Укройся в моих объятиях

Гермиона изменилась. Война этому поспособствовала. Грейнджер думает об этом, сидя в библиотеке и стараясь не выглядывать из своего укрытия на Малфоя. Она все равно делает это, и мысли сосредотачиваются вокруг белокурого парня. Девушка в третий раз наколдовывает стакан с водой и залпом, пока мадам Пинс не засекла, осушает его. В пятый раз глубоко вздыхает, чем заслуживает косые взгляды от рядом сидящих и занимающихся ребят, и пристыженно опускает голову, но через десять секунд поднимает её вновь, чтобы выглянуть на стол в противоположном краю библиотеки. Война. До неё Гермионе было так просто ненавидеть слизеринцев: они задиры, а такие, как она — магглорожденные, — страдали от детишек аристократов больше всего; Гарри и Рон ненавидели их — ненавидели Малфоя, — и Грейнджер поддерживала друзей в этом без особого труда. У них были на то причины. У неё они были. Они есть и сейчас. Вспоминая о тех временах, кажется, что чувство неприязни к серебристо-зеленым в её крови с рождения. Как иронично, опять замешана кровь. Так что изменилось? Почему же так сложно дышать, словно в глотку натолкали камней, когда смотрит на его отстраненное лицо, — Драко читает какой-то учебник, но Гермиона более чем уверена, что он не разбирает ни слова из написанного, потому что и сама страдает от этого, — отсутствие реакции на шутки друзей. А Грейнджер видит — они шутят, потому что мадам Пинс уже во второй раз делает замечание Нотту, и третий, вероятно, станет фатальным. Поскорее бы этот третий. Тогда их прогонят из библиотеки и она, возможно, сможет закончить с домашней работой. Девушка не хочет смотреть на него. Ей нужно прекратить, ведь рано или поздно Малфой точно заметит, хоть она и имеет возможность пересесть на свободный стул за своим столом и полностью скрыться за книжной полкой. Вместо этого она выбрала место, слегка выглянув из-за которого может видеть компанию слизеринцев. Почему же это случилось с ней? Почему с ней случился Драко Малфой? Лишившись столь привычной враждебности, Гермиона перестала понимать, как следует вести себя с ним. Она столько лет ненавидела его, действовала по одному и тому же сценарию, видя слизеринца — они просто ругались и обливали друг друга грязью. А сейчас этот сценарий стал непригоден, и Грейнджер чувствует себя как никогда потерянной, ведь раньше ей не доводилось ссориться с Малфоем. Они ведь были просто врагами. Её пугает то, как невыносимо болит сердце от одного взгляда на него. Пугает то беспокойство, что засело внутри. Беспокойство за этого парня. Она смотрит на него дольше обычного и, наверное, кто-то скоро начнет коситься на застывшую Гермиону, никогда прежде не сидящую без движения в библиотеке. Она прожигает взглядом его затылок. Малфой не поднимает головы. Он смотрит на рисунок какого-то стебля уже около десяти минут. За эти десять минут Драко больше двадцати раз прочитал его название и все равно не запомнил. На фоне белым шумом звучат голоса Блейза и Тео, кажется, они обращались к нему, но, не добившись результатов, наконец оставили попытки. Малфой стучит пером по пустому пергаменту. В голове совершенно нет места для травологии, а задание нужно сдать уже завтра. Вторник прошел в тумане полной отрешенности — Драко едва ли мог вспомнить, чем занимался весь вчерашний день после разговора с друзьями. И был рад этому. Думать о том, сколько времени Забини и Нотт были осведомлены о Грейнджер — значило думать и о самой девчонке, а Малфой наотрез отказывался пускать в разум хоть малейшие воспоминания о ней. Но сделать это оказалась куда сложнее. Она не должна больше ничего значить (она ведь и раньше ничего не значила?). Должна быть ничем, пустым местом. Должна быть не более чем назойливый комар, пролетевший над ухом. Он должен был сделать её незначительной. Но… Драко возненавидел прошедшую ночь — единственное, что более-менее оставило след в памяти. Стоило остаться в гостиной Слизерина и не возвращаться в Башню, но Малфой слишком привык спать в комфорте и не намеревался менять мягкую кровать на жёсткий диван. Он надеялся выспаться хотя бы этой ночью. Как же дьявольски он ошибся. Грейнджер. Чертова Грейнджер, от мыслей о которой сводило живот от ярости и чего-то еще — чего-то тревожного, заставляющего сердце биться в десятки раз быстрее, но Малфой отказывался искать название этому ощущению. Он не станет обращать на него внимания. И действительно не стал бы, если бы разум просто подыграл ему. Драко не стоило засыпать той ночью. Только не тогда, когда преследовавшие весь день мысли о гриффиндорке могут спокойно проникнуть в расслабленное сознание. Драко из сна был прижат к стене какой-то маленькой комнатки. Грейнджер навалилась сверху, но, судя по тому, как крепко его руки стискивали девчонку, они стояли так тесно по большей части из-за него. И его губ, нагло исследовавших её скулы и подбородок. Малфой наблюдал за всем со стороны. Не в состоянии что-либо сказать и уж тем более сделать, он вынужден был смотреть на то, как ладони того Драко очерчивают выгнутую спину девушки. Он может поклясться, что слышал блядский грейнджеровский стон, и его собственный мозг поплыл от этого звука. Мрак комнаты поглощал их силуэты, и настоящий Малфой был более чем уверен, что может сделать всего шаг назад — в темноту, — и картинка исчезнет. Он стоял точно вкопанный, не дыша, вслушиваясь в бессвязные бормотания гриффиндорки, высматривая ухмылку на своем и вроде бы чужом лице. Он ненавидел то, что органы словно связали узлом, а в животе появилась тяжесть. И ровно так же ненавидел то, что сон внезапно прервался. Но больше всего он злился на себя. На внезапно нахлынувшее разочарование и отчаянное желание уснуть снова. На попытки сделать это и на то, что ни одна из них не увенчалась успехом. Сейчас, в этой чертовой библиотеке, после чертовых двух часов сна, он чувствовал тяжесть в голове и все не мог понять: настолько устал или виной всему притаившаяся неподалеку девчонка? Драко знал, что она будет здесь, но Блейз и Тео слишком уж настаивали на занятиях именно в библиотеке (о причинах их внезапной тяги к знаниям он тоже размышлять не стал), и вот уже около двадцати минут игнорирует направленный на него взгляд. Естественно, он не может знать, что у Гермионы выдалась не менее тяжелая ночка. Для того, чтобы заметить неестественную бледность её кожи, на фоне которой отчетливо выделяются тени под глазами и искусанные губы, нужно как минимум взглянуть в её сторону. Ей следовало выпить зелье Сна без сновидений, особенно зная о способности своих глаз воспаляться после слез, но едва ли Грейнджер задумывалась об этом, когда, сидя на полу и уткнувшись носом в матрас кровати, рыдала час напролет. Сжатые в ладони ключи впивались в кожу, оставляя следы, а Живоглот жалобно мяукал — редкость для этого вредного кота. Но девушка нашла силы только на взмах палочки, следом за которым все звуки приглушились — она не могла позволить Малфою услышать её истеричные всхлипывания. Потому что он не пришел бы, и это точно убило бы её. — Прости! — Джинни так внезапно загораживает обзор, что Гермиона подпрыгивает на месте, словно застуканная за чем-то постыдным. — Прости, что опоздала. Уизли кидает сумку на стол, кивает Гермионе на соседнее место, дабы та подвинулась (ей приходится сжать губы, чтобы не возразить), а сама занимает её стул. За прошедшие двадцать минут гриффиндорка привыкла поглядывать на Малфоя, а теперь, лишившись удобной позиции для шпионажа, стало еще более тревожно. Словно Драко может испариться, если Гермиона прекратит смотреть на него хотя бы на минуту. — Как все прошло? Что сказали целители? — У отца дела идут куда лучше, — произносит Грейнджер будничным тоном, хотя внутри в мгновение разгорается новый очаг беспокойства. — Вероятно, это из-за масштаба повреждений — целители говорят, что у мамы больше связанных со мной воспоминаний, а потому и восстановить их сложнее, — девушка пожимает плечами, опуская глаза на исчерканный заметками пергамент. Она не уверена, как относиться к этой информации — ей всегда казалось, что у родителей равное количество воспоминаний. — Но результаты есть. И все же они решили продлить курс еще на несколько недель. Джинни ободряюще сжимает Гермионину ладонь, сжатую в кулак, и на долю секунды Грейнджер действительно становится легче дышать. — Я ведь так и не спросила… Мальчики, после того, что произошло позавчера, они… — поспешно спрашивает она — говорить о родителях совсем не хочется. Глаза все еще опухшие и болят после пролитых ночью слез. К тому же ей действительно стыдно, ведь так и не удосужилась поинтересоваться об их реакции раньше. Хоть сейчас они и ведут себя вполне привычным образом. Джинни кривится, явно вспоминая что-то малоприятное, но тут же улыбается — Гермиона не успевает разобраться, то ли ситуация была пустяковая, то ли подруга попросту не хочет расстраивать её тем, что натворили Гарри и Рон. — Ворчали первую половину дня. Но потом ты пропустила обед и ужин, и они все порывались отправиться в Башню старост. Видели ведь, вчера уже успокоились. Но вот после того, как сегодня ты снова пропустила завтрак… В общем, обедать точно идем вместе — я больше не выдержу их болтовни в стиле «если Малфой снова расстроил её…». Гермиона устало улыбается, представляя эту картину, и на душе теплеет. Все же они взрослые люди и не станут обижаться только из-за того, что ей потребовалось переговорить со слизеринцем один на один. Они все — все трое, — взрослые люди. — Спасибо, что удержала их. Несмотря на отсутствие сил и предательское желание разрыдаться, Грейнджер улыбается. Искренне улыбается, получая в ответ не менее яркую улыбку Джинни. — И даже не думай планировать что-то на следующие выходные! — Уизли машет указательным пальцем перед носом Гермионы и выглядит веселой ровно до того момента, пока лицо Грейнджер не хмурится от немого вопроса. — Ты забыла?! Несколько долгих секунд гриффиндорка соображает, активно вспоминая, что могла упустить. Кажется, путешествие в Нору не планировалось, да и ребята ничего не говорили про Хогсмид (да и зачем о нем договариваться, они ведь и так ходят туда каждые выходные?), а больше и не о чем помнить, как кажется Гермионе. — Квиддич, Гермиона Грейнджер, квиддич! — восклицает Джинни, а губы Грейнджер вытягиваются в удивленное «о». — Я не забыла, просто… Подумала, ты не об этом. Обещаю прийти на матч! Уизли смотрит со скептицизмом, но в глазах уже сверкает привычное веселье. Вряд ли матч будет таким уж занимательным — теперь ей придется беспокоиться, чтобы Малфой, пребывающий в еще более паршивом настроении, чем обычно, не вознамерился выместить злость на Гарри и Роне, а те в свою очередь не попытались отомстить ему за Гермиону. Мерлин, за что же ей эти мальчики? Перед глазами совсем некстати рисуется картинка трех надутых парней, отказывающихся друг с другом разговаривать, и Гермиона думает об их детском поведении. Губы невольно изгибаются в улыбке. Гермиона рада, что у неё есть друзья. И пусть о многом приходится умалчивать, она невероятно счастлива, что они просто есть. Потому что без теплой ладони рыжеволосой девушки, сжимающей её руку, Грейнджер, вероятно, сошла бы с ума. С её языка уже готовы сорваться опрометчивые слова признания, когда Уизли внезапно выдает: — Он не смотрит. Гермиона застывает на месте. Она не заметила, как начала ерзать на стуле, желая заглянуть за книжную полку, загородившую весь обзор, но это определенно не скрылось от внимания Джинни. И сейчас её пронзительные глаза изучают растерянное выражение на лице Грейнджер, улыбка сменилась легкой нахмуренностью, и вдруг это кажется Гермионе такой нормальной реакцией, вполне ожидаемой, что она шумно выдыхает — хоть что-то остается неизменным. — Он сказал что?! — спустя пять минут рассказа Джинни повышает голос, и Гермиона торопливо хватает её за предплечья, утаскивая подскочившую с места подругу обратно на стул. И это Грейнджер поведала только о первой половине позавчерашнего разговора, упуская финальную реплику Малфоя, дабы Уизли не решила прикончить его прямо сейчас. Бурная реакция подруги вопреки здравому смыслу находит отклик в виде еле слышного смеха. Гермиона начинает подозревать, что спятила, когда не может остановить хихиканье, даже когда Джинни усаживается обратно и удивленно взирает на неё. Пусть девушка возмущается. Пусть говорит, какой Драко придурок, потому что он и правда им является. Пусть кричит хоть на всю библиотеку, Гермионе плевать! Она рада, что не видит сочувствующего взгляда, и это помогает ей делать глубокие вдохи. — Но почему? — теперь Джинни шепчет. Ах, да, Грейнджер ведь не поведала о причине их ссоры. Впрочем, не то чтобы она может это сделать. Гриффиндорка неопределенно ведет плечом, избегая взгляда Джинни, и та возмущенно фыркает, откидываясь на спинку стула. И пусть лицо её выражает крайнюю степень недовольства, и головой рыжеволосая понимает, что Гермиона просто не желает делиться этой частью истории, Грейнджер знает, что подруга не станет вытаскивать информацию насильно. Девушка снова глубоко вздыхает. Ком в горле никуда не исчез.

***

Она замечает его спустя секунду. Закатное солнце заливает коридоры Хогвартса, в его лучах волосы Малфоя кажутся не платиновыми, а желтыми. Гермиона едва не падает, когда, свернув с лестницы в коридор, натыкается на него взглядом. Пальцы внезапно деревенеют, и свитки пергаментов практически валятся на пол — Грейнджер машинально делает несколько быстрых шагов вперед, подхватывая их еще до того, как пергаменты выбьются из общей кучи. Стук каблуков туфель эхом разносится по пустому коридору и Драко, с остервенением копающийся в сумке, моментально замечает её присутствие. Все происходит за считанные секунды. Сердце Гермионы еще не успокоилось после бега, чтобы начать колотиться уже из-за Малфоя. Она тормозит в добрых двадцати метрах от него. И за эти секунды гриффиндорка не успевает разглядеть выражение его лица. Тело движется быстрее, чем мозг анализирует происходящее — на уровне инстинктов. Гермиона плечом влетает в дверь слева, отчего та распахивается и пропускает запыхавшуюся, с округлившимися от страха глазами девушку внутрь. К счастью, в такое время в коридорах практически не бывает народу, и женский туалет пустует. Она закрывает глаза, но все равно видит перед собой силуэт слизеринца, словно его образ выжжен на внутренней стороне век. Спина прижимается к двери, будто Драко может решить вломиться к ней, а руки так стискивают свитки, что пергамент наверняка измялся в некоторых местах. Гермиона ошиблась. Ошиблась, предположив, что вечером после скандала ретировалась из гостиной лишь из-за того, что не могла придумать достойное объяснение — она давно осознала, что хочет рассказать ему всё. Гермиона ушла тогда, потому что не была уверена, что сможет взглянуть на Малфоя. В тот день Грейнджер так долго ждала его, но на самом деле боялась, что если он и правда придет поговорить? Она не могла… Нет, Гермиона достаточно разумная, чтобы понимать, насколько Малфой несдержанный идиот. Она не испытывает злости за его слова, просто не знает, что после них делать. Он ведь сказал это, а она услышала. И из памяти не сотрешь малфоевский голос, произносящий то, что Гермиона теперь отчаянно пытается забыть. Он так легко произнес это, и Грейнджер не знает, что пугает её больше: сам факт того, что слова так просто соскочили с его языка, или то, что ей будет намного сложнее забыть их. Она совершенно не ожидала подобного и чувствовалось всё как удар со спины — боль была бы точно такой же, даже если бы ударили спереди, но это неожиданно и оттого тяжело. Девушка опускается на пол. Ей все еще необходимо отдышаться и Грейнджер концентрируется исключительно на дыхании. Шаг за шагом. Руки медленно складывают листы в сумку. Гермиона зачем-то считает каждый пергамент. Её взгляд отрывается от созерцания неба за окном лишь когда то совсем темнеет. Сколько прошло времени? Тридцать минут, час? Гриффиндорка убеждает себя, что это не имеет значения — главное, что она справилась с волнением. По крайней мере, руки больше не дрожат и сердце бьется более-менее равномерно. Только тело совсем окоченело, но это ничего. Грейнджер опирается на дверь позади и поднимается на ноги. Ей придется обойти школу. К счастью, на этот раз о дежурстве она не забыла. Малфой не придет. Девушка осознает это с самого начала, а потому, когда выходит в коридор пятого этажа и не замечает поблизости Драко, даже не удивляется. Нет нужды идти к тайному ходу — она не видит смысла и не желает его искать. Будет проще, если им не придется обследовать каждый сантиметр школы вместе — Гермиона не знает, как вынесет находиться в шаге от Малфоя и делать вид, что они не знакомы. Эта тишина убьет её. Поэтому, несмотря на опасения разгуливать в одиночку в позднее время, Грейнджер перво-наперво спускается в подземелья — палочка наизготовку, хотя максимум, что может произойти — кошка Филча нападет на неё. Но Гермиона предпочитает не ослаблять бдительность. Сейчас опасность мерещится на каждом шагу, и девушка осознанно идет на поводу у паранойи. И все же лучше так, чем… Она сглатывает, поежившись, когда сходит с последней ступеньки и оказывается в холоде подземелий. Всего-то нужно обойти несколько коридоров. Она не станет заглядывать в каждый угол — здесь запросто можно потеряться, а без Малфоя она вряд ли скоро найдет путь обратно. Гермиона сосредотачивается на звуке своих шагов и считает удары каблуков туфель от одной двери к другой. В голове звучит какая-то мелодия, но гриффиндорка не может вспомнить названия, и все же пытается мысленно подпевать. Наверное, ей стоит все же обратиться к мадам Помфри за успокоительным. Девушка резко дергается, когда пламя подсвечника начинает трепыхаться. Но это всего лишь из-за её быстрых шагов, так что Гермиона уговаривает себя сделать глубокий вдох. Это ведь просто подземелье! Она бывает здесь каждую неделю на зельеварении и никакие маньяки-убийцы поблизости точно не шатаются. И все же как в месте, где ходят и учатся дети, может быть так мрачно?! Грейнджер практически переключается на возмущения, ведь слизеринцам приходится буквально жить в таком месте, как вдруг осознает, что совершенно не испытывала подобного страха, когда обходила эти же коридоры с Малфоем. С того момента, казалось, прошла вечность. Гермиона чувствует себя ребенком, когда одной рукой приобнимает себя за талию, а другой направляет свет от люмоса в один из коридоров. В носу начинает пощипывать и девушка приказывает перестать себя жалеть. Но ей холодно, страшно, а еще тоскливо. Она хочет позвать этого кретина Малфоя, наорать на него, потому что как он может злиться, когда она всего лишь хотела помочь? Чтобы эхо разнесло её крик по всему подземелью, и пусть здесь соберутся хоть все слизеринцы и преподаватели, она не прекратит высказывать ему. Потому что он не может приказывать ей не прикасаться к нему, когда сам так жарко обнимал и целовал, когда прижимал к себе и исследовал руками её тело, когда, черт побери, стонал рядом с ней. Он не может называть её грязнокровкой после того, как ни разу за столько времени не использовал это слово и вынудил Грейнджер поверить, что больше никогда не станет использовать. Он не может говорить это, даже будучи в ярости, даже зная, что она лгала столько времени, потому что она просто пыталась помочь! Он не может дистанцироваться и игнорировать её, потому что Гермиона… Она тоскует. Она так хочет увидеть его, но совершенно не представляет, как себя вести, что говорить, как смотреть. Она скучает и ненавидит его за это. Потому что они совершенно точно не имеют права на эти чувства, и тем не менее испытывают их. Нет. Опасно даже мысленно предполагать, что Малфой может испытывать нечто подобное по отношению к ней, нечто выходящее за рамки… просто за рамки. И Гермиона не станет этого делать. Нет, конечно нет. Грейнджер шарахается в сторону, когда в одном из коридоров раздается шум. Сердце принимается выносить грудную клетку, дыхание ускоряется, пока гриффиндорка мечется между желанием сбежать и необходимостью проверить. Она знает, там — тупик. И если кто-нибудь там есть, то либо она прижмет его, либо её загонят в угол. Ловушка. Девушка снова мотает головой. Ну какая ловушка?! Черт побери, это просто школа. Хотя думать так еще более опасно, чем соваться в одиночестве в темный угол подземелья. Гермиона светит в коридор палочкой, но люмоса хватает только на несколько метров впереди неё. Она не пойдет туда. Конечно же нет! Иначе все превратится в один из тех фильмов ужасов, которые в детстве запрещала смотреть мама, а они с папой все равно втайне переключали канал (хотя она наверняка догадывалась, почему дочь внезапно начала спать с ночником). Но вопреки убеждениям разума, Грейнджер делает шаг вперед. Я — староста школы. Она повторяет это из раза в раз, пока на одеревеневших ногах ступает дальше. Нет нужды бояться, в конце концов, в этот раз палочка в руках, и Гермиона уж точно не побоится использовать её. Я — староста школы, Героиня Войны, лучшая ведьма… Гриффиндорка растерянно моргает. Луч люмоса освещает пол подземелья, а в дальнем углу… Кроссовок. Грейнджер сыплет проклятиями и клянется избить этой дрянью близнецов Уизли, потому что на стене, прямо около того места, где валяется её находка, прилеплен такой же башмак. Липучки Уизли, очевидно, не такие уж и полезные, раз кто-то решил бросить их здесь! И недостаточно качественные, раз отлепляются от стен и валятся на пол! Гермиона со злостью пихает их в сумку, уже представляя, как запустит каждой липучкой в рыжие головы, и, громко топая, возвращается обратно. Она готова завернуть за угол и продолжить обход по «основному» коридору, когда со всего маху впечатывается в чью-то широкую грудь. Грейнджер не сразу осознает, что это просто человек, черт его дери, и сдавленный писк срывается с губ. Она резко отскакивает назад, едва не повалившись на пол, но её ловко хватают за плечи и удерживают на ногах. Рука с палочкой машинально подскакивает вверх и вот уже кончик древка вжимается в серебристо-зеленый галстук. — Грейнджер, у меня дежавю, — неприкрытая насмешка в мужском голосе слегка приводит в чувство. Гермиона усиленно моргает, избавляясь от скопившейся в глазах влаги. Сердце все еще неимоверно сильно стучит, когда ноги делают шаг назад. — Только, помнится, в прошлый раз палочкой ты не угрожала. Теодор Нотт замирает в шаге от неё, запустив руки в карманы брюк, адски напоминая малфоевскую позу. Насмешливо выгнутые брови, смеющийся взгляд. Грейнджер делает глубокий вдох. Всего лишь Нотт. Она опускает палочку. Теперь свет бьет под ноги. — Прости. Брови неконтролируемо хмурятся от удивления: она только что извинилась перед слизеринцем? Звучит крайне непривычно, хотя и есть за что. А вот Тео, кажется, абсолютно плевать на странность ситуации. Махнув рукой, он окидывает девушку быстрым взглядом, словно убеждаясь, что с ней все в порядке, и улыбается. А у Гермионы ёкает сердце — кажется, про его отца говорила Пэнси? — Чего шляешься здесь в такое время? — У меня дежурство. Патрулирую. На секунду выражение его лица меняется, парень выглядит задумчивым и, кажется, чем-то недовольным, но вскоре снова становится беззаботно-пофигистичным, словно ничего и не произошло. Девушке остается только гадать, что таится в недрах его сознания. Впрочем, у неё достаточно проблем и со своей головой. — Тогда удачи, — он коротко кивает на прощание, прежде чем двинуться дальше по коридору. Гермиона подмечает отсутствие палочки в его руках — слизеринцы потрясающе ориентируются в коридорах подземелья и без люмоса, им достаточно того зловещего света факелов, что тускло горят вдоль стен. Ей потребовалось еще десять минут, чтобы бегло осмотреться, и ни разу за эти десять минут сердце не прекратило шумно биться в груди. Она не может успокоиться до того момента, пока не оказывается на ведущей прочь лестнице, и поднимается быстрее, чем положено правилами безопасности. Острый слух подмечает посторонний шум — похоже на шаги, — и Гермиона стремительно оборачивается, на этот раз уверенная, что это точно не липучки Уизли. Она останавливается у основания лестницы, наконец покинув мрачные подземелья, и светит вниз. В пустоту. Никого. Просто… пустота. Гермиона ускоряется.

***

Четверг начался на редкость паршиво. Причиной пробуждения стал дискомфорт в носу — Гермиона громко чихнула, дернувшись на кровати. И тут же, окончательно вынырнув из сна, со стоном отчаяния перекатилась на другой бок в тщетной попытке вернуться в мир грез. Она уже чувствовала слабость и краем сознания понимала её причину, но все же старательно отгоняла догадки прочь. Живоглот с шипением плюхнулся на кровать рядом. Грейнджер приоткрыла один глаз, проследив за взглядом кота, и обнаружила смятую мантию на полу — на неё-то животное и шипело. Девушка оглянула себя, с удивлением обнаружив, что на ней все еще школьная форма — и как это она забыла переодеться вчера? Гермиона не помнила, как заснула, но отсутствие одеяла и пижамы указывает на то, что она рухнула без сил, как только переступила порог комнаты. Тело ломило, и девушке стоило немалых усилий выпрямиться на кровати. Она тут же чихнула, едва успев прикрыть ладонью рот. Брожение по подземельям дало свои плоды — Гермионе следовало беспокоиться не о возможных опасностях, таящихся в коридорах, а о собственном здоровье. Но она, конечно же, предпочла вспомнить всевозможные фильмы ужасов, нежели стандартное согревающее заклинание. И вот — результат налицо. В прямом смысле этого слова — Гермиона ужаснулась своему отражению. Впрочем, оно не то чтобы стало хуже, чем было, но Джинни с Гарри и Роном и так в шаге от того, чтобы контролировать подругу круглосуточно, и явно болезненный блеск глаз сделает только хуже. Ей удалось привести в порядок волосы и мятую форму, но гриффиндорка на редкость равнодушно отнеслась к маскировке бледности кожи и синяков под глазами — она могла бы использовать парочку заклинаний, но уже после сбора пушистой гривы в хвост сил осталось совсем немного. Гермиона плохо помнила, как плелась по коридорам к выходу из школы — парни обещали встретить её около теплиц, и всю дорогу до места встречи ей предстояло думать о вчерашнем домашнем задании по травологии, которое она выполняла дольше обычного, поскольку была слишком занята разглядыванием малфоевского профиля в библиотеке. Метрах в двадцати от теплицы кто-то резко хватает её с двух сторон под руки, утягивая вперед быстрее, чем состояние Гермионы, с самого утра находящейся в неком трансе и, говоря откровенно, мечтающей только о теплой кровати, может себе позволить. Грейнджер пытается затормозить ногами, но не то чтобы у неё были шансы воспротивиться двум парням. — С каких же это пор вы так стремитесь к знаниям! — восклицает она, попутно поражаясь, как на ворчания хватает сил. Кажется, ругать их она сможет даже на смертном одре. — Нам следует поспешить, — начинает Рон. — Иначе не успеем подготовиться, — заканчивает за него Гарри. И это так напоминает близнецов, что на губах Гермионы появляется улыбка. Но она тут же вспоминает о вечернем приключении, Липучках Уизли, и желание повырывать рыжие волосы пересиливает любовь к этим двум сорванцам. Были бы они сейчас здесь! Грейнджер даже не посмотрела бы на свое самочувствие. — И не мечтайте, — девушка осаждает друзей, которые тут же нарочито невинно переглядываются, мол, о чем это она говорит. — Если под подготовкой вы подразумеваете списывание моей работы, а вы подразумеваете, то не мечтайте. Пожалуй, останусь подышать свежим воздухом до начала урока. И только их рты раскрываются, дабы излить заранее подготовленную жалостливую речь, как перед компанией вырастает невысокий силуэт Пэнси Паркинсон. — Можем поговорить? — спрашивает слизеринка, но Гермионе вовсе не кажется, что это вопрос. — Конечно, — кивает, и добавляет уже мальчикам. — Я догоню. Гарри и Рон только переглядываются, ничего не сказав, и движутся к теплицам. Очевидно, Паркинсон для них является более приемлемым вариантом для общения наедине, нежели Малфой. Пэнси как-то воровато оглядывается по сторонам, очевидно, высматривая нет ли поблизости учеников, но они отходят за массивное дерево и вряд ли отсюда их могут заметить. — В общем, я думала насчет… всего, — Пэнси многозначительно смотрит на неё и Гермиона кивает, указывая, что прекрасно понимает, о чем речь. — И решила, что нужно подключить Малфоя. Если бы Грейнджер сейчас ела, то, вероятно, подавилась бы и умерла. — Что? Нет! Перед глазами внезапно заплясали звезды, и гриффиндорке пришлось ухватиться за ствол дерева позади, чтобы удержаться на ногах. Позже она задастся вопросом, была ли причина в возможной простуде, или же сама идея Пэнси так сильно подкосила её. Сейчас же Грейнджер соображает недостаточно хорошо, чтобы сосредоточиться на чем-либо, помимо ужасных картинок, рисуемых воспаленным воображением. — Послушай! — Паркинсон прикрикивает, поскольку Гермиона снова открывает рот, дабы продолжить гневные комментарии. — Вдвоем мы, очевидно, не справляемся, Драко — не глупый парень. Напротив, возможно, на свежую голову он взглянет на ситуацию под тем углом, под которым не смотрим мы. Он уже обо всем знает и его родители в опасности, так что он точно не станет намеренно ухудшать ситуацию. Он нам нужен. В этом был здравый смысл. Но какой толк от этого признания, если Гермиона слишком упряма, чтобы согласиться? — Мы отлично справляемся вдвоем. Мы уже столько выяснили, осталось только понять, кто из списка — тот самый, и… — И как же мы собираемся это понять? — фыркает Пэнси. Она руками упирается в бока, выражая твердость своей позиции. — А как, по-твоему, Малфой поспособствует ускорению процесса? — задает встречный вопрос Гермиона. — Неужто с ним в комплекте идут ответы на все вопросы? — Для этого я и предлагаю работать вместе! Мы узнаем, может ли он чем-то помочь, только когда посвятим в детали дела. Откуда тебе знать, может, вместе с ним ответы и придут? Гермиона громко фыркает, закатывая глаза, и от этого жеста голову простреливает боль. Она стискивает зубы, сдерживая стон, и чешет нос, поскольку новый чих рвется наружу. Как можно согласиться на такое?! Грейнджер приложила столько усилий, чтобы и близко не подпускать его к этому делу, оградить от возникшей проблемы, чтобы теперь вот так предложить присоединиться?! Да она, черт возьми, буквально разрушила все, что между ними было, своей ложью, и сейчас Пэнси предлагает раскрыть всю правду? Гермиона не сделает этого под дулом пистолета — Малфой ни за что не узнает, ради кого она действительно начала это дело. — Я против. — И почему же? Да потому что… Потому что… Нельзя же признаться, что Грейнджер просто пытается защитить его! Или можно? Мерлин, наверное, она и вправду заболела — в голову лезут совершенно дурацкие мысли. Пусть Паркинсон о чем-то и догадывается, но Гермиона не станет вручать ей признание в странных чувствах к слизеринцу как подарок. — Ты знаешь, что Малфой злится на меня. Он ни за что не согласится работать вместе, — она практически хвалит себя за находчивость, когда Пэнси взмахивает рукой, словно аргумент Гермионы — просто назойливая муха. — Для этого я сейчас и беседую с тобой — поговорите и решите уже свои проблемы. На кону жизни его родителей, не думаю, что выбор велик. Но мне не хотелось бы наблюдать ваши перепалки каждый раз, как придется собираться вместе. Грейнджер распахивает рот, слова возмущения практически срываются с языка, но она так же быстро закрывает его снова. И что прикажете на такое ответить? Как глупо, она затеяла всю эту канитель с расследованием только для того, чтобы обезопасить Малфоя, а теперь сама же позволяет втянуть его в гущу событий. Гермиона предпочла бы избегать этого всеми способами, но, как выяснилось, их в распоряжении не так уж и много. К тому же крайне нелепо отрицать логику в словах Паркинсон — они обе изрядно вымотались и находятся в тупике, хоть гриффиндорка и старается разубедить себя в этом. И Малфой, в конце концов, тоже присутствовал в поместье Паркинсонов в тот день, когда на Гермиону напали. Быть может, он что-то видел или слышал? В любом случае, от него пользы будет куда больше, чем проблем. Но есть проблема для Гермионы — теперь она, вероятно, лишится сна, мучаясь от кошмаров, в которых погибают родители Малфоя и тот вместе с ними. — Ладно, — в конечном итоге выдавливает она. Пэнси не забывает напомнить о необходимости поговорить с ним, прежде чем двинуться к теплицам, а Гермионе требуется еще несколько минут тишины, чтобы собраться с мыслями. Не пытается анализировать произошедшее и строить планы на грядущий серьезный диалог, просто дышит. Грейнджер выбилась из сил. Ей хочется плакать от безнадеги и несправедливости — в конце концов, неужели они не заслужили провести остаток жизни в спокойствии, без приключений?! Неужели этого не заслужила она? Гермиона словно возвращается в детство, позволяя жалеть саму себя. Но ей больно и невыносимо плохо, а день ото дня не легче. Отсутствие физических сил не способствует подпитке морального духа, а постоянная щекотка в носу, вызывающая чихание, еще и злит впридачу. Девушка еле переставляет ноги, добираясь до теплицы, а после и до своего места рядом с Гарри и Роном. Впервые за семь лет она исписывает только половину пергамента — мозг едва успевает обрабатывать полученную информацию, а профессор Спраут уже торопится приступить к практической части урока. Гермиона благодарит Мерлина за отсутствие насморка — Гарри и Рон и так косятся на периодически чихающую подругу, а если бы еще из носа текла жидкость, они, вероятно, за ноги оттащили бы её в больничное крыло. И все же она обещает себе заглянуть туда после занятий. Самостоятельно, избегая вызвать волнение друзей. Ей приходится сочинить довольно убедительное оправдание, чтобы выпроводить мальчишек из теплицы первыми: мол, намечается дополнительная самостоятельная работа по травологии, и хорошо бы посоветоваться насчет темы с профессором. Гермионе даже не приходится договаривать до конца — Гарри и Рон отходят от стола уже после слова «дополнительная». Студенты быстро расходятся, пока Грейнджер намеренно долго копошится в сумке, поскольку сегодня выпала большая удача — Малфой в кои-то веки не вылетел из класса одним из первых. Он выходит следом за Пэнси (перед этим многозначительно взглянувшей на Гермиону), и та намеревается последовать за ним, выкроить момент и заставить парня поговорить. Она едва отодвигается от стола, когда ноги подгибаются и приходится вцепиться в какую-то бочку, чтобы не свалиться на пол. Теплица плывет перед глазами и вдруг накатывает тошнота. Гермиона делает медленный вдох, пока внезапно не вспоминает, что с каждой секундой нещадно отдаляется от разговора с Малфоем. Она стремительно несется к выходу, плечом больно врезавшись в дверной проем, ведь очертания окружающего мира все еще нечеткие. Пульс ускоряется и в боку начинает колоть, хотя Гермиона только заворачивает за угол теплицы, не пробежав даже тридцати метров. Гриффиндорка оглядывается, — ей почудилась юркнувшая за угол белобрысая макушка, — но поблизости никого. С этой стороны огородов даже студенты редко ходят, с чего бы Малфою идти сюда? Гермиона разворачивается, намеренная перехватить Драко по дороге в школу, но ей не становится лучше, напротив — мир внезапно кренится, вызывая спазмы в животе и острые удары в висках. Голова трещит, словно кто-то зарядил молотком, и Грейнджер невольно ахает, вцепившись потными ладонями в угол теплицы. Странно, на уроке девушке казалось, будто она замерзает насмерть, так почему же ладони мокрые? Они скользят по гладкой стеклянной поверхности, а по коленям будто пускают разряды молнии — Гермиона чувствует, что едва удерживается на месте. В этой части огородов еще остались пожухлые листья, хотя точнее было бы выразиться гниющие, так что ноги скользят по влажной земле. Девушка громко ахает, когда ботинки все же соскальзывают, и она слышит шорох той самой листвы под ногами, но её явно недостаточно, чтобы смягчить падение, и Гермиона здорово прикладывается головой. Меня найдут. Мысль мелькает спонтанно, словно гриффиндорка собирается прощаться с жизнью здесь, на холодной земле, слегка усыпанная поднявшимися от падения листьями. Гарри или Рон. Шарится рукой вокруг себя, но не может найти палочку — кажется, она выпала из кармана, потому что в мантии её определенно нет. А может, Джинни. Гермиона чувствует, как от удара о землю воздух выбило из легких, и отчаянно пытается глубоко вдохнуть. Попытки сопровождаются болью в затылке и девушка морщится. Они найдут меня. Глаза пощипывает от слез: то ли боли, то ли досады. Гермиона не может заставить себя пошевелить ногами, чтобы встать, и руки внезапно немеют следом. Она чувствует, как они безвольно валятся на землю, прекращая попытки отыскать палочку, но ничего не может поделать. Драко. Облачное небо. Кажется, собирается дождь? Грейнджер тихо шмыгает носом — слезы бесконтрольно катятся по щекам. Очертания голых ветвей расплываются, в конечном итоге превращаясь в одно бесформенное пятно. Вместе с изображением ускользают мысли — она не может словить ни одну из них, сосредотачиваясь только на ломоте во всем теле. Впрочем, боль тут же растворяется вместе со всеми остальными ощущениям. И все же перед этим одну мысль она словить успевает: Драко найдет меня.