Нелюбовь

      Удушье, лихорадочное биение сердца, боль и свинец в венах — Тарталья покачнулся, уворачиваясь от копья; грудь изнутри съедало пламя. Он никогда не позволял себе сомневаться в своей силе, и это заставило его без колебаний ринуться в бой против Гео Архонта, но последняя ночь сокрушила его уверенность себе: чернокудрый бог отточенным тысячилетиями движением обрушил Тарталью на каменные плиты, взмахнув копьем с особой элегантностью, подобно пером по бумаге полагая конец сцене, что претила ему. Мир глухим ударом разбился перед ним, и он, не глядя, торопливо прицелился во мрак. Но попытка Тартальи отыграться была пресечена острием копья, приставленным к оголённой шее. Мгновение, второе — он опустил тетиву лука, чувствуя ярость за то, что позволил Чжун Ли воспользоваться его мимолётной слабостью и оказался повержен тем, чьё поражение казалось ему очевидной неизбежностью.       Тяжело дыша, Тарталья всматривался во взгляд Чжун Ли, что был бесстрастно устремлён на сражённого Предвестника Фатуи; всматривался в обрамлённое чёрными локонами бледное в лунном сиянии лицо и со смятением в сердце осознавал, что неприкрыто рассматривает Чжун Ли.       — Что ты этим боем доказал мне? — произнёс он, копьём приподнимая лицо Тартальи за подбородок. Его голос звучал спокойно и отстранённо; казалось, Чжун Ли заведомо не был заинтересован в победе и не боялся поражения. По неясному обыкновению он подарил Тарталье то, чего тот желал получить от него.       — Насколько ты слаб, если тебе поддаться, — выдохнул Тарталья в ответ. — Ты понимаешь, что мне лишь интересно, каким образом ты собрался защищать себя.       — В этом не было нужды.       — Твои силы иссякают, — продолжил он. — Но я с самого начала не собирался убивать тебя.       Чжун Ли медленно отступил, позволив Тарталье подняться, и неопределённо дёрнул плечом. По выражению его лица не было ясно, что ему хотелось сказать на самом деле без привычного для него отчуждения от искренности, без стремлений скрыться в глубине сердца; в редкие мгновения Тарталье безумно хотелось оказаться посвящённым в мысли Чжун Ли, в его истинные мысли — не философскую колыбель, что он поёт подобно коту-баюну, живописными фигурами речи уводя собеседника прочь от порывов любопытства.       — Я не собирался умирать, — уклончиво ответил он и отвернулся, медленной поступью направляясь прочь: Тарталья заметил тяжесть в его движениях, которую он старательно скрывал.       Глядя на статную фигуру, что удалялась от него, Тарталья с тревогой почувствовал осознание, что ему хочется принять на себя вину за пылкость, за боль, устремиться вслед за Чжун Ли и остановить его; объясниться в непривычной для себя манере, раскрыть его сердце, сердце бога — какое оно?       Тарталья не замечал пути, которому следовал от поля их боя. Когда руины оказались позади, он устало опустился на замшелый камень, закрыл глаза и с осторожностью дотронулся до едва ли ощутимого следа от лезвия копья на шее, опасаясь, что прикосновение разрушит осязаемое воспоминание, хрупкое, но терпкое, особенное.       «Я знаю, Тарталья», читалось в нём, и это отталкивало и манило.       Чжун Ли прекраснее него знал о том, что чувствовал Тарталья, но предпочёл умолчать, притворяясь невосприимчивым к эмоциональным его порывам.

***

      Звёзды холодны, и их остроконечные грани созданы из серебра и света, но последней ночью они подобно искрам льда пронизывали сердце Чжун Ли насквозь, наполняя его смутной печалью. Неторопливо ступая по побережью он всматривался в созвездия и вспоминал истории, с ними связанные: известные жителям Ли Юэ; тайные, сокровенные, что открыты ему единственному.       «Ты и есть сама история», говорили ему, на что он по обыкновению прятал слабую улыбку в чаше чая и отвечал одно:       «У меня хорошая память, не более».       Чжун Ли огляделся, бросив взгляд на огни ночного Ли Юэ и пустую пристань, что погружена в сон до рассвета; на бескрайнее море, в котором издали казалась рубиновая чешуя карпов кои, но стоило всмотреться, и становилось ясно — то было отражение фонарей, плескавшееся в морской пене. Ярким пламенем оно невольно находило отклик в памяти Чжун Ли, заставляя вспомнить огненный вихрь волос самозабвенного Предвестника Фатуи; бой не был последним, и он знал об этом с самого начала, словно ему предначертано пасть от его руки, позволить стрелам пронзить его ослабленное тело.       Он приблизился к морю, опустился перед ним на колено и закрыл глаза. Ночной бриз нежно прикасался к его лицу, смахивая сбившиеся пряди и унося печаль вслед за собой; но тишина, нарушаемая шёпотом прибоя, лишь усиливала пустоту внутри Чжун Ли, и он задумался о том, в какой момент она поглотила его сердце. Чувства других вызывали в нём неподдельный, но отчуждённый интерес, не вовлечённый в их переживания и волнения души — он боялся потерять понимание мира, то хрупкое представление, что летами разрушалось в прах.       Образ Тартальи, навеянный воспоминаниями, неминуемо пробуждал тот интерес. Перемены в его поведении, в тоне голоса, в движениях — Чжун Ли заметил это в бою, — взывали к тому, чтобы он раскрыл тайны, сыграл на струнах души Тартальи и обрёл недоступное для него знание.       Знание о чувствах гораздо более трепетных и хрупких; знание позабытое.       Чжун Ли приоткрыл веки и поднялся, расправив широкие плечи. Нечто тоскливое впивалось острыми когтями в его сердце; мысль, что память неизбежно теряет былые воспоминания о том, каково это — чувствовать чужую любовь и привязанность, стремление к близости?       Или осознание, что ни взаимности, ни сожаления за отвергаемые им порывы он более не чувствует?

***

      Единственная мысль придавала сил и желания неустанно идти вдоль извилистых широких улиц, не обращая внимание на шум из цвета и звуков; она вела его извилистыми, неизвестными ему путями. Тарталья чувствовал разочарование, тенью павшее на сердце и заставившее его невольно остановиться: его необузданный нрав не терпел подобных обстоятельств, особенно если Тарталья расценивал их как нечто, стоющее внимания.       Битва, поражение в которой он потерпел несколько дней назад, была последним днём, когда он встретился с Гео Архнотом — с тех пор и тени его степенной фигуры не было в окрестностях Ли Юэ. Ощущение пустоты не покидало его невзирая на то, что и ранее Чжун Ли не был любителем быть заметным, его присутствие чувствовалось тревожной вибрацией струн души и само пространство искрилось перламутром янтарного взгляда. Он не прятался намеренно, его стремление к уединению не разрывало связь между ним и остальным миром; казалось, нечто особенное связывало его с Ли Юэ.       Чжун Ли способен поведать о мире гораздо больше, чем кто-либо иной; увиденное собственными глазами и пропущенное сквозь сердце обрело бесценную значимость, и он с охотой делился этим с другими. В его речи не было страсти или глубокого увлечения, он рассуждал о тонкостях явлений с осторожной манерой, никогда не останавливался в познании и стремился раскрыть столько таинств, на сколько хватит сил и времени.       Любовь к Ли Юэ привела к единению королевства с его создателем, что отразилось на атмосфере, даруемой им всякому, кто ступает в его владения; казалось, Ли Юэ — в руках Чжун Ли заключено в родительски-властном жесте.       Остановившись, Тарталья взглянул на небо и прикрыл лицо ладонью, закрывая его от яркого света луны. Глубокая ночь, что заключила в нежные объятия тлеющую огнями фонарей гавань, сгущалась мгновение за мгновением. Волнение неожиданно сменилось резким импульсом в теле, заставившим Тарталью вздрогнуть: опустив взгляд, по противоположной стороне среди торговых лавок он заметил знакомую фигуру. Белоснежные детали костюма мужчины серебрились, переливаясь с золотыми узорами, ткани обрели особенные ночные краски. Чжун Ли внимательно выслушивал торговца рядом с ним, изредка кивая ему. Тарталья вспомнил день, когда ему пришлось заплатить за Чжун Ли и усмехнулся, стараясь унять дрожь. Отношение Гео Архонта к деньгам не вызывало у него удивления, по большей части беззлобно раздражало — казалось, он не рассчитывает их истинную ценность.       Замедляясь, Тарталья направился к Чжун Ли и не заметил, что практически подкрадывается к нему, старается идти бесшумно. Но через мгновение он обернулся к Тарталье, невольно застав его врасплох.       — Господин Чжун Ли, я извиняюсь за... — с улыбкой заговорил Тарталья, на что Чжун Ли поспешно ответил:       — Всё в порядке, я не был занят. Чем я мог бы помочь?       Тарталья подождал, когда он поравняется с ним, и тихо проговорил, что искал Чжун Ли, потому что имеется серьёзный разговор, более не терпящий ожидания. Тот выслушал его, коротко кивнув.       Молча они следовали по улицам, тихим и умиротворённым; изредка Чжун Ли, не оборачиваясь, интересовался, предпочитает ли Тарталья ночной Ли Юэ дневному и какие вина становятся неподражаемо прекрасны в лунном свете. Но неожиданностью для него самого было то, что он действительно вслушивался в монолог Чжун Ли, в то, с какой мягкостью его речь плавно перетекает из одной темы в другую, вводя Тарталью в гипнотическое состояние — он не заметил, что они остановились за пределами города на возвышении, скрытом от чужих взглядов густой кроной дерева. Скамьи, осыпанные листьями, окружали низкий стол, на поверхности которого покоился мёртвый венок из одуванчиков.       Чжун Ли обернулся, скользнув беглым взглядом по лицу Тартальи, и произнёс:       — Это уединённое место. Я любил отдыхать здесь от суеты, но в последнее время оно не приносит спокойствия. О чём ты хотел поговорить?       Чувствуя биение сердца, что разбивалось о рёбра подобно птице, рвущейся на свободу, Тарталья не обронил ни слова, лишь ступил вперёд и протянул руку к Чжун Ли — не поверил, что отыскал его? — но неожиданно зашипел от тупой боли, прожигающей нутро. Вспышка, импульс — и его оттолкнуло от Чжун Ли прочь.       — Что это? — сквозь стискнутые зубы спросил он. Чжун Ли с виной во взгляде повёл плечом.       — Реакция элементалей, что не поддаётся контролю. Она происходит на более тонком уровне, нежели материальном.       Тарталья с недоумением следил за ним, когда он медленно обогнул стол и остановился, чтобы продолжить.       — Тебе лучше не повторять этого, — произнёс Чжун Ли.       В его голосе не было угрозы или беспокойства. Чжун Ли звучал спокойно предостерегающе, волнуясь о безопасности Чайльда ровно настолько, насколько считалось бы приемлемым учитывая их опыт общения друг с другом. Но с губ Тартальи сорвался смешок, когда он приблизился к краю стола и, наклонившись вперёд, спросил:       — И что будет, если я попробую?       Ему хотелось взять Чжун Ли за запястье, но невыносимая боль и сила, с которой невидимый барьер между их телами отталкивал их друг от друга, заставили Тарталью одёрнуть руку, и через мгновение он почувствовал судорожную волну и ответное прикосновение — рука Чжун Ли захватила его руку, охватывая её пальцами. В его жесте не читалось усилия, стремления удержать Тарталью или заставить намеренно испытывать боль, лишь вежливое прикосновение. Чжун Ли чуть наклонил голову набок, не глядя на рудого юношу.       — Будет больно, поэтому я советую тебе не делать этого, — ответил он.       Невзирая на привычную ему двойственность, для Чжун Ли Тарталья не был загадкой, в особенности в его эмоциях — его взгляд был подобен раскрытой книге и выражал собою всю кристалльность души Чайльда, её истинные волнения и порывы; и в эти мгновения, когда он борется со сбитым от боли и влечения дыханием, борется с соблазном, жгучим рвением, в Чжун Ли пробудился особо яркий интерес к чувствам, что испытывал Тарталья. Резким движением он разрушил разделяющее их расстояние, обойдя стол и припечатав к его краю Чжун Ли; он не отпускал его, прислонившись предельно близко и дыханием опаляя оголённую шею. Тот едва ли прогнулся, позволив Тарталье прижаться к нему и, казалось, наблюдал за его действиями со стороны, словно его тело ему не принадлежало, и ловкие пальцы Чайльда нетерпеливо поднялись от запястий к шее, касаясь её и несильно сдавливая.       — Торопишься, — слетело с губ Чжун Ли за секунду до того, как их коснулись чужие губы, не проникая, с мягкостью оставляя поцелуй на нижней губе и опускаясь ниже, прерываясь на подбородке. Тарталья заглянул во взгляд Чжун Ли и почувствовал приятную дрожь по телу, стоило его янтарным глазам потемнеть в сумерках, а зрачкам — расшириться.       Неожиданно Тарталья ощутил сильные руки поверх своих, мир покачнулся, обернувшись по оси, импульсный, глубокий толчок — Чжун Ли сменил их места, преодолев барьер между ними и накрыв его высокой тенью. В груди Гео Архонта в искрящуюся взвесь вскружились азарт, неуверенность и любопытство, поэтому поцелуи Тартальи, пылкие и жадные, он принимал целиком, запоминая то, каково это, быть в чужих объятиях и чувствовать чужие губы поверх своих. Уткнувшись в трапецию и вбирая аромат его тела, Чжун Ли отметил, что Тарталья практически не пахнет ничем — слабый мускусный оттенок и дыхание моря, холодное, какое оно в ненастные дни перед штормом.       Их тела, тело близ тела, свет и страстный шёпот, неразборчивый и трепетный; Чжун Ли скрывал Тарталью своим телом, держа его в осторожных объятиях и медленно, глубоко двигаясь, и каждое его движение отдавалось сильным импульсом в их телах, что порождён несовместимостью элементалей, но распалял пламя в унисоне сердец.       — В чём я ошибался? — хрипло спросил Тарталья, до боли впиваясь в ткань пальто Чжун Ли. Его руки властным движением притянули его тело ближе, проводя кончиками пальцев по узорчатым деталям и желая прикоснуться к бледной коже; желая оттолкнуться и прогнуть Чжун Ли под себя, впечатывая его в стол. — Скажи.       Ответа не последовало, вместо него — слабый, неуверенный укус, на который Тарталья с жадностью ответил поцелуем, что погружал сознание обоих в забытье эйфории. У ключицы он оставил ало-пурпурную метку, вырвав из груди Чжун Ли тихое рычание, угасшее стоном.       Наслаждение охватило их тела, когда Тарталья притянул его к себе, позволяя томному стону вырваться в дюймах от его губ; он пожалел, что свет не озарял бледное лицо Чжун Ли в прекраснейший момент их встречи, надеясь увидеть в нём блаженство и безмятежность. Но сердце болезненно сжалось, когда янтарь его взгляда застлало безразличие.       — Ты недооценивал мою нелюбовь, — прошептал он, обнимая ослабленное эйфорией тело Тартальи.