Укройся в моих объятиях

Ночью снова пошел дождь. Лунный свет из окна освещал небольшую часть спальни, но этого было достаточно, чтобы Гермиона, приподняв руку, могла вглядеться в изученный до мельчайших деталей шрам на левом предплечье. Пальцами проводит по неровностям кожи, очерчивая выведенные буквы. Навсегда впечатанные в её кожу. Руки все еще дрожат. Грейнджер замечает это, поскольку вынуждена держать их приподнятыми, чтобы, лежа на кровати, видеть свое предплечье. Живоглот устроился в ногах девушки, и потому она, хоть и промерзла до костей, не укрывается одеялом. Рыжий мурчащий во сне комочек — единственный источник тепла. Она хочет выйти в гостиную, к камину, но не делает этого по двум причинам: первая — уж лучше терпеть холод, чем позволить воспоминаниям захлестнуть себя, да и в комнате можно согреться, если только Гермиона заставит себя сдвинуться с места; вторая же заключается в том, что… Грейнджер не хочет столкнуться с Малфоем. Сегодня она так и не вернулась на занятия. Обед, как и ужин, были пропущены, и единственной возможностью гриффиндорки выловить парня оказалось дождаться его возвращения в гостиной. Чем она и занималась до двенадцати часов ночи. Девушка ждала, свернувшись в кресле у камина, неотрывно глядя на то место, где вчера сидела вместе с ним за графиком дежурств. Тогда было спокойно. Пусть и недовольный, изредка бурчащий Малфой, но с ним Гермиона ненадолго расслабилась. И сейчас за это спокойствие ей воздается. Она сидела, пока внезапно не осознала, что не сможет ничего ему сказать. Не сможет заставить поверить в то, что никак не связана с Министерством без того, чтобы не выдать истинные причины своей помощи, а Гермиона до сих пор не подпускает их близко к самой себе, опасаясь погружаться в дебри собственного и уж и точно малфоевского сознания. Она даже не знала, что собиралась сказать ему утром, когда просила выслушать. Грейнджер не может, да и не хочет ничего объяснять ему. И Драко, и его семье лучше держаться подальше от всей этой канители. Поэтому она ушла. И теперь лежит, замерзая, и пялится на свое изуродованное предплечье. А в голове набатом звучат одни и те же слова. Ты ведь так не думаешь. Она знает это. Знает, потому что то, как Малфой прикасался к ней, как целовал, как разговаривал, как… смотрел. До этого дня. Во всем этом не было отвращения. Но теперь Гермиона боится думать об изменениях, порожденных её ложью. Хотя она и не лгала вовсе (за исключением мелких деталей), а пыталась просто держать его подальше. Но Грейнджер может понять. Она понимает. То, как Малфой вел себя с матерью в поместье Паркинсонов, распространяя ненависть на всех, кроме неё, как позволил увести себя в компанию отца и Далии Эйвери, хотя явно не хотел возвращаться к ним, но пошел, ведь Нарцисса попросила. Гермиона сомневалась, что так же хорошо обстоят дела с Люциусом, но Драко любит мать. Если бы у гриффиндорки… Если бы была хоть малейшая вероятность того, что её родители могут погибнуть и кто-то скрыл эту информацию, она сама кинула бы аваду в этого человека. В ситуации Малфоев такая вероятность была крайней большой. И Гермиона умолчала. Девушка переворачивается на другой бок, пряча руки под подушкой, и зарывается в неё лицом. Она больше не знает, что делать. Хотя не то чтобы до этого был какой-то четкий план… Но теперь Гермиона в полной растерянности. Ей нужен Малфой. Сейчас. Чтобы Грейнджер знала, что может выкинуть эти проклятые мысли из головы, чтобы могла уснуть перед важным днем, чтобы просто… почувствовать землю под ногами. Она хочет знать, что её кто-то прикрывает. Но ни Драко, ни возможности его отыскать у гриффиндорки не было. Малфой пришел ближе к четырем утра. Она знала об этом, потому что не спала. В соседней комнате включился душ, и Грейнджер слушала шум воды, размышляя о том, что вот, этот слизеринец, прямо за стеной, однако ворваться к нему в комнату она не может. Повезет, если Драко просто вышвырнет её за дверь. Гермиона больше не хотела слушать его… он даже не кричал! Мерлин, Малфой и голос-то не повысил, но выглядел куда более обозленным, чем когда-либо. Пламя в его глазах, сменившееся ледяным безразличием, ранило сильнее проклятий. И Грейнджер ненавидела себя за это. И его тоже. Ненавидела, но прижимала к себе вторую подушку, представляя на месте холодной ткани, набитой перьями, теплое тело. Вода затихла, а после раздался негромкий хлопок двери. Но Гермиона все равно услышала его, поскольку только и делала, что прислушивалась, будто таким образом могла заставить Малфоя сменить направление и возникнуть в её комнате. Разумеется, он не зашел. Сегодня ей снова было страшно засыпать.

***

Все вышло из-под контроля. Гермиона поняла это, когда, впервые за столько времени взяв в руки Пророк, устремила взгляд сначала на слизеринский стол напротив, где не обнаружила ни одного из двух хорошо знакомых представителей этого факультета, а потом на первую полосу газеты. Взгляд скользнул по строкам скитеровских статей на странице, на мгновение задержался на статье о недавнем мероприятии Пожирателей, в результате которого Св.Мунго получили щедрое пожертвование. Но какая из семей расщедрилась, Гермиона узнать не успела. Сразу под читаемой ею статьей огромными буквами выделялся заголовок следующей: «ПОМЕСТЬЕ В ОГНЕ. ТРАГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ ЧЕТЫ ПАРКИНСОНОВ». Ладони Грейнджер впились в газетные страницы, нещадно сминая бумагу, пока она жадно проглатывала каждое напечатанное слово. Не может быть… Но нет, вот оно — самое что ни на есть реальное подтверждение. Скитер, какой бы мастерицей в перекручивании фактов ни являлась, не способна придумать нечто настолько масштабное. «Они не сделают из моих родителей…» Грейнджер так резко хватает ртом воздух, что сидящий неподалеку Невилл вздрагивает, покосившись на неё. Безумная догадка разворачивается в голове Гермионы, приобретая смысл. Нет, нет… Она снова устремляет взгляд вперед, но Малфоя и Пэнси по-прежнему нет. Мерлин, как же так? Почему именно сейчас все навалилось? — Почему именно в этот момент? — в отчаянии шепчет девушка, и с горечью осознает, что подходящий момент не наступил бы никогда. Её руки нещадно дрожат. Гермиона вцепляется в газету, скрывая предательскую реакцию организма. Взгляд мечется по поверхности стола, она начинает пересчитывать количество пустых тарелок, но счет перебивает другой голос, раз за разом повторяющий название проклятой статьи. Восемь… Девять… Поместье в огне. Двенадцать… Тринадцать… Трагическая смерть четы Паркинсонов. Пятнадцать… Шестнадцать… И прежде, чем фраза воспроизведется вновь, Гермиона вскакивает с места. Пусть Малфой считает, что она заинтересовалась делом лишь ради Министерства. Он знает лишь то, о чем осведомлена Пэнси, да и, судя по отсутствию упреков за оборотное зелье, в курсе не обо всем. Пусть думает, что Грейнджер помогает кому-то из «министерских крыс», но она не может просто сидеть и… Или может? Должна ли? Девушка сжимает края школьной юбки. Что ей делать? Продолжать лезть туда, куда не просят? Помогать, несмотря ни на что? «Я не вожусь с грязнокровками». Гермиона трясет головой и мычит сквозь сжатые губы, прогоняя настойчивый грубый малфоевский голос из головы. Что же ей делать? Пэнси. Да, точно. Для начала нужно поговорить с Паркинсон. Этим она и займется, а потом… Потом отправится к родителям, спрячется под мантией-невидимкой и сделает всё, что задумала. И только после этого… Тогда она, возможно, придумает что-то еще. Шаг за шагом. Пэнси и родители. Именно так. Она решит эти два вопроса и задумается о Малфое, Нотте, остальных Пожирателях, и Перси. — Шаг за шагом, — бормочет гриффиндорка, перекидывая ноги через скамью и отбрасывая лишние мысли из головы. Сейчас только Пэнси. Она уже приближается к выходу из Большого зала, когда рвущаяся вперед Джинни влетает в неё чуть ли не со всей скорости. Обе девушки инстинктивно хватаются друг за друга, удерживаясь от падения, и обмениваются ошарашенными взглядами. Сердце Гермионы вылетает из груди от испуга, а ладони крепко сжимают плечи подруги, потому что Грейнджер знает — отнимет их и Уизли сразу догадается, что с ней что-то не так. — Мерлин, Гермиона, прости! — рыжеволосая и сама выглядит напуганной, а застывшие за её спиной Гарри и Рон, которых до этого момента Гермиона не замечала, выглядят так, словно Джинни только что зарядила Грейнджер по лицу. Уизли первая отпускает подругу, а Гермиона торопится спрятать трясущиеся руки за спиной. Её волосы, должно быть, находятся в жутком беспорядке, но гриффиндорка опасается даже пробовать собрать их в некое подобие прически. Она даже не помнит, как собиралась — что ночь, что утро смешались в одно пятно. Помнит лишь, как рассветные лучи солнца проникли в комнату и в душе включилась вода. Она не знала, спал ли Малфой, но если спал, то не больше трех часов. Но она второй раз слушала, как капли бьются о стены и пол душевой кабины и прятала лицо в подушке. Пузырек с принесенным Пэнси зельем Сна без сновидений переливался на письменном столе, но Гермиона даже не взглянула в его сторону. — Все в порядке, я собиралась… — Грейнджер кивает на выход из Большого зала, но Джинни уже подхватывает её под руку и тащит обратно к гриффиндорскому столу. — Ты видела себя в зеркале? — ахает она, изучая лицо Гермионы. — Ощущение, что сейчас в обморок хлопнешься!

***

Это были самые длинные и изматывающие уроки за все семь лет обучения в Хогвартсе. Ни разу Грейнджер не было так нестерпимо сидеть в кабинете, дрожа от холода подземелий, и слушать невеселое бормотание профессора Снейпа, перемежающееся с едкими подколками в сторону студентов. Угол пергамента с конспектом (стоит поблагодарить привычку записывать каждое слово за преподавателем, ведь теперь гриффиндорка делает это на автомате) усыпан мелкими точками — Гермиона и не заметила, как постукивала пером по листу. Благо, Снейп тоже на это внимания не обратил, иначе потеря баллов за «лишний шум» гарантирована. Пэнси и Драко сидели за соседним рядом, заняв передние парты, отчего их опущенные затылки мельтешили перед глазами девушки все сорок с лишним минут. Ни Малфой, ни Паркинсон за эти сорок минут ни разу не обернулись. Ни одного взгляда… А вот свой от светловолосой макушки Гермиона оторвать не могла. Обернись. Её отчаяние практически смешило. Как можно быть такой идиоткой? Что бы там Драко на самом деле ни думал и какой бы уверенной Гермиона ни была в том, что его слова — не больше чем выброс злости, отсутствие желания беседовать с ней очевидно. Он не обернулся. Грейнджер не удивилась. Когда Снейп произнес заветные слова прощания, студенты чуть из-за парт не повываливались от счастья. Малфой первым вылетел из кабинета под недовольный взгляд профессора, который в этот момент стоял рядом и оказался задет развевающейся на ходу мантией слизеринца. Гермиона проследила за тем, как Пэнси осторожно складывает вещи в сумку и задалась вопросом, не является ли причина её медлительности той же, что и у Грейнджер, когда она утром вцепилась в плечи Джинни и не хотела разжимать пальцы? Теперь гриффиндорка видела профиль Паркинсон и выглядела та, мягко говоря, не очень. Наверняка как и сама Гермиона. Если бы вчера она явилась на ужин, то могла бы узнать присутствовала на нем Пэнси или нет, но Грейнджер, словно трусиха, пряталась в Башне старост. — Идите, я догоню. Гарри и Рон с сомнением косятся на неё, выражения их лиц немногим лучше утренних, и девушка задается вопросом, что конкретно с ней не так, раз она удостаивается таких взглядов. — Гермиона, что-то не так? Ты весь урок какая-то тихая… — неуверенно бормочет Рон, будто опасаясь, что своим вопросом выведет подругу из себя. Или доведет до слез. — Все в порядке? — Мерлин, Рон, не глупи, — старается звучать уверенно и в то же время не грубо, хотя сил объясняться еще и с друзьями нет. — Я догоню, — она многозначительно смотрит на него, словно намекая, что должна кое-куда заглянуть, и до рыжего наконец доходит. — А-а, — он активно кивает, подхватывает сумку и, пихнув Гарри плечом, двигается к выходу. — Я отдам мантию позже. Когда не будет лишних… — шепчет Поттер, взглядом обводя окружающих студентов. Гермиона соглашается, и он наконец уходит. Буквально через десять секунд после того, как нога Гарри переступает порог, следом за ним в коридор движется Паркинсон, и Грейнджер торопится поскорее затолкать вещи в сумку и догнать девушку до того, как их тандем вновь попадется на глаза кому-то из слизеринцев, способных сболтнуть об этом Малфою. — Пэнси! — Гермиона за руку оттаскивает её в противоположный от основного потока студентов конец коридора. И все же слизеринка выглядит лучше, чем Грейнджер предполагала. Искаженное гримасой боли лицо, представшее перед Гермионой вчера, сменила маска холодного равнодушия, но покрасневшие белки глаз и залегшие под ними тени не скрыты косметикой и оттого очень заметны. Волосы Паркинсон вновь сверкают, но что-то подсказывает, что это лишь способ заморочить окружающим голову. Этакий способ сказать, что она в порядке. Девушка дергает рукой, освобождаясь от хватки, и окидывает Гермиону таким взглядом, словно она — не более чем надоедливое насекомое. — Разве не ты кричала о сверхсекретности? Чего тогда утаскиваешь меня прямо из кабинета? — Это ведь была ты, верно? — гриффиндорка внимательно вглядывается в отсутствующее выражение на лице собеседницы, восхищаясь её умением подавлять эмоции после того, что произошло. Учитывая все обстоятельства, две истерики — меньшее, что могла сделать Пэнси. — О чем ты говоришь? — Ваше поместье, — Гермиона осекается, тут же пожалев об использовании слова «ваше». Во взгляде Паркинсон на мгновение проскальзывает боль, но и она, и Грейнджер учтиво игнорируют этот факт. — Ты сожгла его. Я права? Пэнси молчит около минуты, оценивающе взирая на Гермиону. А та не может отделаться от мысли, что весь семестр проходит крайней жёсткий тест на сообразительность. Тест, от которого зависят жизни. И то, как поведет себя Паркинсон — одна из его составляющих, ведь Гермионе нужна Пэнси, как бы ни было тяжело это признавать. Она предпочла бы работать самостоятельно. И вовсе не из чрезмерной самоуверенности, о которой постоянно талдычит Малфой. Грейнджер не может прекратить проводить параллели между погибшими Паркинсонами и собственными родителями. Она не хочет глядеть на Пэнси и видеть измученную тяжелой судьбой дочь. Видеть возможную будущую себя. В конце концов, она все еще не решила, стоит ли продолжать это затянувшееся расследование. Теперь, когда Малфой шарахается от неё и знать не желает, какой во всем этом смысл? Но настойчивый червячок сомнений нашептывает уговоры, убеждая продолжать. Гермиона пытается списать его появление на излишний перфекционизм и желание довести дело до конца, скрывая от себя же возможную искорку надежды. Наверное, она и правда идиотка, раз продолжает надеяться на что-то. — Как догадалась? — наконец заговаривает слизеринка. Натренированному на решение загадок мозгу было не так уж и сложно к этому прийти. Хотя Гермиона и начала сомневаться в своих умственных способностях, но не настолько же. — Внутри… Там были твои родители. Так сказано в Пророке, — на осторожные реплики Грейнджер Паркинсон кивает, давая молчаливое разрешение продолжать излагать свои рассуждения. — И если ты не хотела принимать предложенную Министерством причину их смерти, то решила… Ты решила сделать вид, будто они погибли в огне? — мысленно звучало убедительно. В голове Гермионы все еще не укладывалось логическое объяснение поступку слизеринки. — Все министерские — идиоты, — на вопросительный взгляд Грейнджер Пэнси отвечает нахмуренной гримасой. — Они сами не осознавали, что копают себе могилу, предлагая выставить смерть родителей несчастным случаем при аппарации. Никто бы никогда не поверил, что опытные маги не способны перемещаться. — И ты решила помочь им? — фыркает Гермиона. — Спасти? — За идиотку меня держишь? Я не могла позволить им выставить моих родителей непонятно кем. Представляешь газетные статьи? Предположения? — Паркинсон морщится, словно одни мысли причиняют ей боль. — Все газетенки стали бы размышлять над тем, а не были ли родители пьяны, отчего и пострадали? Или, возможно, они что-то натворили, и пытались сбежать, но вышла проблема с аппарацией? Их бы выставили глупцами, если не хуже. Они бы наговорили… — девушка прикрывает веки и втягивает носом воздух. — Мои родители не погибнут из-за чертовой аппарации. Я не могу позволить очернить их. Когда мы найдем виновного, я раскрою правду об их гибели. Гермиона проигнорировала ухнувшую в кровь дозу адреналина на словах «мы найдем», и с удивлением и ноткой неуместного восхищения задала мучавший её вопрос: — Но как ты забрала тела? — Грейнджер вдруг осознала, как странно использовать это слово говоря о еще недавно живых людях, особенно при их дочери. Тела. Это звучало так жутко, что стадо мурашек пробежало по спине. — Забрала? — презрительно скривившись, слизеринка фыркнула, но Гермионе показалось, что глаза её заблестели. Она тактично отвернулась, осматривая коридор позади. — Они их никуда и не уносили. Оставили в поместье, чтобы никто не увидел до тех пор, пока я не соглашусь на их идиотские условия. Гермиона поморщилась, представив эту картину: в том зале, где еще недавно собирались Пожиратели в элегантных нарядах, лежали два изувеченных тела хозяев поместья. Мерзко и неправильно. Гриффиндорка в очередной раз усомнилась в здравомыслии Министерства. И так же усомнилась в своем, поскольку внезапно поняла, что таким чудовищным способом Пэнси выиграла время — судачить о пожаре будут не так долго, как если бы все прошло по министерской версии. Она просто кивает, подавляя рвотные позывы. — Если это все, то я пойду. Следующий урок тоже совместный, так что нам лучше явиться в разное время. Вечером… — Сегодня я не могу, — выпалила Гермиона, прерывая планы Паркинсон. Вряд ли у неё останутся силы на обсуждение дальнейшего курса действий после путешествия домой. — Ладно. Тогда встретимся в другой день. Пэнси уже развернулась, чтобы уйти, когда в голову Грейнджер вдруг пришла новая мысль. Болезненная, которую девушка предпочла бы избегать любыми способами, но все же нуждающаяся в обсуждении и не терпящая отлагательств. Ей все еще нужно знать, как вести себя с… — Постой! Малфой… — Ах да… Прости, Грейнджер, но отец Тео и родители Драко… — слизеринка морщится, качая головой. — Я не могла не сказать ему. С этим Гермиона согласиться не может, хотя головой осознает, что следовало бы. И тем не менее благоразумно воздерживается от комментариев, кивнув в ответ. — Я хотела уточнить, что именно ты ему рассказала. Про мероприятие… — Нет, — торопливо вставляет Пэнси. — Конечно нет. Об этом я не говорила. Сказала только, что ты, возможно, помогаешь кому-то из Министерства расследовать дело и… помогаешь мне, — последнее уточнение явно далось девушке нелегко. — Про Розье-старшего и о том, что виноват кто-то из знакомых. Попросила держать родителей подальше от всего этого. Грейнджер продолжает кивать, словно болванчик, и чувствует себя полнейшей дурой. Это были правильные слова. Вернее, предпочтительнее было бы держать всех Малфоев подальше, но раз Пэнси решила обо всем рассказать, подобные объяснения действительно самые подходящие. В конце концов, Паркинсон тоже не знает, какие на самом деле мотивы преследует Гермиона. Да она и сама не до конца уверена… И все же предательский укол в сердце от осознания того факта, что представления Драко о Грейнджер кардинально изменились, причинило все ту же колющую боль, что преследовала девушку всю ночь. — Грейнджер, — окликнувшая её слизеринка уже отошла на доброе расстояние, намереваясь покинуть коридор как можно скорее, но вдруг замерла, обернувшись. Гермиона оторвалась от разглядывания ботинок и тоже уставилась на Паркинсон. — Малфой… Он бывает мудаком, — и, немного подумав, исправилась. — Нет, он всегда такой, но… Иногда Драко говорит вещи, в которые сам не верит, но зачем-то продолжает убеждать себя в их правдивости. В эту секунду Гермионе подумалось, что, быть может, в том коридоре помимо неё и трех слизеринцев присутствовала еще и Пэнси. Что она все слышала. Мысль показалась безумной, ведь Грейнджер не заметила её, а услышать последнюю брошенную Малфоем фразу с далекого расстояния было невозможно. И все же Паркинсон говорила так, словно знает обо всем. Возможно, Блейз или Тео рассказали ей. Возможно, Гермионе стоит стереть им всем память… Гермиона подумала, что Пэнси наверняка не понимает всей сложности ситуации. То, что Малфой сказал… Ужас заключался не в смысле этих слов, хотя он и был оскорбителен для любого волшебника, а в том, что Драко не называл её так. Он давно прекратил использовать подобные слова и то, что сделал это вновь, в полной мере отражало его теперешнее отношение к Гермионе. Если не отвращение, то злость. Такая, которую прежде девушка на себе не ощущала. — Зачем ты говоришь мне это? — с сомнением спрашивает гриффиндорка. Пэнси пожимает плечами. — Потому что он выглядел очень злым, когда уходил. И я предположила, что пошел он к тебе, — и, не успела Гермиона и слово вставить, Паркинсон продолжила. — Мы со всем разберемся, Грейнджер. Найдем виновного. Девушка все еще пытается сделать глубокий вдох после внезапно навалившейся дополнительной порции информации для размышлений, — например, о чем конкретно догадывается Пэнси, раз безошибочно определила, что Малфой отправился именно на поиски Гермионы, — когда глаза Паркинсон снова засияли. И в этот раз в них не было слез. В этот раз Грейнджер без раздумий определила сверкнувшую в них эмоцию. Месть.

***

Гостиная Слизерина радовала отсутствием буйных красок — Малфой, хоть и привык к Башне старост, устал лицезреть расставленные Грейнджер цветные книги по их совместной территории. В довершение ко всему украшал этот потрясающий интерьер ранее белый ковер, измененный ею же на узорчатый. Он едва не выколол себе глаза, увидев это, а теперь, когда и наличие Гермионы вызывало массу противоречивых эмоций, и подавно отказывался глядеть вокруг, находясь в Башне. — Неужели в вашу параллельную вселенную вмешалась реальность? — усмешка на лице Тео не исчезает даже после предостерегающего взгляда Блейза. Драко закинул ноги на диван, голову откинув на подлокотник, и собрался уж было прикрыть глаза и вздремнуть немного после проклятой бессонной ночи, когда любопытный нос Тео вновь оказался обращен в его сторону. — О чем ты? Раз уж они решили прогулять оставшиеся занятия, Малфой предпочел бы потратить их с пользой. А в данном случае наибольшую пользу принесут не меньше пяти часов сна — потрескивающее пламя в гостиной и тихий шорох пергамента от одинокого студента, сидящего в противоположном конце комнаты, напоминал об уютных моментах в гостиной старост и, как бы Драко ни ненавидел этот факт, успокаивал (конечно, если не вспоминать про книги, чертов ковер и гриффиндорку). Забини ткнул Тео в бок, но тот все равно продолжил: — О вас с Грейнджер. Драко заметил, как Блейз одними губами прошептал короткое «блять», и был полностью с ним согласен. Она была последним, что Драко хотел обсуждать. Не сейчас. Никогда. Малфой отказывался предполагать, сколько девчонка скрывала, как и отказывался думать о том, что вообще не должен злиться из-за её секретов. Но он оправдывал себя тем, что эти её секреты напрямую касаются его семьи. Он все думал, какие действия Грейнджер были продиктованы желанием выведать хоть толику информации, и рассчитывала ли она, как и, по словам Пэнси, все в Министерстве, растянуть расследование дела до того момента, когда из бывших Пожирателей не останется ровным счетом никого. Но тогда он не понимает, на кой черт девушка впутала во все Пэнси и рассказала ей об истинной причине пропажи родителей. Зачем она вообще… — Какое отношение Грейнджер имеет ко мне? — в голосе Драко слышатся стальные нотки. «Я не вожусь с грязнокровками». Взгляд против воли соскользнул с лица друга и устремился куда-то в бок. Об этом он тоже не собирается размышлять. — Мы же не слепые, — из голоса Тео пропал любой намек на веселье, и впервые в жизни Малфой расстроился из-за этого. — Что между вами происходит? Драко фыркает, усиленно отгоняя воспоминания о вчерашнем дне из головы. Он вымотан и не представляет, что делать с родителями, и уж тем более не готов думать о девчонке, которая вот уже несколько месяцев оказалась более чем осведомлена обо всей ситуации. И еще сильнее не хочет делиться своими мыслями с кем-то другим. Хотя рано или поздно ему придется вернуться к этой теме, а все из-за Нотта-старшего. — С чего ты взял, что что-то происходит? Малфою не нравится то, как переглядываются друзья, и в своем предчувствии он оказывается прав. — Ты должен держать свои обещания, Драко. Если говоришь, что догонишь, мы этого и ожидаем, — в диалог вступает Блейз и, видит Мерлин, у Драко тут же возникает желание запустить что-нибудь ему в лицо. — Чего? — скривившись, переспрашивает он. — Но ты не догнал, и мы вышли проверить сами, — продолжает Тео, словно и не замечая раздраженного и недоумевающего взгляда друга. И тут до Малфоя доходит. Чертов квиддич. Чертова тренировка. Как долго они с Грейнджер стояли на свежем воздухе, прежде чем скрылись в гриффиндорской раздевалке? Драко не знает. Просто не помнит. Тогда он потерял счет времени и уж подавно не сможет проанализировать минувшую ситуацию сейчас. Впрочем, это и неважно — эти двое все равно успели заметить их. — Ничего серьезного. Просто развлечение. — И как давно ты считаешь девушек развлечением? — усмехается Блейз, откидываясь на спинку дивана и, очевидно, решая не препятствовать допросу Нотта, а поддержать его. Вот оно, предательство. — С этого года, — Драко недовольно ворчит, ерзая на диване и стараясь устроиться поудобнее. Еще немного, и он начнет умолять их прекратить этот разговор. — И со сколькими девушками ты еще так просто развлекаешься? Малфой стреляет убийственным взглядом в Забини, упрямо продолжая молчать, потому что они трое знают, что больше ни одной девушки в этом году у него не было. Даже в тот период, когда он спал с Паркинсон, их отношения были отношениями. Может, не столь серьезными и официальными, как желали их родители, но он определенно не развлекался. И друзья знают об этом. И это тоже бесит. Потому что они с Грейнджер — не то же самое, что они с Пэнси. Они отличаются, и тем не менее… Назвать всё развлечением кажется извращенной шуткой. Но Малфой скорее воткнет нож себе в язык, чем назовет произошедшее «отношениями». — Я собираюсь спать, поэтому хорош задавать тупые вопросы и отъебитесь. Драко отворачивается под негромкий шепот негодования Блейза и Тео, и вглядывается в спинку дивана, внезапно потеряв малейшее желание закрывать глаза и засыпать. — Просто для сведения, Драко, то, что ты сказал вчера, было грубо. Святой Блейз Забини. А то он, блять, не знает! А то не думал об этом всю сраную ночь! А то не пытался убедить себя, что ему насрать и на собственную грубость, и тем более на чувства Грейнджер по этому поводу. Но Малфой не мог ни перестать злиться, ни отпустить ситуацию. А потому предпочел сделать то, что хорошо умел — проигнорировать: Грейнджер, которую снова хотелось задушить, и вместе с этим встряхнуть и заставить объясниться, рассказать, какого хера значат слова Пэнси о том, что гриффиндорка, возможно, помогает кому-то из Министерства. Но это не изменит того факта, что девчонка лгала и скрывала буквально жизненно важную информацию. Как и не изменит того, что Драко сам не позволил ей вчера и слова вставить. Куда бы он ни глядел, всё представлялось неправильным: люди, ситуация в целом. Драко чувствует себя запертым в клетке, и куда бы ни сделал шаг, куда бы не попытался сбежать — всё кажется враждебным. Малфой ненавидит Грейнджер. Он ненавидит себя.

***

Маленький стеклянный пузырек холодом опаляет кожу, хотя Гермиона более чем уверена, что за то время, что топчется на одном месте, успела согреть его в ладонях. Должно быть, дело в кусачем осеннем ветре, убеждала она себя, плотнее кутаясь в кардиган. Перевалило за девять. Фонари зажглись около часа назад — девушка стоит здесь достаточно долго, чтобы заметить это — и из окон домов льется мягкий свет. Но взгляд карих глаз направлен в сторону определенного дома. Форточка в гостиной почему-то открыта, и Гермиона отлично слышит шум телевизора в гостиной. А еще голос отца и смех матери. Она не может разобрать ни слова из того, что он рассказывает, но это наверняка одна из тех забавных историй, которыми родители делились с ней после рабочего дня. На шестом курсе члены Клуба Слизней не оценили отцовские байки. Гермиона периодически посматривает на наручные часы. До прихода мистера Уизли и целителей около получаса, так что ей стоило бы поторопиться. Только сковывающий все тело узел в животе мешает сдвинуться с места. Грейнджер начинает казаться, что её стошнит, если не сейчас, так через несколько минут. Ключи со звоном ударяются о брелок эйфелевой башни. Девушка приобрела его во время путешествия во Францию перед вторым курсом. Даже в том возрасте Гермиона посчитала такой сувенир крайне заурядным, но мама все равно купила его. Сейчас ей кажется, что это лучший в мире сувенир. На шее висит подарок Гарри, и гриффиндорку греет мысль о том, что друзья рядом, хоть и не в прямом смысле этого слова. Грейнджер с минуту изучает ключи в руках и наконец вставляет их в замочную скважину. Откровенно говоря, в них нет необходимости — палочка покоится в левом кармане джинсов, готовая к использованию. Но есть что-то пугающее в том, чтобы взламывать собственный дом. Не сам факт вскрытия замка на двери, а ощущения при этом. Гермиона не хочет чувствовать себя чужой. В доме и так не осталось ровным счетом никаких напоминаний о ней — даже спальня, скорее всего, превратилась в кабинет родителей, — и звенящий ключ с брелком является чуть ли не единственным связующим звеном со старой жизнью. Замок щелкает, и девушка накидывает на голову мантию Гарри. Она опасалась использовать парадную дверь, поэтому предпочла войти через черный ход — на случай, если кто-то из соседей выглянет в окно и заметит странного вида девушку, топчущуюся на пороге чужого дома. Не в первый раз находясь под мантией-невидимкой, Гермиона все равно боится оказаться обнаруженной. Какая-то часть напротив желает, чтобы волшебная ткань внезапно вышла из строя. Она хочет, чтобы родители увидели её. Но с мантией было все в порядке, и здравый смысл подсказывал, что это к лучшему. Вдруг из ведущей в гостиную арки прекратил литься свет — Грейнджер подпрыгнула от неожиданности, когда вокруг все потемнело (на кухне, куда она вошла, свет изначально не горел) и она оказалась во мраке. Но глаза быстро привыкли к обстановке, и девушка пошла на шум телевизора. Сердце трепыхается в груди, словно раненая птица, но Гермиона даже не морщится от боли, когда замирает в пяти шагах от дивана, где расположились родители. В груди сильно щемит. На экране начинается заставка какого-то фильма, но девушка не обращает внимание ни на него, ни на внутренний голос, напоминающий о времени. Они сидят с бокалами вина в руках, о чем-то весело спорят, и хотя гриффиндорка не видит их лиц, знает, что на очередное шутливое замечание отца мама закатывает глаза. На её же глаза навернулись слезы. На столике перед диваном горят свечи. Вот почему свет внезапно потух — у родителей романтический вечер. Годовщина. Как она могла забыть? Сердце заколотилось еще быстрее, и Гермиона услышала тихий всхлип. Она оборачивается в поисках источника звука, но внезапно осознает, что сама плачет. Слезы катятся по щекам, одна рука сжимает пузырек с зельем, а вторая придерживает мантию, так что у неё нет возможности стереть их. Грейнджер позволяет соленым каплям катиться по щекам. И хотя зрение затуманивается, служа преградой для выполнения миссии, девушка рада тому, что силуэты родителей смазались. Она хочет сидеть рядом с ними. Держать в руках бокал, пусть и с соком, потому что мама все еще считает Гермиону слишком юной для алкоголя. Хотя, откуда ей, Гермионе, знать, что думала бы о ней мама сейчас? В конце концов, ей уже двадцать. Как, должно быть, отвратительно будут чувствовать себя родители, когда память вернется, и они осознают, сколько упустили. Если она вернется. К счастью, болтовня какого-то мужчины на экране заглушает судорожный вздох гриффиндорки. Она трижды приказывает себе собраться, но взгляд, словно зачарованный, отказывается отрываться от двух фигур на диване. Гермиона никогда не считала себя глупой. Ей удавалось освоить заклинания, которые обычно изучали волшебники в разы старше, но заклятие забвения не было тем, чем девушка могла овладеть, опираясь лишь на текст из учебников. Удалить одно воспоминание не должно быть сложно. Возможно, даже изменить его не такая уж и проблема. Но это одно воспоминание, которое со временем можно восстановить. Но вычеркнуть себя из жизни человека, полностью стереть столько лет и исказить остальные… Человека, к тому же не владеющего магией… Гермиона не может заставить себя поднять глаза на рамки с фотографиями. У неё, возможно, останется около десяти минут, но она не станет подниматься на второй этаж. Она не выдержит смотреть на то, что осталось после её ухода. Ничего. В горле встал предательский ком. Почему же она не может просто произнести еще одно слово и вернуть все на круги своя? Это ведь волшебство, так почему… Грейнджер делает шаг к дивану, сама того не осознавая. Подбородок дрожит от сдерживаемых слез, но девушка не может позволить им пролиться. Не сейчас. Все-таки она здесь не просто так. Зубы впиваются в деревянную пломбу, закупорившую пузырек, и Гермиона с едва слышным звуком открывает его. Она зачем-то приникает к полу, обойдя диван, и упорно продолжает глядеть исключительно на два бокала с вином,секунду назад поставленных на столик. Она не поднимет глаз на родителей, пока не выполнит свою миссию. Теперь, когда внимание полностью направленно на поставленную задачу, гриффиндорке приходится приложить куда больше усилий, чтобы справиться с волнением. Руки дрожат, когда она перекладывает пузырек в ладонь, которой придерживает края мантии, а освободившейся тянется за палочкой. Губы неслышно бормочут несколько слов, и из края древка, высунутого из-под полы мантии, вырывается заклинание. Цветок, стоящий на окне, летит на пол, и глиняный горшок с шумом разлетается на куски. Гермиона мысленно извиняется перед отцом — кажется, это было его любимое растение. Но план действует, и родители вздрагивают, обернувшись на звук. Грейнджер пользуется их замешательством и высовывает руку из мантии, в равном количестве разлив зелье по бокалам. Целители сказали, что, даже если она не сможет визуально разделить жидкость на два напитка, ничего страшного не произойдет — эликсир более чем сильный, и подействует в любом случае. Они также заверили, что он столь же безопасен, сколько действенен. — Оставь, — гриффиндорка отшатывается от столика, едва не завалившись назад, когда голос мамы звучит так близко. Женщина ласково касается руки мужа, останавливая его — очевидно, отец порывался прибрать беспорядок. К счастью, он прислушивается к словам жены и усаживается обратно на диван, а Гермиона мысленно благодарит Мерлина за то, что не испортила родителям праздник. Пусть на нем ей и нет места. Грейнджер замирает сбоку от дивана, слушая шум крови в ушах и наблюдая за тем, как родители пьют вино. Зелье подействует через несколько минут, но девушка не следит за временем — просто знает, что его недостаточно, чтобы вдоволь насмотреться на счастливую пару. Она практически кидается трясти их за плечи, когда мама, опустив голову на плечо отца, смыкает веки, а его голова откидывается на спинку дивана. Гермиона хочет броситься в теплые объятия пусть и спящих родителей, рассказать им обо всем, что творится в Хогвартсе, посоветоваться с мамой о Малфое, потому что, черт побери, она никогда не секретничала с ней о парнях, и пусть Драко Малфой скорее нахальный идиот, чем парень, Гермиона все равно хочет это сделать. На самом деле, сейчас ей нужен их совет куда больше, чем Грейнджер позволяет себе думать. Она просто не может… Девушка просит их жить. Знание того, что родители в безопасности, не ограждает от навязчивых воспоминаний о заплаканной слизеринке, бьющейся в истерике и продолжающей повторять одно и то же. Гермиона не такая сильная. Гермиона не Пэнси Паркинсон. Она не выдержит, если с мамой и папой что-то произойдет. Руки уже тянутся скинуть мантию-невидимку, но свет от телевизора освещает промелькнувшие за окном силуэты и девушка понимает — пора. Ей нужно уйти сейчас, дабы избежать сочувственных взглядов мистера Уизли и целителей, хотя что-то ей подсказывает, такой исход маловероятен. Они все равно станут смотреть на неё, как на сломленного ребенка. Гермиона и так чувствует себя несчастной, и если об этом догадается кто-то еще, она, вероятно, разрыдается на месте. Поэтому гриффиндорка отшатывается от дивана, едва не впечатывается в лампу, и сворачивает к выходу из комнаты. Замирает лишь на мгновение. Возле её сегодняшней жертвы. Одно движение руки, и сломанные листья какого-то фиолетового цветка приобретают здоровый вид. Вероятно, даже более здоровый, чем выглядели изначально, но Гермиона не может позволить себе уйти вот так. Оставив лишь разрушение. Снова. Горшок и рассыпанная земля усеивают пол, поэтому девушке приходится постараться, чтобы не оставить после себя следов. Входная дверь захлопывается все с тем же тихим щелчком, заглушенным шумом телевизора, и Грейнджер, низко опустив голову, легким кивком указывает на путь для уже знакомых целителей.