечно же, не был намерен отказываться от своей затеи, и я решила остаться с ним до конца эксперимента, хотя и не думала о положительном результате. Странно осознавать то, что я в самом деле осталась, в то время как он сам... всё-таки сдался. — Вы всегда были очень добры ко мне, Коё-сан, — Чуя улыбнулся ей, и вся холодность и строгость его внешнего вида в миг разрушилась его солнечным взглядом, — я с самого начала знал, что вам было нелегко со мной, но вы единственная, кто просто позволил мне делать то, что я хочу. Мори-сан был моим учителем, но он, даже будучи в силах передать мне необходимые навыки, не смог научить меня чувствовать музыку так, как научили меня вы. Я очень благодарен вам, Коё-сан. — Меня радует то, что я всё же оказалась тебе полезна. Вспомни меня как-нибудь, когда будешь играть сегодняшний концерт.

* * *

Чуя помнил ту суету среди музыкантов на премьере концерта Дазая. Когда он подбегал к зданию театра, то старательно подавлял лезущие в голову тревожные мысли и хотел унять бешеное сердцебиение, отдававшееся ему в виски, но к своему удивлению внезапно оказался спокоен, когда переступил порог театра. Он внезапно почувствовал такой прилив гордости, что не обращал внимание на страх и беспокойство; когда он вошёл к остальным музыкантам с гордо поднятой головой, то на лице его была лёгкая улыбка, а из-под полуприкрытых век взгляд его опьянённых сегодняшним днём глаз ясно говорил о том, что он вошёл сюда с намерением победить. В чём победить-то, могли спросить те немногие, кто мельком взглянул на вошедшего, никто войну и не ведёт. Только Чуя знал, и это давало ему приятное ощущение сокровенности момента. Ему отчаянно хотелось победить самого себя. — Коё-сан как обычно преуспела, — сказала, посмеиваясь, Акико и протянула ему руку для рукопожатия в знак приветствия. Она была одета в то же чёрное платье-футляр, что было на ней на том самом концерте, но вблизи оно смотрелось особенно хорошо, и Чуя не смог не сказать ей вскользь пару комплиментов, — как ты себя чувствуешь? — Неплохо. Думал, что будет гораздо хуже, но я больше волновался всю неделю до этого, чем сейчас, — сказал он, перед этим ненадолго задумавшись, — вы волновались во время вашего дебюта? — Не очень. Я помню, что очень сильно злилась и поругалась с Мори-саном после того концерта. За час до начала он, кажется, усомнился в моих навыках, но только сделал хуже такими разговорами: уже было ничего не исправить, не улучшить и не заменить. Но я хорошо отыграла. Единственное, о чём я жалею, что никак не противилась тем дурацким неудобным туфлям, которые были по дресс-коду. По этому поводу, в общем-то, я поругалась чуть позже с Фукудзавой-саном. — Ох, кажется, Дазай рассказывал мне про этот случай, — Чуя аккуратно закончил собирать флейту и прижал её к себе, надеясь, что холодный металл инструмента ещё больше остудит его пыл. — Кажется, он так и не пришёл? Совсем расслабился, бесстыдник, если покажется, то я его тут же на несколько метров в землю воткну. — Вы слишком добры, Акико-сан, — Чуя в самом деле был рад такой своеобразной заботе, но так и не сказал вслух, что предпочёл самостоятельно заняться публичной экзекуцией, — но надеюсь, он успеет за это время подобрать достойное оправдание. К тому же, Дазай обещал появиться чуть позже. Я подумал, что так будет даже лучше. Вы можете себе представить, сколько неуместных шуток он смог бы отвесить при должном настроении? Короткий смех Акико заставил улыбнуться и Чую. На самом деле, он пытался представить себе этот день много раз, и из них половина уже после встречи с Дазаем, но только лишь каждая третья фантазия включала в себя искренние слова поддержки, чувственный взгляд, заботу и плохо скрываемое волнение в потемневших глазах Осаму; все остальные оборачивались полной катастрофой, начиная от небрежно и невзначай сказанных замечаний о манере его игры и заканчивая остроумным и двусмысленным замечанием перед другими членами оркестра. Если бы Дазай посмел сейчас сказать ему о только что замеченной плохо отработанной второй фразе, которую Чуя, вообще-то, дома совсем не отрабатывал, а значит, точно отлынивал от работы, то Чуя не исключал возможность в самом деле легонько и для профилактики ударить его в плечо. Потом ему представилось, что Осаму бы посмеялся и сказал что-то в стиле «а выше ударить не дотянулся, Чуя-кун?». Дазай заботился о нём, но... очень по-своему. Чуя нуждался в этой заботе, но, всё-таки, не на людях. В семь часов вечера двери концертного зала открылись для зрителей. Чуя бросил мимолётный взгляд на людей в зале, но не смог различить ни одного лица, будто они все расплывались перед ним, и только лишь ноты перед ним, к счастью, не плясали по листу. Целый ворох мыслей, занимавший его до этого, с появлением на сцене Мори покинул его. Огай вдруг показался ему резко помолодевшим, и его привычно холодный и резкий образ рушился еле заметным огоньком в глазах и живостью его движений: первый изящный взмах руки, облачённой в белую перчатку, и зал наполнила музыка. Чуя ждал своей партии неминуемо и невозмутимо, усилием воли подавлял дрожь в ватных ногах и крепко держался за инструмент. Он хмурился, вслушивался в музыку — скрипка завела свою печальную песню, медленно переливаясь по залу, и ей поддакивала виолончель, разделяя её тревоги и печали; присоединились труба и фагот. А Чуя всё считал: раз и, два и, три и, четыре и... те минуты до вступления флейты тянулись бесконечно долго. Но когда вдруг дирижёрская палочка обратилась в их сторону, Чуя, старательно не обращая внимания на готовое выпрыгнуть из груди сердце, поднёс к губам флейту и пронзительным чистым и высоким звуком вышел на первый план. Партия Акико создавала ему подложку, и её низкие протяжные ноты, звучавшие рядом, становились фундаментом и необходимой поддержкой. Раньше Чуя думал, что справится куда лучше с подобной партией, нежели с ведущей мелодией, но твёрдость и решительность Йосано создавала непоколебимый звук, который Чуя бы смог выдержать с большим трудом. Несколько сложных технических моментов прошли гладко, и Чуя вновь уступал скрипкам, лишь иногда поддакивая им незамысловатыми звуковыми фигурами. Ему вдруг показалось, что среди всех тех безликих людей, что сидели в зале, кто-то в упор смотрел именно на него; Чуя не смел отвлекаться, но эта лишняя мысль смогла проделать брешь в его сдержанности, и он почувствовал, как сильно напряжены его мышцы и как побелели его пальцы, зажимающие клапаны на флейте. Но пока на него смотрел Мори, Чуя не допустил бы погрешности в игре, поэтому он приложил все свои последние силы на то, чтобы выровнять звук. И в этом он преуспел. Нота за нотой, такт за тактом, и вот уже Чуя не чувствует времени. Ничего не осталось, только окутывающая его мелодия, строгие движения Мори и его флейта. Инструмент наконец сравнялся с температурой тела Чуи, и ему вдруг даже показалось, что он чувствует исходящее от него тепло; это успокоило его, и он перестал неистово сжимать в руках флейту. Пальцы его снова легко зажимали нужные клапаны, а напряжённые мышцы пресса более не беспокоили его, создавая хорошую опору. Ему было интересно, не задумывался ли в этот момент Мори о том, как бы не дать никому совершить ошибку; Огай никогда не тревожился и не боялся, но Чуе хватило мимолётного взгляда, чтобы понять, насколько сильно его голова забита ворохом разнородных мыслей, приятных и не очень, и всё это в еле заметных изменениях выражалось на его лице. Чуе бы хотелось хоть раз взглянуть ему в глаза в тот момент, когда играл он сам, но, должно быть, ничего бы так и не увидел — Мори был в первую очередь профессионалом, и только потом его наставником. Он бы не удостоил его ни малейшим взглядом одобрения, но Чуе и не хотелось его искать, и единственным его желанием было доиграть концерт, не тревожась и не обращая внимания ни на что вокруг. Вторая часть концерта протекала значительно легче: Чуя вошёл в ритм и звук сам ласково вёл его за руку по нотному стану. Технически партия флейты также была легче предыдущей, но Чуя, в какой-то момент расслабившийся, расправил плечи, гордо поднял голову и сконцентрировался на том, чтобы звук, чистый и ровный, теперь приобрёл характер и эмоции. Он в самом деле вспомнил Коё, как та его и просила, и будто бы вновь слышал, как она ласковым и вкрадчивым голосом просила поднять в себе самые глубинные желания и чувства, как она раз за разом объясняла ему, как именно они перетекают из него в инструмент. Чуя преисполнился такой благодарностью, что его музыка и сейчас очень кстати просветлела, с ностальгической улыбчивой печалью вклиниваясь в пьесу; Коё всегда говорила ему, что никуда не годится его грубая манера игры, всегда ругалась и пыталась научить его чувствовать по-другому, и, ох, Чуя бы не преувеличил, если бы сказал, что радость и счастье его заставила почувствовать именно она. Вспоминая Коё, он вложил всего себя в незамысловатую мелодию. Наверное, Акутагава бы хорошо справился с таким. Коё никогда не говорила, но Чуя знал: способности Рюноске ценились ей куда выше, и это, в прочем, неудивительно; не самый чувствительный и эмоциональный Рюноске в руках Коё оказался крайне податливым и умело пропускал через флейту всё, что не мог показать обыкновенно. Чуя вспоминал и о нём, когда добрался до импульсивной и торжественной части: ему виделись проведённые у Акутагавы вечера и то, как он играл, а Рюноске безбожно его исправлял и не стеснялся для этого в выражениях, ему виделись репетиции в коридоре перед зачётами, ему виделось, как недовольно Акутагава мотал головой со словами «никуда не годится!». Но сегодня он бы точно так не сказал, думал Чуя, сегодня он, сидя в этом зале, смотрел на него с гордостью и разделял его радость. Вот бы только Акутагава в самом деле был здесь. Кульминация прошла гладко, и флейты ненадолго затихли. В эти пару пустых тактов Чуя бросил короткий взгляд на Акико, а та — на него, и они обменялись еле заметными утешительными улыбками, и тут же вернулись к нотам. Осталась последняя страница, последние такты, и, быстро вступая, приходилось также быстро мягко увести звук к финалу. При этом в выборе репертуара для оркестра Мори никогда не бывал снисходителен: поражающий своей сложностью ритмический узор и необходимость держать нужное настроение в самом конце концерта было сложной задачей даже для профессионалов, что уж говорить о Чуе, для которого это первый концерт? Но если Мори был в нём уверен, значит, Чуя мог. Остальное его уже не волновало. Он просто мог и всё. Просто играет по нотам. Делает то, что умеет. Делает то, чему его научили. Заслуга Мори, конечно, тоже в этом была, но Чуя вспоминал именно Дазая и его не слишком профессиональные, но понятные объяснения и советы, которые его насмешливым голосом звучали в его голове. Дазай готовил его именно к тому, что ему придётся играть под командованием жестокого и требовательного дирижёра, подгоняя Чую сначала под себя, а потом уже, когда принял решение вернуть в оркестр Мори, под манеру Огая; это как нельзя лучше сказывалось на концерте, когда никакие указания дирижёра уже не были ему страшны, а ноты на листе больше не выглядели сложной и непонятной абстрактной картиной. Ему определённо не было легко — брови его сильно сведены к переносице, взгляд острый и чёткий, а воздуха в лёгких настолько мало, что болезненно, а он всё равно играл, играл будто бы только-только вдохнул, и все были готовы ему поверить, — но эйфория, возникшая в его сердце, захватила всё его тело и нарастала с каждой секундой до того момента, как вдруг яркими красками вспыхнула перед его глазами: это прозвучала финальная нота концерта, оставшаяся за ним. Всё произошло так быстро, что Чуя не сразу поверил в то, что они в самом деле отыграли заявленные два часа концерта. Он некоторое время вглядывался в ноты, не слыша громкие аплодисменты зала, и вернулся в реальность только лишь когда Акико мягко тронула его за плечо. Чуя улыбнулся ей, поправив слишком туго затянутый на шее галстук-бабочку. — Ты отлично справился, — сказала она, — я советую тебе как можно скорее зайти к Мори-сану и потребовать у него за отличный дебют как минимум дорогущую бутылку спиртного. Ох, раз он твой учитель, то просто обязан вознаградить тебя как своего ученика, не думаешь? Акико крепко держала его за плечо, по-дружески посмеиваясь, и Чуя тоже не сдерживал улыбки, глядя на неё. Он хотел ответить ей, но в то же мгновение она отвлеклась на подошедшую к ней пару зрителей, которые с почтительным поклоном вручили ей букет цветов; Чуя оглянулся, и заметил, что некоторых музыкантов так и осыпали цветами, большая часть из которых сегодня досталась Мори. С рассеянной улыбкой и сутулыми плечами, такой, какой он представал перед Чуей последние годы и шёл в разрез с образом, созданным на сцене, он принимал пышные богатые букеты как от зрителей, увидевших талант Мори впервые, так и от старых любителей оркестров, которые были рады вновь видеть его после длительного перерыва. Сам Чуя, впрочем, и не надеялся получить хоть один цветок, поэтому, встав и слегка потянувшись, воспользовался суетой и проскользнул к выходу. В пустом коридоре даже дышалось легче. Он бегло разобрал флейту и сложил в чехол, который тут же повесил на плечо, облокотился на стену и прикрыл глаза, остро ощущая затёкшие плечи и как приятно без всяких преград входит и выходит воздух из его лёгких; напряжённость в теле, что была с ним все два часа, давала о себе знать, но по сравнению с тем, насколько лёгкой и пустой была его голова, никакая боль сейчас не имела для него веса. Это даже хорошо, что никто из зрителей не изъявил желание подарить ему цветы: улыбаться и благодарить кого-то, прижимая к груди явно неудобный букет, у него уже совершенно не было желания. Если кто его сейчас увидит, то и вовсе не решится подходить к странному юноше с прекрасным дебютом, но очень мрачным лицом. Чуя не прислушивался к звукам вокруг, и приближающиеся шаги тоже ушли от его внимания. Впрочем, он не дёрнулся, когда услышал прямо над ухом вкрадчивый тихий голос Осаму и почувствовал холод его пальцев, когда тот бесцеремонно впихнул ему в руки букет. Глаза он открыл лениво и нехотя, исподлобья взглянув на Дазая, и мысленно обрадовался тому, что может позволить себе вообще ничего ему не говорить и не натягивать на лицо благодарную улыбку. Он не знал, устраивало ли Дазая его уставшее и почти что рассерженное выражение лица, но именно перед Осаму ему было хотя бы не совестно представать в таком виде. Дазай коротко усмехнулся. — Я опоздал всего на пару минут от начала, — попытался оправдаться он. Чуя кивнул на его слова, особо не вслушиваясь, и снял наконец мешающийся галстук, который, как бы он его не поправлял, казалось, его душил. Чуя запрокинул голову, упираясь макушкой в стену так, чтобы было легче стоять, и жестом руки указал на дверь в конце коридора. — Выйдем на улицу. Голос его звучал так требовательно, что Дазай не смел ему возразить. Хотя он, безусловно, хотел: ему казалось, что Чуе необходимо ещё много с кем поговорить именно здесь, в театре, что ему нужно найти Мори, что ему нужно поговорить с Акутагавой, которого он всё же заметил в зрительном зале. Но Чуя не хотел ни с кем говорить, даже слова Осаму воспринимались им тяжело, и он явно дал понять свои серьёзные намерения. Он мог бы даже несильно, но ощутимо ударить Осаму в плечо, и угрожающим шёпотом высказать все свои волнения, тревожность и гнев. Очередной декабрь, настигший Иокогаму, выдался холоднее обычного: юркий ветер забирался под пальто, заставляя немного поёжится. Чуя расправил плечи и подставился морозному воздуху. Он был счастлив, счастливее, чем когда-либо был, и это переполняющее его непривычное чувство находило выход только лишь во вселенской усталости и желании спать. Его счастье наконец сбросило с него все его беспокойства, и, свободный от них, он чувствовал необычайную и почти болезненную лёгкость в сердце. Чуя за всю свою жизнь столько работал, что сегодняшний концерт не должен был вымотать его настолько, но теперь он получил бесценное позволение быть уставшим. Он всё всем доказал. Больше доказывать было не нужно. — Я рад, что ты всё-таки пришёл, — сказал он, через плечо взглянув на Осаму, на ходу надевавшего пальто, с боем отвоёванное у занятой гардеробщицы, — я знал, что придёшь. Но ты меня чертовски взбесил, когда... — Мне очень жаль, Чуя-кун, — Осаму улыбнулся, встал перед ним и подумал, что букет только мешался сейчас и не давал ему взять Чую за руки. Впрочем, если бы он попытался, Чуя бы точно сопротивлялся всяким щенячьим нежностям, которые периодически находили на Осаму, особенно на людях, — я ни пропустил ни минуты, но я всё-таки должен был увидеться с тобой перед началом. Хотя, зная тебя, ты мог бы нечаянно... кого-то ударить, если вдруг сказать тебе неправильное слово. А я не очень хорош в словах поддержки. — Меня не нужно было поддерживать, — устало усмехнулся Чуя, рассматривая букет жёлтых хризантем, — но если бы ты начал, то это точно могло закончится не очень хорошо. Тем не менее, мне бы всё равно хотелось тебя увидеть. — Не думаешь, что моё присутствие могло тебя сбить? — Старался бы ещё больше, чтобы утереть тебе нос. Дазай рассмеялся, наклонившись и оставив смазанный поцелуй на лбу Чуи. Ветер усиливался, и несколько прядей волос выбились из идеальной причёски, вновь делая Чую похожим на себя, и Дазай не сумел сдержаться и подцепил пальцем обрамлявшую его лицо рыжую прядку, играясь с ней пару мгновений, а затем заправил за ухо. Чуя тяжело вздохнул и поднял голову, глядя на Осаму, и несмотря на тёмную ночь его глаза казались ему как никогда ясными и светлыми. Неуклюже держа букет одной рукой, второй он притянул Осаму пониже, и, когда тот ожидал поцелуя, соприкоснулся с ним лбами и тихо-тихо, так, что слова его в то же мгновение бесповоротно уносил ветер, произнёс: — Я рад, что встретил тебя. Дазай ничего не ответил. Они стояли так ещё некоторое время в абсолютной тишине, изолируясь от шума улицы, и очень много думали. Было ли это случайностью, или эта минутная близость сравняла их, но мысли их друг от друга ничем не отличались и слово в слово повторяли друг друга. Им просто хотелось спрятаться от всех, кроме друг друга, и они впервые чувствовали себя по-настоящему свободными, забыв наконец всё то, что призраком прошлого преследовало их во всех начинаниях. Осаму больше не помнил дословно некогда заученные слова Мори о том, что ему не следует прикасаться к пианино, а Чуя не помнил нападок недовольных его игрой сверстников. Им лишь смутно казалось, что когда-то давно это было, что это оставило свой след, но если раньше он казался неизгладимым, сейчас же они чувствовали тонкий аромат хризантем из букета Чуи и им казалось, что это их собственные сердца, давно сгнившие, зацвели. Чуе нравилось ощущение, и он ни за что не хотел открывать глаза и снова оказаться на этой оживлённой улице подле театра. Он мог бы даже силой удерживать Осаму за шею, но настолько потерялся во времени и пространстве, что Дазай в нужный момент вывернулся из его крепкой хватки. — Я не просто так... немного опоздал, — напомнил он о том, что Чуя так и не дал ему оправдаться. Не то что бы Чуе это в самом деле было нужно, но если Дазаю так сильно хотелось, то останавливать его не было причины, — утром мне позвонили и назначили встречу по поводу моего альбома. Скоро всё устроят, и к новому году пустят в продажу. Но аванс мне заплатили уже сейчас. — О, надеюсь, ты уже купил билеты на горячие источники, — засмеялся Чуя, вспоминая их недавний разговор. Он всё же не думал, что Осаму горел идеей настолько, чтобы в самом деле с первой же выручки их купить, и думал, что просто пошутил. Но он явно недооценивал Дазая; тут же он достал телефон и с счастливой ребяческой улыбкой показал купленные электронные билеты. Чуя улыбался этой затее только первые несколько мгновений. — Осаму, меня только взяли на работу, кто, по-твоему, даст мне отпуск?! — Вообще, я потратился немного больше, и взял путёвки на новогодние праздники... Три дня выходных! Я сверялся с расписаниями концертов, и в эти три дня у тебя нет совершенно никакой работы! У тебя не получится сказать мне нет, Чуя-кун. Чуя закатил глаза и тяжело вздохнул, и, глядя на его усталое лицо, Дазай предложил поскорее поехать домой. Уже в машине Чуя полуприкрытыми глазами глядел в окно на то, как падает на землю крупные хлопья снега, быстро тающие на дороге.

***

Незадолго до поездки на горячие источники, Осаму возмутился, что он уже давно знаком с отцом Чуи, а его самого знакомить он ни с кем не мог за неимением близких людей; кроме, разве что, Акико, которая и без того за это время из лучшей подруги Дазая переквалифицировалась в лучшую подругу Чуи. Дазая проблема с близкими беспокоила совсем недолго, и куда больше он волновался по поводу того, как отреагирует на возникшую в его голове не самую хорошую идею Чуя. Тогда он решил, что лучше всего будет высказать эту мысль невзначай, и, однажды, когда Чуя сосредоточенно нарезал овощи для салата, спросил, не хочет ли он сходить с ним на могилу Одасаку в ближайшие дни. Осаму сказал это легко и спокойно, наклонившись к его уху и держа руку у него на плече, и до Чуи не сразу дошло то, что именно сказал ему Дазай. Когда же он понял, что Дазай просит его посетить с ним могилу некогда ближайшего ему человека, то ответил не сразу. Только лишь когда он задумался настолько, что случайно полоснул ножом по пальцу вместо огурца, оглянулся на не менее растерянного от такой реакции Осаму. Через несколько секунд озадаченных переглядок, Чуя пожал плечами, улыбнулся краешком губ и согласился. Сперва ему хотелось уточнить, точно ли Дазай этого желает, но не стал. Вот чего уж у них не отнять, так это прямолинейности, порой излишней и раздражающей, но всегда честной и не оставляющей места сомнениям. Если Дазай хотел представить Чую Одасаку, значит, в самом деле хотел; эта мысль у Чуи теплом разливалась по телу. На кладбище Дазай, удерживая Чую за запястье, быстро нашёл нужную ему могилу. Чуя же кое-как поспевал, на ходу запахивая посильнее пальто и удерживая шляпу, которую вот-вот грозился унести ветер. У могилы Одасаку, располагавшейся чуть поодаль от других на небольшом холме и укрытой ветвями огромного дерева, было не так ветрено, и Чуя расслабленно вздохнул, поправляя одежду. Осаму же, сердечно поприветствовав друга, стряхнул с могилы гнилые опавшие листья, а когда поднялся, то поспешил представить Чую. — Знаешь, он очень сильно похож на тебя, и я уверен, что он бы тебе понравился. Чуя-кун отлично играл твои пьесы! Тебе никогда не нравилось, как их играют все музыканты, которым ты когда-либо их предлагал, но Чуя-кун смог поразить даже меня, так что ты был бы в восторге, — Осаму коротко посмеялся, — но Мори-сану, как обычно, всё не по нраву, хотя он смог получить место флейтиста в оркестре Юкити, здорово же, да? Я бы хотел сказать, что помог ему в этом, но, знаешь, Одасаку, ты помог ему куда больше, чем я. И... — Дазай прервался. Чуя тяжело вздохнул, и, коснувшись тыльной стороной ладони его руки, продолжил за него. — Ода-сан, — голос его звучал необычайно твёрдо и громко в тишине кладбища, — вы сделали Дазая тем человеком, которым я его знаю, и за это я вам премного благодарен. Я каждый день наблюдаю плоды вашей работы в Дазае, в оркестре Юкити и даже в себе самом. И пусть даже мы не были знакомы, мне кажется, что я знаю, что вам хотелось бы услышать. Никто из тех, о ком вы заботились, не повторит вашу судьбу, — Чуя прижал к груди шляпу и согнулся в низком поклоне, — Ода-сан. Одасаку. Позвольте теперь мне о нём заботиться. Когда он встал и обернулся на Дазая, то тот спешно натянул на лицо улыбку и пытался сморгнуть скопившуюся в глазах влагу, а затем взял его за руку, но так и не нашёл подходящих слов, поэтому уткнулся носом в макушку Чуи, отводя взгляд от могильного камня. Он мог бы с лёгкой усмешкой сказать, что, вообще-то, это его слова и он должен непременно позаботиться о Чуе, но испугался, что голос его будет предательски дрожать. К этому моменту ветер совсем затих. Одасаку позволил им позаботиться друг о друге. Дазай подумал, что этот момент он тоже однажды положит на нотный стан. И всю эту историю он обязательно расскажет в музыке. А Чуя сыграет.