moll

Прошедшая неделя репетиций прошла для Чуи как нельзя лучше, и вопреки своим не самым хорошим ожиданиям он оставался в приподнятом настроении с самого утра и до поздней ночи. Мори в самом деле предстал перед ним в новом свете, и суровый преподаватель обернулся жестоким и строгим дирижёром, но всё же не лишённый какой-то крупицы человечности. Было ли это связано с тем, что Чуя его бывший ученик, он не знал, но первое время он относительно мягко интегрировал Чую в интенсивную и нестабильную жизнь оркестра Юкити. Он же в ответ выкладывался на двести процентов и работал не покладая рук, приходя раньше всех и уходя задолго после. Мори периодически задерживался вместе с ним, но с его стороны Чуя уже не слышал то же количество наставлений и поправок, как раньше. С большой натяжкой, но Мори всё-таки признал Чую, как профессионального музыканта, а не студента-недоучку, и не позволял себе вновь брать на себя обучать его: это было в его глазах просто непозволительно. Если же он брался за него во время репетиций в полном составе, то отчитывал его даже строже, чем остальных, с непередаваемым холодом и сталью в голосе. Чуя не замечал, но Мори всегда с плохо скрываемой гордостью глядел на него, когда Чуя за секунду исправлял все свои ошибки и звучал в два раза лучше, чем прежде. Он-то не замечал, в отличие от Акико, которая ему об этом и рассказала. Сперва Чуя не осмеливался часто заговаривать с Акико о чём-то помимо работы, но она сама сделала шаг навстречу, иногда приходя вместе с ним пораньше, перекидываясь с ним парой слов, и наблюдала за тем, как он разыгрывается. За это время Йосано тоже успела научить его многим хитростям, причём не только тем, которые связаны с игрой на флейте. В какой-то момент их беседы из рабочих стали вполне себе дружескими. Она напоминала Чуе Коё; вместе с ней он чувствовал себя скрытым от чужих взглядов и сплетен, потому что никто не осмеливался спорить с Акико и глядеть на неё недоброжелательно. Не то что бы на Чую тоже сыпались недовольные взгляды, но некоторые музыканты, до сих пор шепчущиеся об их отвратительной интимной связи с Дазаем Осаму, с недоверием косились на него при каждой незначительной мелочи. В этих слухах Осаму представал в амплуа его спонсора и покровителя, а Чуя был не более чем неумёха без таланта и навыков, которому повезло иметь смазливое личико. Он так и не узнал, что именно Акико сделала, чтобы пресечь эти разговоры, но после её вмешательства все косые взгляды теперь хотя бы не сопровождались едким смешком. Некоторые музыканты относились к нему достаточно нейтрально, но никогда не пытались перекинуться с Чуей даже парой слов — так, Куникида, про которого он был наслышан от Дазая, только лишь взглянул на него изучающим взглядом, и цокнул языком, заявив, что до идеала ему ещё далеко, и ушёл прочь. Среди остальных знакомых лиц только лишь ещё один флейтист Накаджима Ацуши проявлял к нему благосклонность и учтивость. Совместная работа сближает, и Ацуши, который был в том же положении, что и Чуя, первый поспешил завести с ним знакомство. На первый раз не совсем удачно: Чуя, всё ещё очень ярко помнящий связанные с Ацуши события, чувствовал себя не в своей тарелке; конечно не потому, что до сих пор испытывал иррациональную зависть, а из-за гложущего чувства вины за это при одном только взгляде на доброжелательного юношу. Ацуши, хоть и не казался ему настойчивым на первый взгляд, упорно начинал с ним разговор каждый раз, как они оказывались вместе, и Чуя сдался, вступив с ним в длительную дискуссию. Сперва о каких-то отдалённых вещах: и о качестве еды в буфете, и о партиях в репетициях того дня — а затем Чуя вполне бесстыдно позволил себе высказываться о тех членах оркестра, которые ему не нравились. Если Акико стала его защитницей и советчицей, Ацуши был некой толикой здравого смысла. Перемены определённо шли к лучшему. Если же до этого Чуя мог положиться только на Акутагаву, с недавнего времени круг ближних ему людей значительно расширился, даже невзирая на его нежелание заводить новые знакомства. Быть может, на это повлияло длительное отсутствие Акутагавы. За эту неделю им так и не удалось встретиться лично, потому что Рюноске упорно игнорировал занятия, а Чуя не мог вырваться с репетиций; иногда им удавалось поздним вечером поговорить по телефону, но и эти их разговоры не длились дольше получаса: Рюноске, тщательно следивший за временем, заботливо отправлял Чую спать, приговаривая о том, что теперь его рабочий день будет сложно вывезти только лишь на паре часов сна. С этим мнением был солидарен и Дазай, у которого он всё ещё жил. Чуя, в общем-то, признавать этот факт полностью не хотел и всё время говорил, что вот-вот уедет; на все такие высказывания Дазай понимающе кивал, но прекрасно догадывался о том, что это его «вот-вот» наступит очень нескоро. И Дазай вовсе не был против: ему нравилось то, что его квартира, пустая и неживая, со временем становилась только больше заставлена вещами Чуи. Осаму уже привык, что его журнальный столик теперь завален его учебниками, на кухне множество приборов непонятного назначения, которыми он потихоньку учился пользоваться, в шкафу теперь не только его единственная рубашка, а на диване всегда небрежно лежит жёлтый плед, которым Чуя любил укрываться вечерами во время занятий или просмотра телевизора. Мелкие детали, напоминающие о Чуе, грели Дазаю сердце, и он сам, в порывах сделать что-то хорошее, принёс в дом пару непривередливых растений и по утрам писал ему записки с пожеланиями доброго утра и прикреплял их магнитиками на холодильник. Магнитики, кстати, тоже принёс Чуя. И несмотря на то, что квартира Осаму впервые стала для него местом, куда хотелось возвращаться, он не так уж много времени проводил дома. Дазай вновь начал играть в ресторанах, а днём порой ходил в музыкальную школу Одасаку, где продолжал работать над новыми пьесами и получал настойчивые предложения занять место преподавателя. Чуя, услышав про это, только рассмеялся и сказал, что бедным детишкам в музыкальной школе выпадает слишком много испытаний, чтобы среди них вдруг затесался ещё и Осаму. Тогда Дазай показательно и преувеличенно обиделся на него; Чуя заслужил прощение только после того как несколько часов терпел придирки Осаму и помогал ему с новым альбомом. В прочем, Дазай был на пути к тому, чтобы его завершить, поэтому даже сегодня, в последний выходной Чуи, он вернулся только после того, как стемнело. — Я... сильно устал, — протянул Осаму жалобно из коридора, на ходу стягивая с себя верхнюю одежду. Чуя задумчиво и неразборчиво хмыкнул что-то отдалённо похожее на «я тоже» и не потрудился даже подняться с дивана, на котором только-только удобно устроился: он укрылся тем самым жёлтым пледом и держал перед собой книгу, которую он взял у Гин на этой неделе. Дазай мог бы стоять и рассматривать, как красиво и мягко падает на лицо Чуи свет от напольной лампы рядом с диваном, но совершенно бесстыдно нарушил его спокойствие и забрался на диван к нему. Он поднял плед и неуклюже укрыл их обоих, а голову расположил у него на груди и заглянул в потемневшие от недовольства усталые глаза Чуи, после чего потёрся о него носом, словно щенок, и прислонился ухом, чтобы послушать, как размеренно бьётся его сердце. Тогда и Чуя не выдержал, взъерошил его волосы и про себя отметил, что в самом деле, словно собаку гладит, и коротко рассмеялся. — Никто не заставлял тебя работать сегодня, — ответил Чуя на измученный стон Осаму, — ты вообще можешь из дома месяцами не выходить, тебе ли жаловаться? К тому же... Но Дазай не желал до конца дослушивать, поэтому приподнялся и коротко его поцеловал, прерывая на полуслове. Не то чтобы Чуя был хоть в чём-то неправ, но Осаму хотелось урвать сегодня хотя бы капельку сожаления и ласки; он сам Чую подобным не обделял, и вечерами, когда Чуя с ног валился от усталости, всегда крепко прижимал к себе, зарывался носом в волосы, вкрадчивым шёпотом говорил ему всяческие приятные вещи и приносил в постель чашку травяного чая. Иногда, конечно, это омрачалось тем, что Чуя пытался вырваться из его цепкой хватки, умолял его замолчать, а в постели отпихивал от себя на максимальное расстояние — его выматывали люди на протяжении всего дня не для того, чтобы он вернулся домой и снова пытался с кем-то взаимодействовать. Дазай старался не настаивать, но выходило по настроению. В любом случае, стоило Чуе заснуть, как он неизбежно оказывался схвачен в плен объятий Осаму. Дазай был совсем не тактильный, но ему неизбежно хотелось слиться с Чуей воедино. Сейчас тоже не исключение, и Чуя, прекрасно знающий источник этого желания близости, даже не противился, хотя и никак не мог отвязаться от мысли, что Дазай чертовски тяжёлый. — Я мог бы не выходить, но здесь у меня совсем не получается написать даже один единственный такт, — невнятно пробурчал Осаму, утыкаясь носом в изгиб его шеи, — а ты мог хотя бы спросить о моих сегодняшних успехах. Я, между прочим, всегда спрашиваю. — Ты устраиваешь допрос с пристрастием, это другое, — Чуя строго помотал головой, а затем всё же решил поддаться Дазаю, — ну, и как твои сегодняшние успехи? — Я дописал ещё одну пьесу. Честно говоря, я больше времени выбирал для неё название, чем писал, — Осаму усмехнулся, а Чуя слегка нахмурился. Так вот из-за чего он так устал сегодня?.. — Думаю, ещё одной будет достаточно для целого альбома? — А мне-то откуда знать? Я даже тот твой диск до конца не послушал, — Чуя столкнулся взглядом с удивлённо-обиженными глазами Дазая. Он на самом деле собирался это сделать, но всё, на что у него хватало времени и сил, так это поставить музыку Осаму на фон, чего он делать категорически не хотел, а поэтому купленный ещё осенью диск лежал на самом видном месте на его столе и дожидался своего часа. Он даже лежит там до сих пор, если Артур не убрал его куда-нибудь, и Чуя на мгновение задумался о том, что хочет его забрать. Однажды он уже включал этот диск, и, лёжа на кровати и глядя в потолок, вслушивался в каждую ноту, сначала досконально изучая услышанную мелодию, потом пытаясь расшифровать его смысл. Заполнившая его комнату пьеса была похожей на самого того Осаму, о котором Чуя только-только услышал от Акутагавы: она была быстрая, напористая и наглая, очень прямая и на первый взгляд понятная, но резкая первая часть сменилась второй, почти что такой же, но по неясной для Чуи причине заполняла комнату тревогой. Чуя прослушал её трижды в надежде разгадать его замысел; в конце концов он заключил, что композитор из Дазая отвратительный, но всю следующую неделю у него не выходила из головы эта мелодия, — ты потом снова пойдёшь играть на улицах? Или придумаешь какую-то нормальную рекламу? — Я думал мы вместе пойдём! — Воскликнул раздосадованный Осаму, — я партию для флейты даже написал, у тебя изначально не было возможности отказаться. Вот немного потеплеет и сразу пойдём. — Осаму, на флейте нельзя играть, когда холодно. Зима в этом году неожиданно морозная, и если так и дальше будет продолжаться, то, может, только к марту я осмелюсь вытащить её на улицу. — Хорошо, когда скажешь идти, тогда и пойдём. Осаму оставил смазанный поцелуй на его плече, но в ту же секунду Чуя бессовестно шлёпнул его ладонью по лбу: не больно, но достаточно понятно — и Дазай просто устроился сбоку, оттесняя Чую к краю дивана, обхватывая его рукой за талию и закидывая на него ногу. Чуя же вернулся к своей отложенной ранее книге, лишь изредка поглядывая краем глаза на Осаму, гадая, догадывается ли он, что одно его неловкое движение, и Чуя свалится с дивана.

***

По окончании репетиции Мори окинул строгим взглядом всех музыкантов оркестра и с пугающей лёгкой улыбкой напомнил, что уже в этот четверг состоится показ нового репертуара оркестра Юкити, и настоятельно попросил всех уже на завтрашней репетиции во вторник сыграть будто бы на премьере. Чуя подсознательно сравнивал его с тем, что он наблюдал ранее перед премьерой Дазая, и отметил, что Мори совсем не свойственно волноваться. Он был стратегом и продумал всё наперёд настолько, что даже не мог допустить провала и был уверен в том, что запустит слаженный механизм без права на ошибку; он был спокоен, но взгляд его был тяжёл и мрачен. Абсолютно все в репетиционном зале почувствовали его на себе и знали, что такой искусный кукловод как Мори Огай в самом деле не допустит, чтобы кто-то из них облажался, будет дёргать всех за ниточки так, чтобы исправить любые возможные ошибки, а в конце, если вдруг ему придётся приложить больше усилий, чем планировалось, холодно и равнодушно отрежет все дальнейшие пути провинившегося музыканта. Был ли напуган Чуя? О, он был в оцепенении. Когда Чуя увидел Дазая на одной из репетиций, он почувствовал, как холодок прошёлся по его спине, но это было совсем другое чувство: сочувствовать человеку, который был очевидно напуган и раздражён, как бы он себя не показывал, было для Чуи легко. Мори не напуган, не раздражён. Он и раньше замечал, что в некоторые периоды времени Мори и вовсе будто не человек, и очень надеялся, что будет как можно меньше при таких периодах присутствовать. — Тебе в самом деле не страшно, когда он смотрит с таким... недовольством? — Шёпотом произнёс Ацуши, наклоняясь ближе к Чуе. Остальные музыканты уже принялись расходится, в то время как они продолжили сидеть на своих местах, потихоньку разбирая флейту и неспеша протирая корпус. Чуя собирался ответить Ацуши, что ему нечего бояться, и только подтвердил бы соответствие его мыслей с невозмутимым выражением его лица, но как только он был готов отвесить едкую шутку по этому поводу, на его плечо неожиданно опустилась тонкая рука Акико. — Конечно страшно, кончай храбриться, — голос Акико звучал строго, но улыбка на её лице успокаивала. Ацуши улыбнулся ей в ответ, а Чуя нахмурился и поджал губы, недовольный тем, как Акико стремиться подорвать его авторитет. Тем не менее, она была права: Чую как никого другого волновали взгляды Мори. Чуя был уверен, что Акико хочет раскрыть эту тайну, но всё ещё не мог до конца понять то, что она просто хотела ему помочь, — может быть, нам стоит остаться и ещё немного порепетировать? — Но Акико-сан, у вас и без этого отлично получается, — воскликнул Ацуши, взглянув на неё своими бездонными честными глазами, чем вызвал у Чуи лёгкую усмешку. Кажется, ему просто не хотелось заново чистить флейту спустя ещё пару часов репетиций, — благодаря вам я тоже стал быстрее всё усваивать... — Но если ты ещё боишься, значит, недостаточно хорошо всё усвоил, разве я не права, Ацуши-кун? На самом деле, Акико и сама не особо хотела задерживаться, но никогда не уходила раньше остальных флейтистов. Теперь, когда их трое, гордое звание первой флейты оркестра давало ей некий авторитет и чувство ответственности над своими подопечными. Никакими подопечными они изначально быть и не собирались, но у Йосано был нрав командира не хуже самого Мори, который был немного приукрашен свойственными ей добротой, справедливостью и умением сочувствовать; под крылышком Акико было всегда тихо и спокойно, и она любезно предложила неокрепшим малышам — а она в самом деле назвала их так однажды, чуть было не убив этим Чую, который от стыда чуть в землю не провалился — свою защиту. В общем-то, она всё ещё была их подругой, а не мамой, поэтому периодически пинала их в суровый и жестокий мир, со смехом наблюдая за попытками детишек доказать свою профессиональность. Она всё ещё пыталась определить, кто же выглядел более комично: неловкий и растерянный Ацуши, возносящий до богов всех присутствующих, или невежественный Чуя, искоса глядящий на всех как на своих врагов. Её веселило за этим наблюдать и всесторонне изучать неоперившихся птенцов. Даже сейчас она, склонившись над Ацуши, растянула губы в дружелюбной улыбке, но тон её слов совсем не соответствовал выражению её лица. Ей было интересно, в самом ли деле Ацуши настолько уверен в себе, насколько говорит, но в независимости от ответа, она бы сказала ему правду: он в самом деле был хорош. — Не лучше ли наоборот отдохнуть? — Чуя, заметив, как понурил голову Ацуши, влез в разговор, откинувшись на спинке стула. Акико удивлённо скрестила на груди руки. Чуя был последним человеком во вселенной, от которого можно было услышать такое беспечное предложение отдохнуть, и он тут же поспешил объясниться, — я уже не могу слушать звуки флейты, боюсь, что если я ещё раз возьму её в руки сегодня, то завтра не смогу даже с первого раза сыграть нужную ноту. А такая ошибка явно будет стоить мне моей головы! — Хорошая мысль, Чуя-кун, — заключила Акико, — какой вариант ты бы не выбрал, он приводит к жестокой и мучительной смерти. В таком случае, предпочту провести последний день дома со своей кошкой, — она тяжело вздохнула, поправила юбку и закинула на плечо чехол с флейтой. Ацуши идею поддержал, и в мгновение ока ускользнул из репетиционного зала, в то время как Чуя продолжал неторопливо протирать свой инструмент, не останавливаясь даже после того, как он идеально блестел и Чуя видел в нём своё уставшее лицо. Акико, что всё ещё ждала его, наконец отвлекла его, аккуратным и ловким движением выхватив у него из рук головку флейты, которую он так активно натирал, и сама вернула её в футляр. Она могла бы спросить Чую о том, что его тревожит, но не стала, только лишь решила, что ему лучше наконец пойти домой и хорошенько отдохнуть; под пристально следящий взгляд она расположила все части флейты в футляре, закрыла его и положила в чехол, который тут же протянула Чуе. Он с улыбкой поблагодарил её, и пропустил пройти вперёд. Она продолжала говорить об отстранённых вещах, пока они шли до гардероба, и Чую подобный расклад более чем устраивал: слушать про грядущее потепление и пробку, в которую попала Акико утром, было куда менее неловко, чем глядеть себе под ноги и быть погружённым в собственные мысли. Акико и делала на это расчёт; она видела его насквозь, и теперь, когда его проблема была куда глубже, чем страх перед первой его премьерой, она в самом деле не знала, как ему помочь. Да даже если бы его тревожные мысли были об Осаму ей было бы легче ему помочь, но когда он думал о... — Акутагава-сан? — Голос Акико, до этого безмятежный и игривый, стал тихим и ёмким. Чуя резко поднял голову, и, в самом деле, Акико столкнулась с Акутагавой, когда открывала входную дверь. Рюноске, растерянно взглянувший на Акико, сперва низко поклонился и прошептал извинения за то, что он врезался в неё, совсем не глядя перед собой, пока бежал сюда. Тогда он заметил и Чую рядом с ним, который смерил его хмурым взглядом и скрестил на груди руки. — Если ты хотел прийти на репетицию, то хотя мог бы и спросить, во сколько она заканчивается, — голос Чуи, наигранно строгий, звучал с долей шутки. Но Акутагава не хотел приходить на репетицию, и именно поэтому Рюноске, которого застали врасплох люди, что уже не должны здесь находится, не сразу нашёл что ответить. Акико смерила его строгим взглядом и с сожалением отметила, что тревожные мысли Чуи о дорогом друге были неспроста; она сразу же поняла, к чему приведёт объяснения, и, обескураженная настигнувшей её мыслью, поспешила уйти, чтобы найти Мори. Чуя хотел было спросить, зачем он ей понадобился, но Акутагава и сам смог ответить на этот вопрос. — Я и так знаю, когда она должна была закончиться, — голос его зазвучал хрипло, и он прокашлялся, — Мори-сан сказал мне об этом. Я пришёл сюда, чтобы увидиться с ним, но думал, что ты... уже закончил. Ты, кажется, сердишься? Акутагава и сам знал, насколько опрометчивыми звучали его слова — разве же Чуя способен взять и уйти, когда за его спиной целая гора несделанной работы? Как же ему не повезло, что Чуя просто долго решался, иначе, быть может, он и не застал бы его и проскользнул в кабинет Мори незамеченным. Акутагава взглянул на него ещё раз своим привычным мрачным взглядом, поджал губы и отвёл глаза. О, как бы Чуе сейчас хотелось, чтобы Акико никуда не уходила, вновь удостоила его крупицей заботы, мягко взяла бы за запястье и попросила бы успокоиться. Пока в просторном холле, где они стояли, туда-сюда сновали множество людей в бесконечном потоке движений, Чуя опустил руки и замер: он привык к неизбежным ссорам, но они с Рюноске никогда не ссорились вот так молча, и теперь его до глубины души ранило то, что он отвёл взгляд. Где же Чуя ошибся? Где же оказался опять недостоин чьего-то доверия и понимания? Он, конечно же, ни слова бы ему не сказал из-за того, что он пришёл повидаться со своим учителем — это в его глазах было в высшей степени естественно — но Акутагава больше не смотрел на него. Почему вдруг опять, когда Чуя впервые в жизни во всём разобрался, кто-то недоговаривает ему всей правды? Почему именно Рюноске, прямолинейный и честный, вдруг стыдливо прячет глаза? — Я не хотел говорить тебе... вот так, — нарушил он тишину в итоге и обратил на себя взгляд Чуи. Он подошёл ближе, и Чуя приподнял голову, пытаясь хоть что-то прочитать в его влажных серых глазах. Губы Рюноске внезапно тронула улыбка. — Ну потрудись сказать сейчас. Я ждал твоей правды все эти грёбанные дни, что не вижусь с тобой в колледже, я, блять, не торопил тебя, чтобы что? Что настолько страшное ты можешь мне сказать, что скрываешь это от меня? — Не страшное. Просто думаю, что ты меня не поймёшь, — Акутагаве не хотелось произносить вслух страшную мысль о том, что Чуя будет его осуждать, потому что она теперь вдруг казалась ему до абсурда глупой, но даже так она настолько ясно отражалась в его глазах, что Чуе удалось это углядеть. — Если ты идёшь к Мори, то он знает... об этом всём? И ты думаешь, что этот совершенно бесчувственный человек поймёт? — Он знает, но не говорил мне, что думает по этому поводу. Хотя как моему учителю, думаю, ему было обидно. Акутагава снова опустил взгляд в пол, но Чуя встряхнул его за плечи, чтобы он снова на него посмотрел. Рюноске вновь улыбнулся, так искренне и счастливо, что Чуя начинал злиться только больше. Когда к нему начинало приходить осознание, он отпустил его и сам закрыл глаза рукой, и тяжело вздохнул; всё же, Акутагава был прав, что не осмелился сказать о том, что Чуя будет его осуждать, но непонимание всё равно так остро пронзило его сердце, что он был готов заливисто истерически рассмеяться. Пройдя весь этот путь вместе, с самого начала опираясь друг на друга, учась друг у друга и помогая друг другу, Чуя оставил Акутагаву далеко позади. Но только потому, что Рюноске сам остановился. Чуя думал, что ему показалось, когда при их последней встрече он увидел, как заржавела его флейта. На ней уже некоторое время никто не играл. — И давно ты это решил? — Когда ходил на могилу Одасаку, — Чуе казалось, что это было невыносимо давно. Конечно, не настолько, чтобы нанести его сильную обиду, но почти что целый месяц Акутагава скрывал от него такое важное решение, — и я был бы благодарен, если бы ты не спрашивал меня о причине. Я всё равно не знаю, как тебе ответить. Чуя и не собирался, ведь и без того прекрасно это знал. Это, наверное, даже правильно — бросить это всё — и все те тревожные мысли Чуи о том, что он никак не может разгадать смысл всей музыки, что играл Рюноске, нашли разрешение в этом его поступке. Это всё казалось ему логичным, но он с самого детства противился любой логике; он думал, что они с Акутагавой почти идентичны, но мысль о том, чтобы хоть когда-нибудь отступить, внушала Чуе нечеловеческий страх. И сейчас руки его тоже мелко дрожали от этого страха, потому что если они не одинаковы, то какой же Акутагава? Чего хочет, куда идёт? О, несомненно, он всё ещё его верный понимающий товарищ, всё ещё тот угрюмый юноша, на которого косятся люди, всё ещё в глубине своей заботливый и нуждающийся в заботе. Всё ещё жаждущий знать. Но что знать? Чуя не знал ответа на этот вопрос раньше. Если не знает и сейчас, то, впрочем, ничего не изменилось. И Акутагава, не в силах смотреть на Чую, в душе которого смешались всевозможные чувства и вопросы, притянул его к себе за плечи и сжал в объятьях. Чуя тяжело вздохнул, уткнулся носом в ткань его пальто и тихо выругался, но Акутагава всё же услышал и коротко усмехнулся. — Только попробуй на премьеру не прийти, из-под земли тебя достану, — сказал Чуя, когда его наконец отпустили, и направился к выходу. Затем он всё же обернулся к нему и добавил, — это важно для меня. Я шёл к этому с детства, шёл вместе с тобой, и, надеюсь, у тебя найдётся хоть капля совести, чтобы дойти со мной до конца, а потом уже делай, что хочешь. Акутагава не собирался ему ничего отвечать, а Чуя не собирался оставаться, чтобы услышать ответ. Всего три дня до конца этого грёбанного пути. Всего три дня.