Разбитые зеркала

Запустение и полумрак. Человек не знавший предысторию и впервые попавший сюда мог решить, что квартирка, погруженная почти в вечный мрак и где в воздухе можно было видеть пыль, давным-давно заброшена. Темный деревянный пол, также покрыт слоем пыли, свидетельствующий об отсутствии всякой уборки, кое-где поскрипывали половицы, проминаясь под весом человеческого тела. Солнечный свет уже давно не проникал в это пространство, не давая понять день или ночь. Квартира и все комнаты в ней находящиеся словно были вне пространства, вне времени, в вакууме и основывая свой собственный маленький мир. Квартира, обставленная не броско, в главной комнате небольшой диван, стол и деревянный стул к нему приставленный. Высокий книжный шкаф упирался верхушкой в потолок, казался величественным, но потрепанный временем и сыростью, давно утерял эти свои качества. Стол, уставленный посудой в разводах, различными бумажками, на углу лежала потрепанная книга так и норовившая упасть на пол и развалится, разлетевшись на отдельные листы с текстом, чашка, по краю которой очерчена темная жёлто-коричневая линия, с недопитым, но уже остывшим чаем. Обои в некоторых местах были ободраны, а в углах и под самым потолком были покрыты плесенью. На стенах кое-где висели большие листы бумаги: пожелтевшие под когда-то проникавшими сюда лучами солнца, некоторые разорваны пополам, но всё ещё висевшие на стенах. Комната была обставлена различными цветами и растениями, казалось единственным живым в этих пространствах. Несмотря на сырость и пыль, в комнатах почти не пахло, создавая чувство спокойствия, но оно также было наполнено удушающей печалью и одиночеством. Запах книг и бумаги, чернил, что давно не свежие, заполнял лёгкие до предела. Пространства не были просторными и большими, не было высоких потолков, всё завалено, здесь царствовал абсолютный бардак и беспорядок, казалось абсолютно не совмещающийся с уютом, любое свободное от мебели пространство было завалено хламом, скопленным годами. Попавший туда мог заблудиться, потеряться среди историй, что призраками перемещались меж стенами комнат, проникая в разум, рассказывая свои истории шёпотом, оставаясь осадком на корке памяти. В каком бы запустении ни находилась квартира, хозяин её всё же проживал здесь. Его профиль известный не многим, так как тот был вечным затворником. Скулы, о которые, казалось, можно было порезаться, впалые щёки и такая же острая линия челюсти. Когда-то светящиеся глаза, но сейчас тёмные, словно чёрная дыра. Отросшие волосы, что мягко вились и спадали налицо тёмными кудрями, скрывая половину лица от мира и мир от глаз хозяина. Он был одним из тех, кому больше по душе полумрак, чем свет. Кто предпочитает ночь, солнечному дню. Кто наблюдает за закатами, но недолюбливает восходы. Кто любит, когда грозовые тучи скрывают за своим тёмным и хмурым образом солнечные лучи. Молодой парень, чья вышеописанная квартира была передана ему по наследству, от матери. Почти один проживающий в старом трёхэтажном доме на окраине города, куда мало кто заезжал, а ещё реже поселялся. Поэтому крики молодого человека в квартире ни у кого не вызывали страха, не у кого было, лишь духи, кажется, начинали двигаться быстрее, тихо ворча на несносный характер хозяина квартиры. В шорохе темного потока последних мерзлых листьев своей осени устремлялся он в мрачную страну забвения, вцепившись в ужасе в гнилые лохмотья паруса на ладье смерти, чуждый жизни, глухой к людским толпам, снующих туда-сюда по оживленным улицам больших городов. Почти каждый раз, когда стремительно и напористо из-за горизонта надвигалась ещё одна тёмная туча и разом заволакивала небо, крепко накрепко заточая яркое едва мелькающее солнце в свою темницу, он срывался на крик. Крик истошный, забившись в угол собственной комнаты, слепой из-за пелены на глазах, в смятении, ужасе, непонимании, страхе. Он боялся, словно маленький ребёнок, собственных мыслей, что казались слишком громкими в угнетающей тишине комнаты, что погружалась в о мрак. Он впадал в забытье, чертыхался, словно его душа пыталась прорваться наружу, покинув бренное истощенное жизнью тело. А потом только безвыходно-отчаянное хныканье, то самое, которое мы издаем после нескольких часов истончающих рыданий, что слышится в этой угнетающей тишине комнаты, когда ленивое рассматривание потолка — это максимум наших возможностей: щеки сухо стянуло соленой на вкус влажностью, а из-за опухших век не удается полностью разглядеть поплывше-размытую картинку мира. Это не преувеличение и не попытка привлечь внимание: это уродливый плач обманутого одинокого человека, смирившегося с тем, что он больше никогда не будет счастлив, что он самое ненужное и забытое в мире существо. А если тоска измеряется в волнах, и он не сможет удержать равновесие, то сегодня он утонет. Он хотел бы потонуть бы в корабельном крушении нижней палубой к тëмному дну. Когда-то он был иным. Он всю жизнь хватался за ломающиеся ветки надежды. Он давно привыкший созерцать, наблюдать и познавать, но не быть частью. Его одноклассники испытывали к нему брезгливую жалость, не видя его, не замечая словно призрака, что перемещается в пространстве ни к чему не привязанный. Без смысла. Он сдался. Отпустил себя в поток, не надеясь на поддержку и помощь, шарахаясь от людей и боясь подпускать их. Потерянный маленький мальчик, никому не нужный и давно забытый всеми. Рутиной для него стала апатия, что давно, словно кот, свернулась калачиком на его груди, но совсем не греет. Лишь проедает дыру, которую восстановить затем будет куда сложнее, чем смириться с ней. Принять пустоту в себе, научится жить без чувств, жить с не понимаем, как реагировать на то или иное событие в твоей жизни, воспринимать всё как должное, заранее прописанное, но не верить в судьбу, а лишь в злой рок. В детстве перед сном мама рассказывала ему сказки о духах, что блуждают по домам и квартирам, собирая и сохраняя истории их владельцев. Что духи эти всегда здесь, вокруг, а если знать как к ним обратится, то услышать интереснейшие истории о чужих жизнях. Она готовила его к одиночеству, с детства она видела одинокого мальчика, своего сына, что может не справиться с этим. У мальчика в детстве были вымышленные друзья, его лунные кролики, которые везде следовали за ним, которые как он верил помогали ему справляться со всеми сложностями. Мальчик, что не замечал живых людей, всегда обитал в своем мирке, не просто продолжил в нём существовать, но возвел высокую каменную стену вокруг, чтобы никто не мог войти, но и сам уже он выбраться не мог. Он просто устал быть смелым, слабым, молодым. Он никогда не хотел быть прославившимся чудаком, сильным на подвиги, смущение топить в бутылке отцовского рома, быть громким борцом за независимость. Всё чего он мог когда-то желать это плавиться в белых простынях односпальной кровати; быть чертовым атомом на всю безграничную вселенную и быть таким же одиноким, хоть это и чертовски страшно поначалу. Писать, записывать свои мысли, чувства стало его хобби. Он научился описывать пустоты в своей груди словами, научился быть смелым на бумаги, высказывал свои мысли в тишину листа бумаги, где краски сгущались, но он упорно продолжал. А сколько раз он писал завещания, тем кого не было. Ему просто хотелось попрощаться с тишиной в его комнате, с кактусом на подоконнике, с голубем, что постоянно прятался от дождя под крышей дома. «Я люблю цветы. Люблю не те напыщенные розы и пионы, да они красивы, но слишком яркие, слишком высокие, возвышающиеся над тобой. Я люблю полевые, люблю поле с высокой зелёной травой, и яркими качающимися головками цветов. Маленькие белые, фиолетовые и жёлтые точки покрывают всю поляну, а когда проходишь между ними аккуратно прикасаешься только кончиками пальце, боясь сломать. Такие нежные и хрупкие, создается ощущение что их так просто сломать. Люди часто собирают букеты из полевых цветов, но они умирают быстрее даже в вазе, чем алые розы, что готовы гордо держать головы вверх при нужном уходе и внимании. Да, на внимании держится чья-то жизнь, а остальных нужно оставить в покое, на мягкой цветочной поляне, среди других таких же цветов и зелёной травы. Вам никогда не казалось, что красные розы измазаны в чьей-то крови, будто столь важное и значимое место они занимали с боем. Война цветов. Существует так много легенд о них, что и не перечесть все и каждая рассказывает свою историю. Саморазрушение считается чем-то ужасным, а я вижу в нем часть искусства. Кто-то и правда делает это лишь чтобы кому-то что-то доказать, даже не понимая того что делает. Кто-то творит ужасное, не считаясь с искусством. Простые красные линии и вздутия на коже можно превратить в прекрасное, создать сказку, рассказать историю. Я всегда приравнивал это к очищению, считая куда более практичным выходом, для меня это что-то столь же важное, как для других поход в церковь. Когда так плохо, что сотрясаешься в слезах, закрываешь лицо руками и рвешь волосы, только бы унять эту душевную боль, но от неё не избавиться, я пробовал и не единожды. Выход, который я нашел для себя в искусстве. Так просто и понятно. Ах, и нет, нет, вовсе не в рисовании дело, хотя оно тоже сюда причастно. Я рисую на себе, на своей коже, у меня так мало цветов, но такой простор для фантазии. Цвета. Да, цветы, я люблю не только смотреть на них, наблюдать за тем, как они сгибаются под напором сильного ветра, я люблю их рисовать. Это не сложно, нет совсем, так что любой справится. Но когда мне становится плохо, я рисую их на себе и это самое прекрасное зрелище позже. Каждый кто хоть раз брал в руки лезвие, поймет меня. Всегда есть место, где кожа нежнее и не надо сильно давить, стоит лишь немного задеть, и красная линия будет появляться за ним. Лезвие-кисть, а вы- холст. На моей руке сейчас красуется маленький букетик из трех безымянных цветов. Как жаль, что у них нет названия, что я его не знаю, но ведь в них было бы не больше смысла, чем если бы я изобразил розы. Прекрасные творения, я могу изобразить всё что пожелаю, но всегда рисую эти нежные полевые цветы. Из красных линий рождается искусство, буквально созданное болью, болью переживаний и потерь, разочарования, печали. Закончив картину, я люблю прикасаться к ней пальцами, ощущая легкое пощипывание, зуд и слабую боль. Ощущать свое творение, словно прикасаюсь к тем цветам на небольшой поляне. Но такую боль пережить куда проще чем душевную, куда проще пережить всё это, прожить эту жизнь. Ведь умершие цветы дают место новым цветам, дают новую жизнь, освобождая место и давая почву для продолжения жизни кого-то другого.» «Грядущие люди! Кто вы? Вот — я, весь боль и ушиб. Вам завещаю я сад фруктовый моей великой души. «В. В. Маяковский