Обычные

Лондон вошёл в июнь тяжело: духота повисала между домами с самого утра, а к вечеру неизменно срывался короткий злой дождь, после которого асфальт парил, будто город не мог отдышаться. Где-то в первых числах, в одну из редких пустых ночей, Гермиона лежала поверх одеяла, не выключив свет, и листала телефон. Служебный роман — это статистически непродуктивно. Она читала это в одной из статей по корпоративной этике, и сейчас вспомнила формулировку слово в слово, будто память специально запечатала фразу. Снижение продуктивности команды. Риск конфликта интересов. Усложнение коммуникации при расставании. Расставание. Слово неприятно царапнуло, хотя расставаться было не с кем — поход в галерею, чашка кофе, «до понедельника», случившиеся ещё в мае и с тех пор ничем не продолженные. И всё же мысль уже жила, опережая события на несколько шагов вперёд, как всегда бывало у Гермионы. Она открыла поисковик. Виктор Крам, Болгария, спорт, технологии Несколько официальных профилей, фото с какой-то отраслевой конференции — он стоял чуть в стороне от группы, со сложенными на груди руками, как всегда серьёзный. Статья на болгарском, которую пришлось переводить через два сервиса подряд, — про олимпийское золото в академической гребле и неожиданный уход из большого спорта в технологии на пике карьеры. На старом фото он стоял у воды в тёмной форме, с медалью на груди, не улыбался и казался не триумфатором, а человеком, который просто пришёл и забрал своё. Гермиона прочитала это всё дважды. Ей было любопытно. Профессиональное любопытство — она ведь должна понимать, с кем работает. Мысль была привычной, ровно той же, что и всегда, когда речь заходила о границах — между личным и рабочим, между желаемым и допустимым. Гермиона всю жизнь умела проводить эти границы быстро и без сожалений. Сейчас мысль впервые показалась чужой. Неправильной. Она перевернулась на бок, и Живоглот тут же протиснулся под локоть, требуя своей доли внимания. Из колонки на кухне, которую она забыла выключить, негромко тянулась старая песня The Moody Blues — про людей, которые идут, держась за руки, и всё равно не понимают чужого одиночества. А вдруг они расстанутся? Глупый вопрос для человека, у которого не было ничего, кроме одного вечера и не озвученного никем уговора молчать об этом. Но мысль уже катилась дальше, набирая вес: сначала неловкость в коридоре, потом холодные кивки, потом — самое страшное — необходимость работать с человеком, который знает о тебе слишком много и больше не хочет знать ничего. Она так и не поняла, в какой момент уснула — где-то между «можно справиться» и попыткой вспомнить точную дату его перевода из Варны. — Гермиона, ты как? — Кэти поставила рядом с ней вторую чашку кофе у стойки на общей кухне. — Нормально, — соврала она и тут же поправилась, понимая, что звучит это криво. — Не выспалась. — Бывает, — Кэти не стала уточнять и просто осталась рядом. Это была одна из вещей, за которые Гермиона начала её ценить — молчаливая поддержка без лишних слов и ненужных выплесков эмоций. Гермиона обхватила чашку ладонями и краем глаза заметила своё отражение в стекле. Изумрудная шифоновая блуза, которую утром она зачем-то достала из шкафа, выглядела слишком нарядно для обычного рабочего дня: мягкие складки у горла, тонкие полупрозрачные рукава, цвет — глубокий, холодный, подчёркивающий усталую бледность лица. Они несколько минут стояли у окна, глядя на серую от духоты улицу, прежде чем телефон Гермионы зашёлся вибрацией. Римус. — Иди к Амелии. Сейчас. Бери лэптоп, — голос Люпина звучал сухо. — Придётся много конспектировать. Шестого июня Гермиона поняла, что дело не рядовое, едва переступив порог переговорной: слишком много людей за одним столом для обычного совещания. Амелия сидела во главе стола, прямая, как всегда, листая распечатку с пометками маркером. Андромеда расположилась чуть сбоку, с ноутбуком, уже что-то быстро печатая. Римус стоял у окна, скрестив руки. Фенвик сидел со скучающим видом, потирая ладонь. — Грюм, — вдруг раздался резкий голос, и Гермиона едва не вздрогнула. Седоволосый мужчина с тяжёлым, изрытым морщинами лицом и неприятно цепким взглядом одного глаза — второй был полуприкрыт — сидел в дальнем углу, демонстративно развернув свой ноутбук экраном к стене. — Аластор возглавляет информационную безопасность, — тихо пояснила Андромеда, заметив растерянность Гермионы. — Не пугайся. Он всегда так. — У меня было три утечки за карьеру, — буркнул Грюм, не оборачиваясь. — Каждый раз кто-то «не пугался». — Кингсли подъедет через пять минут, начинаем без него, — оборвала Амелия. — Садись, Гермиона. Запротоколируйте всё. Дословно. Гермиона открыла ноутбук и приготовилась записывать. — Суть проста, — начала Амелия, не дожидаясь, пока все рассядутся. — Наш крупный клиент, сеть медицинских лабораторий, хочет перенести хранение данных пациентов на сервера в Сингапуре. Причины очевидны — дешевле хранение, быстрее обработка, меньше затрат на поддержку. На практике — слишком много вопросов. Их юристы уверяют, что всё чисто. — Это не так, — отрезал Грюм. — Передача персональных данных в юрисдикцию, не признанную обеспечивающей адекватный уровень защиты, — это не бумажная формальность, а дыра размером с Ла-Манш. — Аластор, дай договорить, — в голосе Амелии появилась сталь, хотя она и не повысила его. — У нас в контракте обязательство соответствовать требованиям к защите данных в стране, где клиент работает с пациентами. У клиента — обязательство перед регулятором. Если мы подпишем согласование на перенос без должной проверки — риск ложится и на нас. — А если откажемся согласовывать, клиент уйдёт к конкурентам, которые согласуют не глядя, — вставила Андромеда, не отрываясь от ноутбука. — У меня уже три письма от их стороны с пометкой «срочно». — Срочно — не значит правильно, — тихо сказал Римус, на что Фенвик согласно кивнул. Дверь открылась, и вошёл высокий лысый мужчина в безупречном тёмно-синем костюме — он двигался спокойно, но в комнате будто сразу стало меньше воздуха для возражений. — Прошу прощения за опоздание, — он сел рядом с Амелией. — Кингсли Бруствер, внешний консультант по комплаенсу со стороны клиента, — представился он Гермионе напрямую, заметив незнакомое лицо. — Гермиона Грейнджер. — Слышал о вас, — он не уточнил от кого, но это прозвучало уважительно. — Амелия, извините, что прервал. — Я остановилась на том, что риск ложится и на нас, если данные уйдут не туда, — Амелия побарабанила пальцами по столу. — Кингсли, какова позиция клиента? — Они хотят перенос в течение квартала. Готовы подписать дополнительное заверение о принятии всех рисков на себя, — Кингсли говорил размеренно, без единой лишней интонации. — Но заверение не снимает регуляторной ответственности. Это вы понимаете не хуже меня. — Враньё, — резюмировал Грюм, сморщив нос. — Попытка переложить моральную ответственность, оставив юридическую при нас, — холодно поправила Боунс. — Различие тонкое, но принципиальное. Гермиона печатала быстро, стараясь не упускать формулировки и расставляя знаки. В какой-то момент она поймала себя на том, что почти не дышит — настолько плотным был разговор. Но казалось, что здесь чего-то не хватает. Максимально простой и понятной идеи. — Можно вопрос? — она подняла голову. Все посмотрели на неё, и на секунду стало неуютно, но отступать было поздно. — Слушаю, — Амелия чуть прищурилась. — А что, если предложить промежуточный вариант? Не полный перенос, а гибрид. Критичные медицинские данные и всё, что позволяет прямо идентифицировать пациента, остаётся в юрисдикции клиента. В Сингапур уходит только обезличенный слой: статистика, технические метрики, агрегированные отчёты. Клиент получает часть той скорости и экономии, которую ищет, но мы не соглашаемся на передачу персональных данных в полном объёме. Тишина была оглушающей, и Гермиона успела пожалеть, что открыла рот. Однако Римус ободряюще ей улыбнулся. — Технически реализуемо, — медленно произнёс Грюм, развернувшись лицом к столу. — Но не так красиво, как они себе нарисовали. Придётся делать раздельные контуры, проверять обезличивание, отдельно настраивать права доступа и журналирование. Это не дешёвый переезд коробок с одного склада на другой. — То есть дороже, чем они рассчитывали, — уточнил Кингсли. — Дороже, чем их сказка про полный перенос в один клик, — отрезал Грюм. — Дешевле, чем потом объяснять регулятору, почему медицинские данные пациентов уехали туда, куда не должны были. — Клиент будет недоволен, — сказал Кингсли после короткой паузы. — Они хотят сэкономить. — Они пришли за экономией, потому что считают только инфраструктуру, — возразила Гермиона, и сама удивилась, что голос прозвучал достаточно твёрдо. — Если добавить стоимость согласований, аудит, дополнительную документацию, юридическое сопровождение, возможные ограничения на использование данных и риск штрафа, полный перенос перестаёт быть таким дешёвым. Грюм хмыкнул. — Вот. Кто-то умеет считать пожар до того, как он начался. Гермиона не знала, считать ли это похвалой. Но идею и аргументы не разнесли, что уже неплохо. — Тогда им нужно показать не «дороже или дешевле», а три сценария, — сказала Амелия, уже делая пометку. — Первый: полный перенос, который мы не рекомендуем из-за регуляторного риска. Второй: отказ от переноса, который снимает риск, но не решает их бизнес-задачу. Третий: гибридная модель как компромисс. — И отдельно — стоимость риска, — добавила Андромеда. — Нормальная таблица: что они экономят, что доплачивают, что теряют при инциденте. — Это всё равно будет неприятный разговор, — сказал Кингсли, явно прикинув цифры. — Но так его хотя бы можно вести. — Подготовьте предложение к среде, — Амелия посмотрела прямо на Гермиону, и впервые её взгляд не был оценивающим. — Вместе с Андромедой. Три сценария, таблица рисков, отдельный блок по стоимости комплаенса. Римус, проконтролируй. Совещание закончилось так же резко, как началось. Кингсли, проходя мимо, коротко кивнул. — Хорошо, что не промолчала. С того дня всё и началось. «Сингапурский кейс» оброс приложениями, версиями, новыми вопросами от Грюма — он присылал их короткими злыми письмами в любое время суток, включая два часа ночи воскресенья. Гермиона отвечала на каждое, даже когда момент вполне терпел до утра. Андромеда как-то заметила, не отрываясь от монитора: — Ты не обязана отвечать ему сразу. Он проверяет, насколько быстро люди ломаются. — Я не ломаюсь, — ответила Гермиона чуть резче, чем хотела. — Вижу, — Андромеда подняла на неё взгляд, чуть тряхнув короной волос. — Поэтому и говорю. К середине июня предложение по гибридному хранению прошло три раунда правок и одно почти провальное совещание с клиентом, на котором их юрист откровенно пытался дожать на полный перенос данных, размахивая расчётами экономии. Амелия тогда вошла в переговорную последней, дослушала ровно полторы минуты и произнесла: «Мы не подписываем риск, который не можем измерить», — после чего встреча закончилась. Кингсли после этого прислал короткое письмо, без подписи, только на адрес Амелии и Гермионы: «Хорошо держитесь». Андромеда, увидев его краем глаза, хмыкнула: «От него это почти ода». Гермиона записывала каждый этап в блокнот мелким убористым почерком, который к концу месяца разросся в отдельную тетрадь. Фенвик, видя её нагрузку, перераспределил задачи. По Бенджи было невозможно что-то сказать, но краем сознания девушка понимала, что он явно недоволен, но сейчас не было ресурсов решать еще и эту проблему. Работа поглощала её настолько, что обед иногда превращался в сэндвич, съеденный за монитором между двумя письмами. Поэтому неудивительно, что Виктора она почти не видела — их команды редко пересекались, а если и пересекались, то на общих созвонах, где он говорил только по делу, коротко и по существу, обращаясь скорее к Андромеде или изредка к Седрику. Однажды она столкнулась с Крамом на парковке, оба шли к выходу почти одновременно. — Привет, — он чуть кивнул. — Здравствуй, — она ответила тем же ровным тоном, хотя дурацкое сердце пропустило пару ударов. — Как Сингапур? — спросил он, явно зная о деле — слухи в компании расходились быстро. — Тяжело, — Гермиона опустила взгляд и чуть выдохнула. — Но движется. — Хорошо, — он не стал продолжать. Через несколько шагов их пути разошлись — Виктор направился к своей машине, она к метро. Этого было достаточно, и в то же время — катастрофически мало. Луну она видела реже всех — практика заканчивалась, и большую часть времени та проводила на выезде с командой исследовательского отдела, изучая что-то про распределённые системы, в чём Гермиона не особенно разбиралась. Да и не стремилась к этому. Они столкнулись в коридоре в последний понедельник июня, и Луна, не здороваясь, просто остановилась напротив и долго смотрела на неё, склонив голову. — Ты светишься неправильным светом, — сказала Лавгуд, пристально рассматривая Гермиону. — Что? — та невольно отступила на полшага. Ей показалось, что она неверно расслышала коллегу. — Не знаю, как объяснить. У уставших людей свет тусклый и ровный. У тебя — яркий, но рваный. Будто прерывается, — Луна пожала плечами, без тени тревоги в голосе, будто констатировала погоду за окном. — Рольф говорит, я это придумываю. — Дел много, — сказала Гермиона, не зная, что ещё ответить на это. — Хорошо, — легко согласилась Луна и, не прощаясь, пошла дальше. Гермиона ещё долго стояла на месте, глядя ей вслед, с неприятным ощущением и едва проклюнувшейся тревогой. Иногда Лавгуд её пугала. Где-то в эти же недели голова начала болеть — тупо и неотступно, где-то за левым глазом, чаще к вечеру, когда экран особенно сильно резал зрение, а в сознание словно кто-то просто засыпал песка. К этому быстро добавилось едва заметное першение в горле, такое слабое, что Гермиона несколько раз убеждала себя, будто ей показалось. Усталость. Першение не проходило. Через несколько дней к нему прибавилась лёгкая хрипотца в голосе, которую Гермиона списала на слишком долгий созвон с Сингапуром накануне. Она пила чай с лимоном, не отрываясь от документов, и считала, что этого достаточно. Седрик заметил первым. — Ты третий день кашляешь, — сказал он, проходя мимо с распечаткой в руках. — И голос как наждачка. — Твои комплименты как всегда прекрасны. Кондиционер в переговорной сухой, — отмахнулась Гермиона, не поднимая глаз от монитора. — А ты как всегда находишь железобетонные аргументы, — Седрик чуть нахмурился, но спорить не стал. — Подумай об этом хотя бы на выходных. Выходных, когда можно было бы подумать о здоровье, у Гермионы в этом месяце почти не случалось. Она продолжала работать — с лёгкой температурой, которую не мерила специально, потому что боялась, что цифра заставит её остановиться. Останавливаться было нельзя: Сингапур требовал финального согласования, Грюм слал письма, Кингсли ждал ответа по срокам. Замедлиться значило бы сдаться. Она не могла такого допустить. Гарри о своём самочувствии она рассказала почти случайно, отвечая на его привычное «как дела».

— Голова раскалывается третий день. И горло немного побаливает.

А так всё хорошо.

— Это ни разу не хорошо, Грейнджер. Сходи к врачу.

— Сама разберусь.

Вечером того дня курьер привёз огромную коробку — апельсины, груши, лимоны, какие-то незнакомые фрукты и упаковку витаминов. Записка была короткой: «Ешь и лечись». Она улыбнулась, несмотря на то, что голова в этот момент сильно гудела, и отправила фото коробки в ответ — без подписи, просто фото и сердечко. Гарри ответил двумя реакциями. К врачу она так и не сходила. Сообщение от Рона пришло в субботу вечером, когда Гермиона уже почти спала, всё-таки приняв пару таблеток от головной боли и витамины. Она увидела имя на экране и замерла, не открывая сообщение. Долго смотрела на превью — «Привет. Как дела?» — будто за этими тремя словами могло прятаться что-то ещё. Моргнула. Открыла.

— Привет. Как дела? Гарри говорил, ты теперь в крупной конторе.

Она прочитала это дважды, ожидая, что внутри что-то откликнется — боль, обида, хотя бы лёгкая неловкость. Но было пусто, кроме крохотной толики удивления. — Привет. Всё хорошо, работаю в IT-компании, нравится. А у тебя как дела? Палец завис над кнопкой отправки. Она будто писала не человеку, с которым когда-то строила планы, спорила до хрипоты, мирилась на кухне у Гарри и однажды поняла, что больше не может рядом с ним свободно дышать, а бывшему однокласснику, случайно найденному в старой переписке. Так странно. Гермиона стерла «нравится».

— Привет. Всё хорошо. Да, я теперь работаю в IT-компании юристом.

Много работы, но интересно. А у тебя как дела?

Она отправила сообщение и сразу положила телефон экраном вниз, словно это могло отменить ожидание ответа. Через пару минут телефон коротко завибрировал.

— Да нормально. Работаю. Малфой пока не убил, я его тоже. Уже прогресс.

Ты же в курсе этой истории, наверное.

— Тебя стоит поздравлять?

— Пока рано. Он говорит так, будто каждое моё письмо оскорбляет английский язык. Но, если честно, работает он нормально. Бесит. Но нормально. Хочу придраться, а не к чему пока что.

Гермиона невольно усмехнулась. Вот это было похоже на Рона: простое, чуть обиженное признание, спрятанное за ворчанием. Раньше она обязательно зацепилась бы за это, начала бы советовать, как отвечать руководителю, держать тон и фиксировать договорённости письменно. Но сейчас это было ненужно.

— Если он работает нормально, это уже больше, чем я ожидала.

Рон ответил смешком.

— Не говори ему. Он и так слишком доволен собой.

Через минуту пришло ещё одно сообщение.

— Ты береги себя там, ладно? Гарри сказал, ты опять работаешь как ненормальная.

Конечно. Гарри. Конечно, они говорили о ней. Когда-то это бы разозлило. Сейчас же просто двое старых друзей, которые беспокоились. И сплетничали.

— Я тебя умоляю. Не драматизируйте.

— Это ты Гарри скажи.

— Скажу.

Разговор мог бы продолжиться. Она могла спросить, каково это — работать с Малфоем. Он мог рассказать что-нибудь смешное или злое. Они могли осторожно обойти острые углы, притворяясь, что никто не помнит, где именно было больно. Но не стали. Гермиона отложила телефон. Она была виновата в их расставании — сама ушла, сама всё разрушила, и вместе с виной всегда жила готовность к тому, что однажды это снова отзовётся болью. Привычной и где-то заслуженной. А вместо этого было ровно ничего. Может, это и значит — отпустить? Если боль исчезла так тихо, без последнего разговора и красивой точки, то где гарантия, что однажды так же тихо не исчезнет что-нибудь ещё? Работа. Гарри. Виктор, который вообще не должен был появляться в этом списке. Нет. Не сейчас. Заказ Гермиона сделала уже через десять минут, почти не раздумывая: «Узорный покров» Сомерсета Моэма в твёрдом переплёте — для стеллажа, куда ставила любимые книги — и новый сборник практических кейсов по комплаенсу. — Быстрый дофамин, — негромко проговорила она себе под нос, нажимая «оформить заказ». — Знаю-знаю. И всё равно делаю. Это был её способ вернуть себе контроль — почувствовать что-то твёрдое и знакомое в руках, когда внутри всё расползалось мягкой кашей. И Гермиона закрыла уставшие глаза. К концу июня их молчание на кухне стало почти ритуалом — но в этот четверг Кэти заговорила без предисловий. — Слышала про твоё предложение по Сингапуру. Андромеда упомянула этот момент на летучке, — она подвинула к Гермионе тарелку с печеньем. — Ты в курсе, что Грюм редко кому говорит «технически реализуемо» без занудства? — Он и не переставал занудствовать, — невольно улыбнулась Гермиона. — Просто короче, чем обычно. — Это и есть высшая похвала Грюма, — Кэти отпила кофе. — Слушай, а ты в порядке? У тебя глаза совсем больные. — Не выспалась, — снова соврала Гермиона, и сама услышала, как фальшиво это прозвучало в третий раз за месяц. Кэти не стала спорить вслух, только чуть дольше задержала взгляд, прежде чем вернуться к своему кофе. Это молчание было другим — настороженным и тревожным. Неприятный разговор случился в четверг, перед самой сдачей проекта. — Гермиона, — Амелия вызвала её одну в конце дня. — Документ хороший. Но вы выглядите так, будто его писали в три ночи. — Я… немного устала. — Немного — это не то слово, которое я бы использовала, глядя на тебя, — Амелия сложила руки на столе. — Я ценю рвение. Но если вы свалитесь в больницу за неделю до финального согласования, это станет моей проблемой, не только вашей. Идите домой. Сейчас. — Я могу доработать раздел про… — Гермиона, — голос Амелии не повысился, но в нём появилось что-то почти материнское, спрятанное за сухой деловитостью. — Это не просьба. А, скажем, настоятельная рекомендация. И завтра я тебя тоже не жду. Документы готовы, а вы мне нужны здоровой. Гермиона кивнула и вышла, чувствуя, как горло стянуло ещё сильнее, будто организм только и ждал разрешения сдаться. Собраться. Кивнуть коллегам. Домой её подвезла Гестия из соседнего отдела, молча забрав у неё сумку с ноутбуком и не задав ни одного вопроса. К вечеру температура резко поднялась. Просто тело вдруг стало чужим. Неповоротливым и тяжёлым. Гермиона добралась до спальни медленно, по пути задевая плечом косяк и раздражаясь от собственной неповоротливости. Живоглот недовольно мявкнул из коридора. Девушка опустилась на кровать, сворачиваясь калачиком, и закрыла глаза . Сон пришёл не сразу. Мысли ещё пытались держаться на поверхности: Сингапур, Амелия, таблица рисков, Рон, Гарри, золотая линия на тёмном полотне. Всё смешалось. Стало неважным. После этого она провалилась в сон, тяжёлый и вязкий, без сновидений и без возможности заставить себя встать.