Муки совести

Он сидел за столом и вглядывался в мерцающее троеточие, которое он только что накапал своей ручкой. «Это все, на что я способен», — устрашающе пронеслось у него в голове. Леденящими душу днями во время непрерывной работы, в отсутствии минимальной возможности к творчеству он стал совсем загнивать. Он думал, что работая без выходных, сможет заглушить крики души о помощи. Он совсем не спал, мало ел и пытался всячески избежать самоанализа. Но даже в короткие моменты сна фантазии овладевали им, и невидимая рука показывала ему весь дивный мир его души, в котором он был и гостем, и создателем. Потом он просыпался, глушил мыслями о работе мысли о свободе и уходил из дома. «Я ни на что не способен, ни на что», — почти плакал он, докуривая сигарету и прикрывая лицо руками почти каждую ночь. На работе в местном офисе он был хорошим работником, но без капли мотивации на повышение и лучшую жизнь. Никто не знал о его большом секрете. Каждый раз, когда кто-то приближался к его столу, он судорожно прятал свои листы с искривлёнными буквами, так как все слова на них были написаны его кровью. Он так боялся, что кто-то сможет увидеть крик его души, его страхи, его переживания и пронзающую боль существования. Он создал бы большую капсулу, изолировавшись от целого мира, только бы никто не узнал о его секрете. Его грустный взгляд озадачивал коллег. — Что-то ты захворал совсем, — говорили они. Но больна была у него только душа. Он не мог вырваться из этой рутины, из этой жизни, которая была для него клеткой, и вот, безумными ночами он чувствовал, как алая кровь стекала по его телу, а кровавое сердце распадалось на кусочки, так сильно он хотел писать. Он приклеивался к столу и судорожно сжимал белые листы, плакал, упиваясь их свободой:  — Вы способны на все, а я нет! Я ничего не могу сделать… -вздрагивало его тело. Он щупал их, как любимую девушку, ложился с ними в постель, прикасался дрожащими пальцами, соленые капли стекали по ним. Он так смотрел на них, как на последний шанс. Их почти прозрачная структура влекла его, ведь они были такими, какие есть, без всяких прикрас, а он оброс слоем своей же лжи и лицемерия. Они были всегда готовы его выслушать, принять весь его натиск, узнать самые сокровенные мысли, но он молчал… Он просто молчал и озадаченно смотрел в глубину ночи. Каждый раз открывая шкаф, из которого вываливались все его рукописи он говорил: — Это все, что у меня есть, все… Он бережно прижимал их к себе, будто давая себе понять, что он не такой уж и черствый, что он любит всех и каждого на земле, что только безудержная борьба с самим собой сделала из него чудовище. Он написал множество рассказов, проз, увлекательных историй, но никто не мог оценить их, увидеть ту незримую нить истины, которую он постигал каждый день. Но он не винил их, он винил свои кривые руки, сдержанные мысли и абсолютное неумение раскрывать свои мысли. Его рассказы с многочисленными ошибками постоянно напоминали ему о его несовершенстве и математическом складе ума. Казалось, судьба посмеялась над ним, даровав ему чувственную душу и такой, уничтожающий любое духовное начало, мозг. Его мозг был палачом, который призирал его трясущуюся над каждым ярким цветком душу. А он сам с самого раннего детства так и не смог понять, почему при виде порхающей бабочки его сердце сжималось, и он несколько раз пытался в ярких красках описать плавное движение ее прекрасных крыльев, но его отец сжигал все его рассказы и говорил, что он занимался какой-то ерундой. Может, именно из-за этого теперь он может восхищаться природой только тайком. Сейчас же, он снова и снова заигрывал с этими листами, обнажая перед ними сияющую душу. На них то появлялось красное месиво, то разыгрывалась любовная проза. Его душа перескакивала со строчки на строчку, пронзительно уничтожая последнюю его робость перед листом.  — Я все тебе расскажу, все… — бурчал он под нос, поправляя очки. Душа белая, чистая, озаренная небесным оттенком вдохновения, расплескивалась по всему белому пространству, растягиваясь как жевательная резинка, и плакала от своего заточения. Униженная и оскорбленная она больше не в силах была переносить серость его жизни, но он был слишком слаб, чтобы помочь ей пылать и обрести новую высоту, он только все больше принижал ее, уничтожал ее рутиной работой и отсутствием творчества. И вот только редкими вечерами, когда она выжимала из него скупые мужские слезы, он сдавался и садился за стол, нехотя помогая ей хотя бы немного глотнуть свежего воздуха. Она белым пятном боролась за свое существование, вовлекая в игру кровавое месиво — жизнь. Они парили там, в его голове, сплетаясь, как влюбленные в танце страсти. Его мозг начинал работать слишком быстро, живо. Фантазии веретеницей кружились вокруг него, как нимб у ангелов, увлекали в неизведанные дали. Танец души и жизни снова нарисовали на его лице улыбку и невинные детские слезы. Он неряшливо писал строки, которые совсем не были похожи на его пылающие чувства, он был косым, хромым и никчемным писателем, но все эти буквы, пританцовывая вместе с душой и жизнью, сами по себе складывались в слова, и постепенно они обретали лишь капли смысла, лишь капли безграничного полета его мысли. Он все никак не мог полностью рассказать все, что происходило в его жизни: как он загляделся на ласточку, которая грациозно плыла по небу, как он чуть не отступился на платформе и почувствовал лёгкий ветерок смерти за спиной, как он наступил на лужу и пол часа глядел в свое стареющее отражение, и как сейчас его душа плавно движется с жизнью в сверкающем танце чистейшей любви и нежности. Они целовали друг друга, хотя они были всего лишь две субстанции, проникнувшиеся смыслом бытия, пропитавшиеся горем и отчаянием, но такие легкие и невесомые, теперь они обе хотели остаться всего на пару мгновений рядом, всего пару мгновений соединяли их в этом непрерывном моменте истины. — Я не могу сохранить твой огонь, — говорил он совей душе, глядя на луну. И она постепенно начинала превращаться в тонкий слой углевой пыли, она держалась до последнего за жизнь, до последнего хваталась за нее, но осталось совсем чуть-чуть, и она снова будет вынуждена уйти в вечное забвение. Его рука начала постепенно останавливаться, и тишина повисла между ним и листком. Она была беспощадна, вредна и жестока, потому что превращала его душу в угольную пыль. Он замер и просидел так еще несколько минут, а потом направился к кровати. — Прости, — говорил он ей каждую ночь перед тем, как уснуть. Он хранил память об этих моментах, можно сказать, он только ими и жил, но никак не мог реализовать себя как писателя, он не мог сохранить этот жар в сердце на долгое время и четко, размеренно нанести его на бумагу ровным слоем, чтобы у читателей не осталось никаких вопросов. Они просто так же бы замирали перед ним, и их души тоже нашли освобождение от этой скучной и унылой жизни. Но он только сидел в трусах почти каждую ночь и плакал. «Что мне делать с этой пульсацией в сердце? Как я могу помочь ей не исчезать в сумраке ночи, а двигаться дальше вместе со мной и расти?» Он был в глубокой печали, наблюдая за полетом непокорных птиц, он был сломлен и опустошен, но не знал, где ему найти источник внешней силы, которая бы вела его, как дитя, к свету познания. Он, этот худой и сгорбленный человечек, не знал куда деть свои рукописи, кому их отдать, кому посвящать. Он стал их заложниками и становился перед ними на колени, потому что понимал, что святейший дар души достался не тому, кому нужно, что он хотел обычной жизни, без этих полетов и падений, он хотел жить как все, а не чувствовать лихорадку души и стремление к познанию бытия. Он шел у нее на поводу в библиотеку и читал труды философов, хотя он работал аналитиком в крупной компании, и это было совсем не нужно ему. Сейчас кто угодно может изменить себе пол, прическу, род деятельности, но кто поможет заменить тебе душу? Что делать, если она тебе не подходит, что если ее щебетание приносит тебе лишь боль и огорчение? Что делать, если ты не можешь помочь ей взлететь и вернуться туда, откуда она пришла? Он совсем не думал о суициде, он думал лишь о выходе, о компромиссе между своей личностью и своей душой, он был всего лишь посредником и одновременно наблюдателем. Душа вела его в магазины парфюмерии, где он особенно был восприимчив к запаху терпкой лаванды и манящей розы, где он вкушал своими ноздрями вкус спелого персика и ананаса. Он иногда украдкой сам то себя ходил на балет и различные театральные спектакли, хотя его воспитанная в жесточайших условиях личность всячески противилась этому и говорила ему следить за экономическими новостями и скачками курсов валют на мировых рынках. Но обессиленный и несчастный, он все-таки умел держать баланс между душой и личностью. Закуривая очередную сигарету, он рассуждал, почему же все-таки он, взрослый и зрелый человек, не мог подчинить свою личность душе. Наверное, потому что он не был талантлив. Многие издатели швыряли к его ногам его рукописи, демонстративно сжигали их. Он еще долго смотрел на огонь в тот вечер, пока его силком не вытащили из кабинета. Так и продолжалась его жизнь — бесконечная борьба с тенью, борьба за искорку души, борьба за творчество, и самое главное — борьба с самим собой.