Обычные

Горько-сладкое. Кисло-пряное. Деготь в бочке меда. И все это про настроение Гермионы. Лениво поглаживая разомлевшего от такого количества внимания и ласки Живоглота, она нервно обдумывала планы на завтра. С одной стороны, Фенвик весьма непрозрачно намекнул, что настроен на долговременную работу, а значит практически требует, чтобы Грейнджер вытащила свою голову из бумажек и хоть немного выдохнула. С другой... с другой она, наконец-то, начала ощущать себя в своей струе. Там, где ей по-настоящему было место. И страшно боялась потерять это чувство сопричастности к чему-то очень важному и нужному. Кэти уже скептически мотала головой и открыто иронизировала над трудоголизмом коллеги, а Седрик неодобрительно косился каждый раз, когда Гермиона рассказывала о том, что успела сделать за выходные. Одна Луна неизменно пожимала плечами, словно не желая о чем-то распространяться. «Черт!» — она откинулась на подушки, не забывая почесывать кота. Помимо всего прочего она не забывала и об одной выставке абстрактного искусства, к которой присматривалась уже пару недель. На сайте галереи все выглядело весьма эпично: темный зал, огромные полотна, резкие цветовые пятна, странные названия. Гермиона не считала себя большим знатоком современного искусства, но ей всегда нравилось находить смысл там, где его, казалось, не было. Разложить хаос на части. Понять систему. Как-то, чтобы не сидеть дома промозглым вечером, Гермиона пошла на современный балет и нарочно не стала читать описание. Сначала происходящее казалось почти мучительным: резкие движения, длинные паузы, странные жесты, монументальная музыка на нерве. Но постепенно Гермионе показалось, что в хаосе проступает история — про потерю, попытку удержать человека и невозможность договориться даже с собой. Уже по дороге домой она узнала, что балет был бессюжетным. Ей хотелось на выставку, но идти одной было тоскливо.

– Что ты делаешь в субботу?

– Уже нет.

– Что значит «уже нет»?

– Значит, что я уже в Мальме. Я в отпуске. Нормальные люди иногда его берут.

– Очень смешно.

– А что ты хотела?

– Сходить на выставку.

– Позови Крама.

Гермиона так резко села на кровати, что Живоглот возмущенно подскочил и оскорбленно уставился на хозяйку, чуть распушив шерсть на загривке. На секунду ей показалось, что воздух вышел из легких.

– С ума сошел?

– Ты же сказала, что он фотографирует города, людей и всякое такое. Может, ему понравится.

– Я не говорила так.

– Ты сказала «единая гамма, темные фото с четкими акцентами». Это и значит — всякое такое.

– Я не буду.

– Почему?

– Потому что нет.

– Аргумент.

– Гарри.

– Что?.

– Отдыхай и передавай привет Саге Норен.

Она заблокировала телефон и швырнула его на одеяло. — Ничего очевидного, — мрачно сообщила она Живоглоту, который примостился на краю кровати, настороженно глядя на хозяйку. Понедельник начался с трех писем от Бенджи Фенвика, двух комментариев от Римуса и одной просьбы от Седрика, которую тот, судя по времени отправки, написал в 04.08 утра. Гермиона хмуро смотрела на экран, попутно размешивая в стакане слишком крепкий кофе. Она не любила эспрессо, но здесь он был необходим. — Доброе утро, — Седрик возник рядом с ее столом, подозрительно бодрый для человека, который почти не спал. — Тебе тоже, — она скосила глаза на его кружку. — Это какой по счету? — Третий. — Сейчас девять утра. — Именно поэтому третий, а не пятый, — спокойно парировал Диггори. — Ты видела письмо Фенвика? — Пытаюсь понять, почему там разные версии одного и того же требования. — Потому что одна от клиента, вторая от продаж, третья от реальности. Гермиона невольно улыбнулась. — Реальность всегда проигрывает в формулировках. — Поэтому у нас есть ты. Это прозвучало легко, даже без его обычного торжественного дружелюбия, но Гермиона все равно почувствовала, как в груди приятно потеплело. Она повернула голову и на секунду встретилась взглядом с Алисией, сидевшей за соседним столом. Та едва заметно улыбнулась и снова вернулась к документам. Работа постепенно вытеснила все. И выставку. И Гарри с его дурацким советом. И Виктора. Почти. Ближе к обеду она заметила, как он прошел мимо стеклянной перегородки переговорной, где они с Фенвиком и Кэти обсуждали очередной блок вопросов. Темно-зеленый джемпер. Телефон у уха. Суровый профиль. Быстрый кивок. Пальцы, сжимающие папку. Бесит. Через полчаса, когда они возвращались в опенспейс, она краем глаза увидела его уже возле кофемашины. Виктор стоял чуть ссутулившись, с пустой чашкой в руках, и слушал Регулуса Блэка. Не перебивал. Не кивал. Просто смотрел прямо и максимально сосредоточенно. Его отросшие волосы были чуть влажными, будто он недавно провел по ним мокрой рукой. Гермиона споткнулась на ровном месте. — Осторожно, — Кэти машинально придержала ее за локоть. — Ты как? — Дурацкий каблук. Луна, появившаяся из ниоткуда с тарелкой яблочных долек, посмотрела сначала на нее, потом в сторону кофемашины. И промолчала. К середине недели Гермиона окончательно перестала понимать, когда заканчивается рабочий день. Проект Фенвика оказался сложнее, чем выглядел изначально. Слои требований расползались в разные стороны, соглашения требовали внимательности, а любая попытка упростить текст наталкивалась на новые вводные. Это было ужасно. И ей нравилось. Она чувствовала, как глаза устают от бесконечных документов, как буквы иногда начинают плавать, как пальцы сами тянутся к переносице. Но стоило закрыть один блок, как появлялся другой. А если вдруг появлялось свободное окно, Гермиона немедленно заполняла его чтением документации. В среду она впервые почти сорвалась на Падму, когда та принесла ей шаблон с устаревшей формулировкой. Индианка прищурила глаза, но ничего не сказала. В пятницу Римус положил на ее стол шоколадный батончик. — Я не голодна. — Это не предложение. Она хотела возразить, но поймала его спокойный взгляд и сдалась. Через десять минут возле ее стола остановилась тень. Гермиона подняла глаза и замерла. Виктор держал в руках распечатки. Без привычной папки, без лэптопа, без чашки кофе. Просто несколько листов с цветными пометками. — Можно? — коротко спросил он, словно сомневался, что может обратиться. — Конечно. Внутри у нее что-то нелепо встрепенулось. Она резко выпрямилась, почти машинально закрыв переписку с Гарри, хотя там не было ничего кроме его рассказов о Мальме. — Тут вопрос, — Виктор положил лист на край ее стола, не вторгаясь в пространство. — По словам. Это для клиента. Фенвик сказал спросить вас. Гермиона кивнула, сразу вчитываясь в текст. Рабочий режим включился мгновенно, вытесняя неловкость. — Смотри. Здесь лучше не «обязуется обеспечить», — она взяла карандаш и аккуратно подчеркнула строку. — Иначе мы берем на себя слишком широкий объем ответственности. Особенно если речь о внешнем контуре. Виктор чуть наклонился, внимательно следя за движением ее руки. — Но клиент может сказать, что это слабая формулировка. — Может. Поэтому дальше нужно добавить конкретные технические параметры в приложении. Не обещать результат вообще, а зафиксировать, что именно делается. — Понял, — сказал Виктор после нескольких секунд молчания. — Спасибо. — Подожди, — Гермиона сама удивилась, как быстро это вырвалось. — Еще вот здесь. «Инцидент» и «событие» у вас используются как одинаковые по значению слова, но в документе лучше развести. — Можешь написать как правильно? — Пришлю в течение часа, – девушка уже начала формулировать в голове нужные фразы. Почти на автомате. — До конца дня достаточно, — негромко и тепло. Не «прямо сейчас». Не «быстро». Не «срочно» или «еще вчера». Это было странно. — Договорились. Виктор забрал листы, коротко кивнул и ушел. Никакого трепета. Никакой романтики. Просто рабочий вопрос. Сухой, точный, почти скучный. Но почему… почему к ней? Виктор точно работает с кем-то в команде. — Знаешь, Гермиона, — голос Луны возник сбоку, как дым из-под двери. — У вас с Виктором сегодня одинаково красные глаза. Гермиона медленно повернула голову. — Что? – она точно расслышала, но решила уточнить. Луна стояла с чаем и смотрела на нее с безмятежным выражением лица. — У тебя красные глаза. И у него. Вы оба выглядите так, будто читали мелкий шрифт под водой. Несколько часов, – и Луна ушла, что-то едва слышно напевая под нос. Гермиона уставилась в экран. Потрясающе.

– Это было неловко. Про глаза.

— Но они правда красные.

— Это не то, что стоит говорить вслух.

— Почему?

— Это странно.

— Странно — это когда человек ест суп вилкой. А красные глаза — это просто красные глаза.

— Не уверена.

— Ты купила билет на выставку?

— Откуда ты знаешь?

— Ты открывала страницу галереи три раза за обед.

— Нет, не купила.

— Позови Виктора.

Нет, они издеваются над ней?

— Я не буду. Не хочу проблем с его девушкой. Могут не понять.

О боже, зачем она это отправила? Это просто на эмоциях.

— У Виктора нет девушки.

— Я не буду даже спрашивать, откуда ты в курсе всего.

Гермиона отложила телефон экраном вниз. Виктор Крам не имел девушки. Ну что ж, так бывает. Это не значит ровно ничего. Просто теперь она знает, почему он торчит в офисе допоздна. Пятничным вечером офис казался особенно пустым. Пространство менялось: голоса стихали, лифты приезжали реже, в стеклянных стенах отражались ряды столов и слабый свет мониторов. Работать становилось легче. Мир сокращался до текста, задач и тихого гула вентиляции. Ничего лишнего. Она сидела на их маленькой кухне с ноутбуком, доедала безвкусный сэндвич из ближайшего магазина, и пыталась понять, как лучше переформулировать один спорный пункт. Рядом остывал чай. В голове неприятно пульсировало. — Ты поздно. Гермиона подняла глаза. Виктор стоял у соседнего столика с кофе и небольшим контейнером. На нем был все тот же темно-зеленый пуловер, волосы чуть растрепаны, лицо усталое, но уже не такое потухшее, как тогда. — Ты тоже, — слова сорвались быстрее, чем она успела их обдумать. Он посмотрел на ноутбук. — Работа? — Нет, роман в трех частях о невозможности согласовать приложения к договору. Виктор моргнул. Потом уголок его губ чуть дрогнул. — Сложный жанр. — Очень. Не рекомендую. Он сел не рядом, а напротив, оставив между ними расстояние. Гермиона почему-то оценила это. Несколько минут они молчали. Она делала вид, что читает документ, он открыл что-то в телефоне. — Ты знаешь The Armitage Gallery? — внезапно спросила Гермиона. Зачем? Зачем она это спросила? Виктор поднял взгляд, чуть прищурившись. — На юге? У старой типографии? — Да. Там выставка абстрактного искусства. Я собиралась сходить. Собиралась. Не приглашение. Просто факт. Так, можно выдохнуть. — О чем выставка? — О цвете и разрушении формы, — Гермиона сама услышала, как нелепо это прозвучало. — Кажется. Так на сайте написано. Но некоторые работы выглядят интересно. — Ты идешь одна? Сердце сделало что-то неправильное. — Видимо. Мой друг Гарри уехал в Швецию, а остальным, подозреваю, будет скучно. — Я могу пойти. — Что? — Гермиона замерла. — Я могу пойти, — спокойно повторил Виктор. — Если ты не быть против. Она несколько секунд просто смотрела на него. Неприлично долго. — Я... Да. Конечно. То есть если тебе действительно интересно. — Мне интересно, — коротко. Без объяснений. И почему-то она сразу поверила. — Тогда... завтра в четыре? У входа? — Хорошо. — Хорошо, — повторила Гермиона. Виктор кивнул и снова опустил взгляд в телефон. Гермиона уставилась в свой документ, не понимая ни одного слова. Она пожалела о своем решении ровно шестнадцать раз. Первый раз — когда проснулась в субботу и вспомнила, что сама фактически пригласила Виктора Крама на выставку. Второй — когда поняла, что ей нечего надеть. Третий — когда достала из шкафа черное платье и тут же повесила обратно, потому что оно выглядело слишком нарядно. Четвертый — когда остановилась на черных брюках, светлой рубашке и длинном сером пальто, а потом десять минут смотрела в зеркало, пытаясь понять, не слишком ли все это «я не старалась, но вообще-то старалась». Пятый — когда Живоглот сел на ее шарф. Кот красноречиво смотрел на мнущуюся и беспрестанно бегающую к зеркалу Гермиону, внимая мягкому голосу Стинга, доносящегося из колонок. — Ты не помогаешь, — один легкий пшик любимых Musc Noir на волосы. В половину четвертого Гермиона уже стояла возле галереи и злилась, что пришла рано. Майский воздух был свежим. Солнце то появлялось, то пряталось за облаками, оставляя на мокром асфальте светлые размытые пятна. Галерея располагалась в старом здании бывшей типографии. Кирпичные стены, черные металлические рамы, узкие высокие окна. Над входом — лаконичная вывеска без лишних украшений. Виктор появился ровно в четыре. Темное пальто. Черная водолазка. Руки в карманах. — Привет, — сказал он. — Привет. — Ты давно ждешь? — Нет, — соврала Гермиона. — Подошла минут 5 назад. Он посмотрел на нее так, словно раскусил, но решил не спорить. — Идем? Внутри было почти пусто. На входе скучающая девушка в широких джинсах проверила билеты, выдала им маленькую брошюру и предупредила, что фотографировать можно без вспышки. Первый зал встретил их тишиной, белыми стенами и огромным полотном, на котором темно-синее пятно расползалось поверх красных линий. Гермиона остановилась перед картиной, скрестив руки. — Похоже на ссору. Виктор встал рядом, чуть прищурившись. — Или на карту метро после пожара. Она не удержалась и тихо рассмеялась. — Очень поэтично. — Стараюсь. Они пошли дальше. Людей было мало. Несколько человек задерживались не больше 30 секунд, переглядывались, пожимали плечами и уходили. Кто-то откровенно скучал. Пожилая пара возле третьего полотна обсуждала не искусство, а ремонт кухни. Молодой парень сфотографировал стену и тут же вышел. Гермиона и Виктор двигались медленно. Им спешить было некуда. — Странное, — сказал Виктор возле небольшого полотна, где тонкие черные линии пересекались с бледно-желтыми кругами. — Странное хорошо или странное плохо? — она чуть прикусила язык, понимая, что снова стала «душнилой». — Просто странное. — Содержательно. — Ты хотела честно. Гермиона улыбнулась. В следующем зале стены были серыми, а картины — почти монохромными. Много белого, черного и грязно-зеленого. Одна работа привлекла ее внимание: неровный светлый квадрат, внутри которого будто проступал другой, темный, почти незаметный. — Мне нравится эта, — тихо сказала она. — Почему? Гермиона задумалась, подбирая слова. — Она похожа на попытку спрятать что-то. Словно автор хотел закрыть одну форму другой, но не смог. Виктор молчал так долго, что она уже решила, что сказала глупость. Отвратительное чувство. — Да, — наконец произнес он. — Похоже. Она обернулась. Он смотрел не на картину. На нее. Дыхание на мгновение прервалось. Гермиона первой отвела взгляд. — А тебе что нравится? Виктор не ответил сразу. Потом кивнул в сторону дальнего угла. Там висело большое полотно: глубокий темно-синий фон, почти черный по краям, и тонкая золотая линия, проходящая через центр. Неровная, будто дрожащая. — Это. — Почему? — Не знаю, — Виктор чуть нахмурился. — Оно... цепляет. Гермиона посмотрела на картину внимательнее. — Да. Цепляет. Внутри стало очень тихо. Они провели в галерее почти полтора часа. Ходили, останавливались, спорили о названиях, иногда переглядывались, когда очередной посетитель слишком громко высказывал мнение, что «такое и ребенок нарисует«. Виктор говорил мало, но точнее, чем она ожидала. Не пытался казаться знатоком, не делал вид, что понимает все. Если что-то не нравилось, так и говорил. Если цепляло — задерживался. Гермиона поймала себя на мысли, что ей легко. Комфортно. — Кофе? — спросил Виктор, когда они вышли на улицу. — Я думала, у тебя спортзал. — Сегодня нет. — Тогда кофе, — не было смысла спорить. Маленькая кофейня через дорогу. Гермиона взяла флэт-уайт, Виктор — американо. Они сели у окна. Разговор шел неровно: коротко и с паузами. Но Гермиона не чувствовала необходимости заполнять каждую секунду. Она рассказала, что не была уверена насчет выставки. Крам поделился, что в Софии однажды попал на экспозицию, где в зале стояли только старые стулья и играла запись дождя. — И как? — Я ушел через десять минут. Не понял, чем нужно восхищаться. Гермиона рассмеялась так громко, что бариста посмотрела в их сторону. — Прости. — За что? — За... неважно. Виктор улыбнулся. Ему очень шли морщинки у глаз. Позже, когда они вышли из кофейни, Гермиона достала телефон, чтобы проложить маршрут до метро, но мужчина остановил ее коротким: — Я отвезу. — Не нужно, я доберусь, — она знала, что ехать далеко и не хотела тревожить Крама попусту. — Я отвезу, — повторил он. Не грубо, но тон не предполагал отказа. — Не хочу тебя напрягать. — Ты не напрягаешь, — у нее не нашлось ответа. В машине было тепло. Тот же древесно-свежий цитрусовый запах. Строгий, суховатый и очень элегантный. Лондон за окнами казался мягким и немного размытым. — Спасибо за вечер, — сказала Гермиона, когда они остановились возле ее дома. — Тебе спасибо. — Я дивно провела время, — фраза вырвалась сама. Чуть старомодно и слишком искренне. Виктор повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то мягкое. — Я тоже. Сердце билось слишком громко. — Тогда... до понедельника. — До понедельника, Гермиона. Ей понравилось, как он произнес ее имя. И это было опасно. Дома Живоглот встретил ее недовольным мявом. Гермиона сняла пальто, разулась и медленно опустилась на край кровати, все еще ощущая на себе тишину галереи, вкус кофе и древесные нотки его парфюма. Кот потерся о ногу. Телефон мигнул. Гарри вышел на связь.

— Как выставка?

Гермиона несколько секунд смотрела на сообщение. Потом быстро набрала: «Виктор интересный. Ты был прав». Палец завис над кнопкой отправки. Нет. Она стерла. Не хотела этим делиться.

— Нормально. Потом расскажу.

— То есть хорошо.

Она закатила глаза, потому что Гарри был прав. Потому что выставка действительно прошла хорошо. Потому что Виктор оказался совсем не таким, каким она пыталась его видеть. И от этого стало страшно. Гермиона легла на спину и прикрыла глаза. Перед внутренним взором стояла темная картина с тонкой золотой линией. Та самая, которая «цепляла». И она вдруг поняла, что ей тоже хотелось бы так. Чтобы кто-то просто задержал на ней взгляд. Кажется, уже знала, кто именно.