Укройся в моих объятиях

Для Гермионы прошло всего мгновение, но она знала, что в действительности это обман — каждое движение болью отдается во всем теле, хотя она только пошевелила рукой. Веки еще не распахнулись, и сознание не вернулось к девушке, так что она, боль, была первым ощущением за неизвестно какой промежуток времени. Грейнджер услышала приглушенный стон — собственный стон, — но ни издать новый, ни проконтролировать старый была не в силах — она будто находилась в чужом теле, которое чувствовала, но с которым не могла совладать. И ей хотелось перестать чувствовать. Позвоночник жгло огнем, но к этому выводу Гермиона пришла только спустя пять минут после частичного «пробуждения» — боль распространялась по всему телу и вычислить её исходную точку представлялось невозможным. Но она сделала это и теперь еле выдерживала положение своего тела, стремясь сдвинуться хоть на сантиметр. Никто не пришел. Ей едва удалось открыть глаза. Темнеющее небо, освещенное закатными лучами солнца, расплывалось цветастыми пятнами и вызывало дикий жар в глазах — Гермиона тут же снова зажмурилась. Под её спиной была все та же холодная земля. Только листьев вокруг практически не было, вероятно, ветер снес их подальше. Сумка и палочка валялись рядом — теперь, когда Грейнджер удалось повернуть голову и рассмотреть пространство вокруг, она заметила их. Палочка мало чем могла помочь, но Гермиона ощутила успокоение, сжав древко в ладони. Ей нужно подняться. Девушка надеялась лишь не рухнуть снова, ведь зрение все еще затуманенное. А удар, пришедший на затылок, ничуть не облегчил головную боль. Из уст вырывается жалкий всхлип, когда гриффиндорка выпрямляется, наконец оторвав спину от земли. Она буквально чувствует, как покрывается синяками и ссадинами, и даже не хочет представлять серьезность повреждений, ведь спина пылает — позвоночник словно раскрошился на части, но Гермиона вполне неплохо сидит, если забыть о сопровождающей каждое движение острой боли. Слез нет, хотя Гермиона и слышит издаваемые ею звуки. Но ей кажется, что еще немного и глаза заслезятся. Ноги словно налиты свинцом, и хотя они тоже ноют, Грейнджер надеется, что ничего не вывихнула, когда оступилась и упала. Как бы то ни было, она не чувствует новой волны боли, поднимаясь. Но колени все еще подрагивают, и Гермионе приходится схватиться за теплицу, дабы не отправиться обратно на землю. К счастью, её сумка закреплена ремнем на плече и никуда не девается, так что девушке не приходится наклоняться, чтобы поднять её. Гермиона смотрит на медленно заходящее солнце, и хотя видит перед собой исключительно яркие пятна, не имеющие четких контуров, приблизительно понимает, сколько прошло времени. Как они могли не найти её? Гарри, Рон, Джинни… Малфой. Нет, он бы и пытаться не стал! Как глупо и опрометчиво было рассчитывать на его помощь. И дело не в их ссоре, точнее, не в обиде Драко после ссоры, а в том, что ему и в голову не придет искать её — парень избегает Гермиону столько дней! Она идиотка, если позволила тешить себя мыслью о Малфое. Не было никаких шансов, что он явится сюда. А если друзья и искали её, то точно не в этом закутке. Нужно же было бежать именно сюда! Грейнджер корит себя за небрежность — стоило сразу отправиться к мадам Помфри, тогда, вероятно, она распрощалась бы с простудой еще до того, как та успела начаться в полной мере, и разговор с Малфоем определенно состоялся бы. И Гермиона не потеряла бы сознание в отдалении от людей, где её не могли найти. И все же маленький червячок сомнений закрадывается в голову: дело ведь не только в простуде. Грейнджер необходимо нормировать график своей жизни, но это невозможно. Гриффиндорка испытывает дежавю, на негнущихся ногах ковыляя по коридорам и ступеням, еле сдерживая слезы от боли, сопровождающей каждый шаг, и едва находя силы для глубокого вдоха, дабы преодолеть еще несколько метров. Грейнджер делает остановку каждые три минуты, череп словно норовит расколоться на две части, ко всему прочему у неё просто нет сил. Перед глазами пляшут искорки — то ли от боли, то ли от приближающегося обморочного состояния. Но Гермиона приказывает себе двигаться, поскольку еще одного падения на пол её тело просто не выдержит — девушке кажется, что она сломается, если позволит себе остановиться. Кажется, рубашка в грязи. Грейнджер замечает какие-то темные пятна на белой ткани, когда, на секунду опустив голову во время очередной остановки, пытается проморгаться и восстановить зрение. Гермиона оттягивает ворот рубашки, словно это способно помочь дышать глубже, и продолжает движение. Следовало бы сконцентрироваться на чем-то вдохновляющем, настраивающем на борьбу, но Грейнджер думает только о том, сколько времени пролежала на промозглой земле и чем это чревато. Пятый этаж кажется спасением. Никогда прежде не были так милы эти стены и зажженные факелы — даже в тот момент, когда Гермиона возвращалась из поместья Паркинсонов, ведь тогда она едва соображала, чтобы порадоваться, добравшись до пункта назначения. Сейчас она правда счастлива, потому что видит перед собой… Нет, настоящее спасение — это тайный проход в конце коридора, неброский для посторонних, но даже с затуманенным зрением заметный для Гермионы. Следующий шаг сопровождается глубоким вздохом и, кажется, она задерживает дыхание до самого тупика коридора. Грейнджер делает новый вдох лишь для того, чтобы пробормотать пароль и ввалиться в Башню старост. И ввалиться в прямом смысле, поскольку её ноги вдруг начинают дрожать сильнее, чем всю дорогу до этого. Мягкий свет камина освещает комнату, потрескивание огня и витающий в воздухе аромат пергамента и чернил окутывают Гермиону, приглашая в свои уютные объятия, и она с готовностью ступает в них. Мечтательная улыбка расцветает на бледном лице, что, должно быть, выглядит довольно жутко со стороны, учитывая расфокусированный взгляд, спутанные локоны и грязную одежду гриффиндорки. Она делает стремительный шаг по направлению к лестнице, но невольно вскрикивает от простреливающей щиколотки боли и, схватившись за подлокотник дивана, едва удерживает тело в вертикальном положении. Раздается глухой стук — стопка учебников, которые она сама же оставила около дивана, заваливается от удара колен девушки и валится на пол. Грейнджер не находит сил даже ужаснуться, ведь это её учебники сейчас раскиданы по всей гостиной. Свет перед глазами стремительно меркнет, словно все свечи и огонь в камине разом потухли, внезапно становится холодно, отчего возникают жуткие ассоциации с дементорами, и Гермиона вздрагивает, сильнее впиваясь пальцами в обивку дивана. Конечно же, никаких дементоров поблизости и в помине нет, и тем не менее это не отменяет того факта, что дыхание затрудняется, а в голове гудит, словно звон колоколов. И разом с этим Гермиона слышит голос. Ей кажется, это конец — крыша окончательно поехала, и теперь обращаться следует не к мадам Помфри, а прямиком в Мунго, и все-таки внутри разливается приятное тепло, распространяясь по всему телу, приглушая боль и отгоняя нахлынувший было мороз. — Грейнджер, какого… И все же она различает разъяренные нотки в его голосе, которые, впрочем, тут же сходят на нет. Голова Гермионы начинает заваливаться назад, словно шея внезапно сломалась, и она чувствует, как разжимаются пальцы рук, так яростно державшиеся за подлокотник дивана. — Блять! Она также слышит малфоевское восклицание, все с той же идиотский улыбкой позволяя своему телу расслабиться (или это происходит само собой?). Краем сознания гриффиндорка готовится к боли, последующей за ударом об пол, и буквально чувствует скольжение по воздуху, но характер боли оказывается совершенно другой, чем тот, к которому она готовилась. Широкая ладонь оказывается под её головой в ту самую секунду, как Гермиона окончательно прекращает держаться на ногах, и рядом звучит негромкий удар — очевидно, Малфой приземлился на колени на голый пол, ведь сюда ковер не достает. Грейнджер морщится — даже столь легкое движение, как касание к затылку отдается волной боли, — улыбка сходит с её лица, и тихое хныканье срывается с губ, хотя слез по-прежнему нет. Во рту сухо. Девушка обнаруживает это, когда пытается пошевелить губами, чтобы вымолвить хоть слово, а на языке словно образовался слой песка. — Мне больно… — хрипит она. Гермиона цепляется за Малфоя так сильно, словно боится, что её вот-вот оттолкнут. Мнет в ладони его рубашку на плече, готовая из последних сил сражаться, дабы удержать его на месте. Но это так нелепо, потому что парень не двигается с места, а обе его руки удерживают Грейнджер в нескольких сантиметрах от пола. Он не отпустит. И все же Гермиона предпочитает перестраховаться. — Где болит? Это было заклятие? Его голос. Мерлин, его голос! Грейнджер практически закрывает глаза, то ли от блаженного ощущения, внезапно накрывшего от осознания того факта, что он говорит с ней, и это вовсе не крики и ругань, то ли от медленного лишения чувств. Но Драко встряхивает её за плечи, вызывая новый всхлип, и не позволяет отключиться. — Отвечай, Грейнджер, что это было?! — слизеринец повышает голос, теперь в нем отчетливо слышатся злые нотки. Но Гермиона понимает, почему он злится. Малфой беспокоится и, наверное, это полное сумасшествие, но ей так нравится сознавать это. — Это не заклинание, — выдавливает она, позволяя телу расслабиться в его руках. Драко теплый. Грейнджер словно возле камина. И это сравнимо с райским наслаждением после холодной земли. — Не заклинание, хорошо… — шепчет парень, и тут же, словно что-то вспомнив, принимается быстро бормотать. Гермиона не может разобрать ни слова, её глаза держатся открытыми на одном упрямстве — она хочет видеть Малфоя. Так близко, рядом с ней. Смазанного, нечеткого, но Малфоя. И всё же пальцы её разжимаются, выпускают ткань его рубашки, рука падает на живот, и девушка тихо стонет от боли. Но ей приходится сжать зубы, сдерживая новый поток всхлипов. Парень рывком подхватывает её на руки, прижимая к себе, должно быть, сильнее, чем необходимо, но даже будь Гермиона в состоянии противиться, не стала бы этого делать. Малфой — батарея, и девушка льнет к нему, прижимается теснее, наконец согреваясь. Боль никуда не делась: позвоночник, голова, конечности все еще разрываются с каждой секундой, но Грейнджер чувствует умиротворение, и на миг задается вопросом, не смерть ли это часом? — Не смей закрывать глаза, Грейнджер, — рычит Малфой, пока поднимается по ступенькам. Но Гермиона хочет спать. Она устала, ей больно, однако в кои-то веки чувствует себя в безопасности и хочет спать. Она совершенно точно не умирает, хоть ощущения и обратные, ведь от подобных повреждений еще никто не умирал, но Драко, не осведомленный о произошедшем, боится. Он не знает, что произойдет, если Грейнджер отключится, и пусть ни за что не признается в этом, ему страшно. — Малфой… — Заткнись и сосредоточься на том, чтобы не закрывать свои блядские глаза. Гермиона слышит стук его сердца. Ухо прижимается к его груди как раз на нужном уровне и неспокойные, громкие и быстрые удары служат ей колыбельной. Одна рука безвольно болтается в воздухе, вторая же лежит на животе — Грейнджер чувствует себя тряпичной куклой в руках Малфоя, но так спокойно от того, что наконец-то ей не нужно ничего делать. — Я хотела сказать… — Клянусь, если ты сейчас же не заткнешься, я скину тебя с этой чертовой лестницы. Но они уже минуют ступени и девушка слышит тихий скрип двери, замолкая скорее от удивления, чем благодаря «просьбе» Драко. Это определенно её комната — на стене висит фотография Гарри, Рона и Гермионы, а рядом её совместная фотография с Джинни. Малфой опускает девушку на кровать куда аккуратнее, чем схватил, и, сон это или галлюцинация, смахивает пряди волос с её лба. Гермиона вряд ли сможет определить, чем же это было, ну и наплевать. Она собирается предпринять еще одну попытку сказать хоть слово, но внезапно громкие шаги звучат по отдалению от кровати. Гриффиндорка запоздало понимает, что Малфой уходит, и успевает только жалобно что-то простонать, когда силуэт парня растворяется в дверном проеме. Горечь, досада и какая-то новая боль разливаются в груди. Гермиона чувствует знакомое пощипывание в носу и совершенно уверена, что теперь комната плывет перед глазами не из-за дурного самочувствия. Ладони мнут простынь по обе стороны от безвольно лежащего тела, но как бы Грейнджер ни старалась, не может заставить себя подняться. И ровно в тот момент, когда соленая влага готова скатиться по щекам, глаза засекают темное пятно в дверном проеме на фоне льющегося из коридора света. Девушка быстро промаргивается, словно это может помочь разглядеть происходящее, но едва успевает сделать это, как ощущает знакомый запах свежести в нескольких сантиметрах от себя. Её губ внезапно касается что-то холодное, лицо тут же морщится, но нечто только сильнее прижимают к коже. — Пей, Грейнджер, — Гермиона слышит, каких усилий Малфою стоит контролировать тон голоса, а потому подчиняется. Очевидно, это был пузырек с каким-то зельем — сладковатая жидкость вливается в рот, и гриффиндорка с усилием глотает её, поскольку горло нещадно дерет. Пузырек с тихим стуком опускается на прикроватную тумбу, а голова Грейнджер, все это время поддерживаемая Малфоем, с его помощью опускается на подушку. Она чувствует, как рядом прогибается матрас, но Драко не садится — он просто опускает голову на кровать. Гермиона практически уверена, что смогла бы расслышать его тяжелое дыхание, если бы не её собственные шумные выдохи. Вдруг боль начинает отступать. Это происходит постепенно, начиная с головы, но девушка еле сдерживает стон облегчения, когда череп прекращает ломиться на две части. Дыхание успокаивается, теперь Грейнджер не приходится с жадностью хватать воздух, словно опасаясь задохнуться, и, кажется, Малфой тоже это понимает — он поднимает голову, слегка отодвигаясь от кровати. И пусть глаза Гермионы закрыты и она не может видеть его, уверена, что Драко вот-вот поднимется с колен и покинет комнату. Избавившись от резкой боли, гриффиндорка находит силы на движения — резкий выпад в его сторону заканчивается успехом и спустя мгновение девушка уже сжимает его запястье в своей ладони. Нет, она не может позволить ему уйти. Гермиона практически готова разрыдаться от отчаяния. Зелье, может, и избавит от боли, но явно не поспособствует возникновению ощущения покоя и безопасности. И ей снова холодно, потому что Малфой опять на расстоянии, а её тело все еще не отошло от многочасового лежания на земле. Она ведь не может в полной мере соображать, так? Поэтому пусть он останется. Пусть останется, пока она слегка не в себе, и тогда оба, быть может, избегут стыда и неловкости наутро. Хотя Гермиона отдает предпочтение стыду, нежели тому, что происходило на протяжении последних дней. — Не уходи, — она шепчет, но вовсе не из недостатка сил. Ей страшно говорить громче, вдруг он решит, что Грейнджер достаточно окрепла после эликсира, чтобы самостоятельно о себе позаботиться? Впрочем, она действительно достаточно окрепла, но мозг, по всей видимости, едва ли способен нормально работать — Гермиона не может зацепиться ни за одну мысль помимо той, что ей необходимо остановить его. Нет, её мозг точно не работает. — Драко, не уходи. Разлепи Гермиона глаза хоть на секунду, она заметила бы ошарашенный и слегка испуганный взгляд Малфоя, коим тот уставился на неё. Но она продолжает держать веки сомкнутыми и только тянет его за руку на себя. Она сошла с ума. Гриффиндорке кажется, что прошла вечность. Останься, останься, останься, все это время звучит в её голове, и к тому моменту, как пульс подскакивает от тревоги из-за затянувшегося ожидания, а конечности прекращают ныть, матрац снова прогибается, но на этот раз позади неё и точно от тяжести чужого тела. Дыхание Малфоя щекочет кожу возле уха, когда девушка поворачивается набок, позволяя ему обвить себя одной рукой и притянуть ближе. Она не уверена, чье сердце стучит быстрее, но они оба достаточно благоразумны, чтобы не концентрировать на этом внимание. Его рука по-прежнему теплая. И по-прежнему такая приятно тяжелая. Гермионе приходится двинуться на кровати, чтобы оказаться ближе к Малфою, и только когда её спина вплотную прижимается к его груди, дыхание девушки начинает выравниваться. Да, она определенно не в себе. — Я ведь даже не в пижаме. Что? Гриффиндорка хмурится на долю секунды, словно этот сонный, невнятный голос не её собственный. Как она могла сморозить подобную глупость? Зачем сейчас? Кажется, Малфой тихо хмыкает, но сознание потихоньку отключается, так что Гермиона не может быть уверена. И все же ей хочется верить, что он и правда сделал это, поскольку именно так бы и отреагировал прежний Малфой. — Будь бунтаркой, Грейнджер. Его шепот звучит так умиротворяюще, тело невольно расслабляется, и веки наконец смыкаются.

***

Когда Гермиона открывает глаза в первый раз, ладонь Малфоя оказывается под её рубашкой, пальцы расположились на животе, приобнимая девушку, на мгновение заставляя её решить, что парень проснулся, но нет — его дыхание все такое же размеренное, щекочет волосы на её макушке. От тепла его прикосновений по коже расползаются мурашки, хотя Гермиона давным-давно согрелась. К тому же они оба укрыты одеялом (очевидно, Малфой сделал это уже после того, как она уснула). От волнения дыхание ускоряется, так что гриффиндорке приходится приложить усилия, чтобы делать более размеренные вдохи и не разбудить его. Её веки трепещут, норовя закрыться — на часах раннее утро, Гермиона проспала не больше пяти часов, и у неё достаточно времени до будильника. Но она упрямо прогоняет сон прочь (впрочем, не слишком успешно), невесомо накрывая ладонь Малфоя своей сквозь ткань рубашки. Благодаря отсутствию боли Грейнджер еще проще расслабиться в его объятиях, и она, с ощущением защищенности, все же смыкает веки. И в этот миг слышит шумный вдох позади себя, а сразу за ним нос Драко зарывается в её волосы. И новый вдох. Сердце девушки трепещет, хотя сознание балансирует на грани со сном, и она едва может в достаточной степени удивиться происходящему. Её спина все еще прижимается к его груди, а возле уха раздается шум дыхания, и Гермиона практически поддается соблазну уснуть. Драко, не уходи. Грейнджер может поклясться, что подорвалась бы с кровати от ужаса, если бы не то полусонное состояние, в котором находится. Её глаза широко распахиваются. Она сказала что? Должно быть, это просто нелепый сон. Но нет — гриффиндорка трижды прокручивает вчерашний вечер, убеждаясь, что действительно произнесла это. Она почти начинает корить себя, когда внезапно осознает, насколько же это глупо — они переспали. Дважды! А девушка все еще шарахается от его имени, как очумелая. Это просто нелепо. Гермиона с сожалением понимает, что вовсе не помнит того ощущения, что испытала, впервые назвав его Драко. Должно быть, даже на языке это чувствуется иначе. Как будто его имя может иметь вкус. Она вновь смыкает веки, успев подумать лишь о том, что попробовала бы снова назвать Малфоя так, перед тем как уснуть.

***

Когда Гермиона открывает глаза во второй раз, причиной пробуждения служит знакомое прохладное прикосновение к губам и чужая ладонь под её головой. Она сонно посматривает на пузырек с жидкостью, потом переводит взгляд расфокусированных глаз на Малфоя и несколько моргает, прежде чем силуэт парня приобретает четкие очертания. Его волосы взлохмачены, рубашка измята (Гермиона вспоминает о собственной грязной одежде, но, взглянув вниз, не обнаруживает пятен), а на щеке виднеются тонкие полосы — след от её гривы, в которую Драко зарывался часом ранее. Но разглядеть явно только проснувшегося Малфоя мешает он сам. Парень хмуро взирает на неё сверху вниз, усевшись на край кровати, и продолжает настырно тыкать пузырек с зельем. — Пей, Грейнджер. И только после того, как кислая микстура оказывается в её организме, смирившаяся Гермиона хриплым от сна голосом интересуется: — Что это было? — Бодроперцовое зелье*. Гриффиндорка удивленно моргает, поерзав на кровати, но под одеялом слишком уютно, чтобы выбираться наружу. Она пытается вспомнить, упоминала ли свою простуду, но совершенно точно не обмолвилась об этом вчера — тогда она едва ли несколько слов смогла выдавить: сначала было тяжело говорить, а потом Малфой в привычной манере приказал помалкивать. — Но откуда ты узнал? Его брови все так же нахмурены и девушка борется с желанием пальцами разгладить складку между ними. Подумать только, это их первый нормальный разговор за неделю — поругавшись в понедельник, они перекидываются связной парой слов только сегодня, в пятницу. — Ты заплевала всю теплицу вчера, — и пусть голос его звучит раздраженно, Грейнджер едва подавляет улыбку. Потому что он заметил. — Ничего подобного, — исключительно из привычки протестует она. — Я чихала всего несколько раз. Веки начинают смыкаться, — очевидно, дело в зелье, — так что Гермиона не может видеть, но отчетливо слышит фырканье Драко. Он наверняка собирается ответить колкостью, но девушку интересует кое-что еще, и она намерена задать вопрос до того, как погрузится в сон и обо всем забудет: — Где ты взял его? — У мадам Помфри. — Опять воровали?! — восклицает она, но звучит не так грозно, как хотелось бы. — Это удел гриффиндорцев, — Грейнджер хочет залепить ему подушкой. — А я просто попросил. И как бы Гермиона ни хотела возразить, вступиться за честь факультета, её глаза давно закрыты, а зелье дает свои плоды, и девушка снова теряет связь с реальностью.

***

Когда она просыпается в третий раз, Малфоя рядом уже нет. Почему-то это первым бросается в глаза, словно за ночь парень успел стать частью комнаты — необходимым элементом для безопасности Грейнджер. Сердце пропускает удар, но она мысленно одергивает себя, напоминая, что он не мог никуда деться из Хогвартса. Девушка предполагает, что Малфой не ложился после того, как дал ей зелье, но все равно ощупывает простынь позади, удостоверяясь в своей теории — вторая половина кровати давно остыла. И все же, когда она переворачивается на другой бок и утыкается носом во вторую подушку, наволочка пахнет мужским шампунем и чем-то еще, похожим на… гранат? Гермиона втягивает сладковатый аромат, сдавленно хихикнув. Похоже, Драко перепутал гели для душа — она совершенно точно привозила такой из Норы. Есть что-то волнующее в мысли о пахнущем её гелем для душа Малфое. Грейнджер смущенно прогоняет спонтанно возникшее желание ощутить аромат его кожи. Кажется, это действительно сумасшествие — утренняя хмурость слизеринца более чем ярко демонстрирует его прекрасную память на чужие промахи, Гермионе не приходится сомневаться, что её фееричное появление в полуживом состоянии не заставило Малфоя забыть о скандале. И все же они перекинулись парой слов. Не без привычных колкостей, но это определенно лучше, чем холодная отстраненность. Она сладко потягивается, ощущая внезапный прилив сил — отсутствие слабости и дискомфорта в теле способствуют появлению аппетита, так что гриффиндорка торопится смыть пятна грязи со своих ног, которые замечает, покинув теплую кровать. Вероятно, Малфой избавился только от следов земли на одежде, поскольку форма в идеальном состоянии. Никогда прежде душ не казался такой роскошью (Грейнджер усерднее обычного натиралась гелем для душа, и вовсе не из-за того, что была настолько перепачканной), так что из ванной она выходит крайней удовлетворенная. Приходится сразу же залезть в рубашку и школьную юбку, её влажные локоны оставляют мокрые пятна на спине, но Гермиона не успевает высушить их и собрать в хвост — внизу, в гостиной, раздается какой-то шум, и девушка с удивлением понимает, что все это время Драко находился в Башне. Она успевает выскочить в коридор, добежать до половины лестницы, и засечь его затылок, когда парень пересекает потайной проход и скрывается по обратную сторону стены. Гриффиндорка разочарованно вздыхает, принимаясь яростно скручивать волосы в пучок, и торопится схватить сумку и выскочить следом. Для завтрака поздновато, наверняка студенты уже покидают Большой зал, но она надеется если не поесть, так перехватить Малфоя по дороге. Гермиона твердо намерена поговорить с ним и яростно разрабатывает стратегию, несясь по коридорам до цокольного этажа. Впрочем, не слишком успешно — мысли предпочитают сосредоточиться вокруг его имени, которое так необдуманно сорвалось с языка, и Грейнджер сложно бороться с навязчивым желанием произнести его вслух. Но глупо, думает она, делать это, когда парня даже нет рядом — в конце концов, она не настолько спятила, чтобы болтать сама с собой. По крайней мере, не тогда, когда её могут услышать. Гермиона засекает малфоевскую шевелюру с расстояния метров в двадцать, а потому ускоряется. Ей практически неловко, когда хватает парня за запястье и одновременно налетает на широкую спину, не слишком удачно затормозив. Как бы то ни было, мысли об извинениях не надолго задерживаются в голове. — Мы можем поговорить? — сквозь тяжелое дыхание просит девушка. Взгляд перемещается на просторный зал, но народу там мало, чего и следовало ожидать. — Нет, — он одергивает руку, а занятая поисками любопытных глаз Гермиона не успевает достаточно быстро отреагировать, чтобы помешать этому. Она хмурится, когда Малфой продолжает путь к массивным дверям. Мозг лихорадочно работает, пытаясь придумать способ остановить его, не прибегая к использованию палочки (и, видит Мерлин, Гермиона готова оставить и этот способ), а вместе с тем в груди закипает знакомое раздражение — ну обязательно быть таким упрямым?! — Я староста, Малфой, — протестует она, а его фамилия как-то странно ощущается на языке. Должно быть, это из-за того, что гриффиндорка думала о его имени совсем недавно. — И ты — тоже. Так что будь добр, остановись и поговори со мной. Малфой замирает, но, как предполагает Гермиона, дело вовсе не в её просьбе. Или вежливом напоминании. Или просто напоминании… Она действительно раздражена, потому не уверена, достаточно ли вежливо звучал бурлящий желанием кинуть сумку в его затылок голос. — Да что ты? — он недобро смеется. Грейнджер не позволяет себе заволноваться и только хмурится сильнее. — Ну, раз ты настаиваешь, староста. Что на повестке дня? Он все еще стоит в пяти шагах от гриффиндорки, но даже этого расстояния достаточно, чтобы почувствовать его бешенство. Но, думает Гермиона, вряд ли теперь её можно напугать такими мелкими вспышками, не после того, что было в понедельник. Его идиотское настроение напротив распаляет её — какой-то странный способ выйти на контакт. — Меня не устраивает то, как ты выполняешь свои обязанности, — с вызовом кидает она. Вообще-то, обязанности никак не относятся к тому, что им действительно стоило бы обсудить, но это единственное, что Малфой согласится выслушать, а она уж очень хочет продемонстрировать всё свое недовольство его совершенно детским, по её мнению, поведением. — Правда? — преувеличенно удивленным тоном восклицает парень. Его руки прячутся в карманы брюк, а Гермиона против воли сглатывает, вглядываясь в знакомую самоуверенную позу. — И что ты мне сделаешь? Старосты не могут штрафовать друг друга. — Но я могу оштрафовать другого слизеринца, — упрямо заявляет, имея в виду, что снять баллы с любого представителя змеиного факультета проще простого — они постоянно вытворяют запрещенные правилами штучки. Но Малфой, кажется, по-своему интерпретирует сказанное. Его бровь вопрошающе изгибается, а уголки губ дергаются в ехидной улыбке. Гермионе очень не нравится появившееся на его лице выражение. — Правда? — он окидывает взглядом территорию за её спиной и Грейнджер машинально оборачивается, на секунду испугавшись, что может увидеть позади Гарри или Рона (хотя ничем предосудительным они с Малфоем не занимаются, всего лишь спорят, как и всегда), но едва девушка успевает вернуть внимание слизеринцу, не обнаружив никого поблизости, наглый голос снова доносится до её слуха. — Эй, Лонгботтом! Минус десять очков Гриффиндору — мантия мятая. Челюсть Гермионы с грохотом падает на пол. Ошарашенный Невилл замирает в дверном проеме Большого зала, не зная, то ли вступить в спор (чего, очевидно, делать не хочет), то ли оставить как есть. Грейнджер же слишком шокирована, чтобы выдавить хоть слово. Она ведь даже не угрожала! А если бы и так, то её слов недостаточно для действий Малфоя. Этот наглый, упертый… — Да как ты смеешь! — это звучит так по-детски, что Гермиона практически морщится, но успевает вовремя проконтролировать выражение лица. Малфой, похоже, думает о том же — его губы растягиваются в презрительной усмешке. Грейнджер кивает Невиллу и тот семенит по коридору, мечтая убраться подальше. Что же касается желаний гриффиндорки, руки чешутся запустить в Малфоя липучками Уизли, чтобы он достаточно долго выпутывал их из волос и размышлял над своим поведением. Но Гермиона достаточно хорошо его знает, чтобы с уверенностью заявить — Драко скорее потратит это время на составление искусного плана мести, нежели на раскаяние. — Ты не можешь так поступать, Малфой, — сердито молвит она. Парня, кажется, ничуть не трогают комментарии старосты. — Чтобы снимать баллы, недостаточно просто иметь значок, нужно еще и выполнять обязанности! Он равнодушно фыркает, разворачивается, готовый уйти, и своим пофигизмом выводит еще сильнее — Гермиона стискивает сумку, недавнее желание назвать Малфоя по имени нарастает, только в этот раз не для того, чтобы распробовать звучание слова, а чтобы оглушить слизеринца и вынудить остановиться. Но она не делает этого, потому что вокруг все еще ходят ученики, а Грейнджер, по всей видимости, проще спасти магический мир, нежели произнести «Драко» в людном месте. И все же ей абсолютно не нравится смотреть на его затылок. Поэтому она позволяет необдуманным словам соскочить с языка прежде, чем здравый смысл напомнит о своем существовании: — Ты даже не явился на дежурство! Технически, это она не пожелала звать его, но какое это имеет значение, когда Грейнджер злится? Гермиона не осознавала, насколько подобное поведение может задеть — она полагала, что разделиться даже лучше, ведь им обоим было бы некомфортно друг с другом (только Малфой скорее всего мучился бы желанием прибить её авадой, а она чувством вины), но, видимо, обход подземелья кардинально изменил мнение Грейнджер. От воспоминаний о мрачных коридорах становится жутко и по коже ползут мурашки. Она хотела, чтобы Малфой был там. Драко разворачивается. Брови сведены, губы скривились, словно гриффиндорка ляпнула несусветную чушь, а руки в карманах отчетливо сжались в кулаки. Он уже собирается ответить, когда взгляд серых глаз перескакивает за плечо девушки. На этот раз там точно кто-то есть, но развернуться и поглядеть она не успевает — прямо над ухом раздается удивленный голос, и даже знание того, что позади стоял человек, не мешает Гермионе подпрыгнуть от испуга. — Это как? — заинтересованный взгляд Блейза Забини прыгает с одного старосты на другую, он подходит к Малфою, а следом волочится явно сонный Нотт. — Вы про то, когда Тео приперся в гостиную и заявил, что Грейнджер шастает по подземелью и вопит? Гермиона смущенно отводит взгляд, прокашлявшись, будто это могло помочь всем забыть о сказанных словах. Ей не очень-то нравится мысль, что Тео рассказал об этом Драко и Блейзу — она-то старалась выглядеть достаточно грозной! — А, тот вечер? — продолжает Тео, делая вид, словно задумался, и знакомая (только откуда Гермиона о ней знает?) хитроватая улыбка украшает лицо. Он ловит удивленный взгляд Грейнджер и, словно этого и ждал, продолжает с не менее довольным видом (желваки на челюсти Малфоя при этом странно дергаются, но он остается на месте, хотя явно желает в довольно грубой форме попросить друга замолчать). — Тогда куда же ты унесся в тот вечер минут через десять после моего рассказа? Все трое переводят любопытные взгляды на Драко, только вот Забини и Нотт скорее заинтересованы отговоркой, которую Малфой может выдать, а Гермиона отчаянно пытается сообразить, о чем они толкуют. Намеки в словах парней ясны, но в чем… — Постойте, — шепчет она, моментально притягивая к себе три пары глаз. Девушка смотрит в пол, шестеренки в голове вращаются с усиленной скоростью. Грейнджер хмурится, наконец догадавшись. — Те шаги! Это был ты?! В сознании мелькают картинки лестницы, ведущей прочь из подземелья, шум, раздавшийся позади. Гермиона совершенно точно интерпретировала его как шаги, но посчитала, что ей просто послышалось, воображение разыгралось! Это не было воображением и уж точно не галлюцинация — это был Малфой! Теперь-то картинка складывается, девушка припоминает, как еще несколько раз по пути в Башню оглядывалась, ощущая на себе чей-то взгляд, но было слишком жутко придавать странному покалыванию в затылке подобное значение, поэтому она просто ускорилась, желая оказаться в безопасности своей спальни. — Это был ты, — с решимостью в голосе повторяет Гермиона. Его глаза темнеют. Острый холодный взгляд проходится по лицам друзей. Тео отказывается смотреть в ответ, он с внезапной заинтересованностью разглядывает свои ботинки, но выглядит при этом крайне довольным. Гермионе вдруг захотелось рассмеяться, но она, в отличие от Нотта, рискнула поглядеть на Малфоя, а потому вовремя себя остановила. Грейнджер проще сконцентрироваться на его растущем раздражении, в то время как её стремительно утихает, поскольку размышлять о странном поведении Малфоя куда проблематичнее. В конце концов, он следовал за ней с самого выхода из подземелий, в то время как Гермиона считала, что патрулирует в одиночку, а потому шарахалась от каждого шороха. Но Драко был рядом большую часть времени и сейчас эта информация ломает ей мозг. Однако прежде, чем гриффиндорка открывает рот для ответа (поскольку, очевидно, Малфой говорить не собирается — он занят попытками испепелить друзей взглядом), на запястье смыкается чья-то рука и девушку в довольно грубой манере разворачивают, оттаскивая от слизеринцев. Гермиона понимает, что Малфой тащит её в противоположном от Большого зала направлении, но еще до того, как слова недовольства сорвутся с языка, он подталкивает её в какой-то закоулок, куда не доносятся даже голоса оставшихся за завтраком студентов. Грейнджер возмущенно хватает воздух ртом, не зная с чего и начать гневную тираду касательно привычки Драко вот так зажимать её по углам. Гриффиндорке кажется, что он мельком оглядывает её, но глаза Малфоя почти мгновенно возвращаются к насупленному лицу и Гермиона не может быть уверена, что это не игра воображения. — Чего тебе нужно, Грейнджер? — Драко рычит, явно разозленный выходкой Нотта, но расстояние между ними ничтожно мало и гриффиндорка едва ли может ухватиться за мысль, что Малфой не желал ставить её в известность о своем «шпионаже» во время дежурства. Прохлада его дыхания щекочет кожу щеки. Но как только слизеринец обращает внимание на двусмысленность положения их тел, отшатывается от девушки как током ужаленный. Гермиона сдерживает вздох разочарования. Ей необходимо сосредоточиться на цели диалога. Иначе она сама заткнет его рот поцелуем, и вряд ли сейчас парню это понравится, несмотря на проведенную вместе ночь. — Чтобы ты перестал вести себя, как ребенок. Брови Малфоя то ли презрительно, то ли насмешливо изгибаются. Огонь полыхает во взгляде серых глаз и, Мерлин, что же с ней такое, раз это не вызывает страха, а только невыносимое желание подняться на носочках и… — Это не ответ. Грейнджер тяжело вздыхает. Сосредоточься. — Нужно собраться и всё обсудить. Всё, — с нажимом повторяет она. Губы Драко изгибаются в ухмылке, но выглядит он крайне озлобленно. Парень наверняка планирует наброситься с колкостями, так что Гермиона продолжает до того, как он успевает все испортить. — Соберемся втроем в Башне старост и поговорим. Честно и откровенно, — ну, практически. — А потом можешь ходить и проклинать меня, сколько душе угодно, — если не передумаешь. Но Грейнджер благоразумно оставляет эти комментарии при себе. — Нам есть что обсуждать? — он и вправду может гордиться собой, поскольку голос не выражает и тысячной доли того гнева, что отражается на бледном лице. — Разумеется есть! — девушка всплескивает руками. — К твоему сведению, это идея Пэнси, поэтому прекрати смотреть на меня, как на идиотку. Гермиона толкает его плечом, освобождая дорогу, и, чувствуя на затылке острый малфоевский взгляд, без сомнения способный пробить дыру в её лбу, двигается в сторону Большого зала. Она все еще твердо намерена позавтракать. — В шесть, — обернувшись на слизеринца, бросает через плечо. Малфой не появляется за завтраком даже тогда, когда Гермиона заканчивает с тостами и допивает остывший кофе. Такая ситуация её более чем устраивает — есть в тишине оказалось куда приятнее, чем можно было представить. Гарри, Рон и Джинни наверняка беспокоятся, поскольку, очевидно, закончили с приемом пищи еще до того, как Гермиона добралась до Большого зала, так что приходится сделать мысленную пометку сообщить им о своем прекрасном самочувствии. Её нога уже перекидывается через лавку, намереваясь отправиться в кабинет, когда до слуха доносится невнятное бормотание каких-то девчонок неподалеку от места, которое заняла Гермиона. — Что за бред! — восклицает темноволосая гриффиндорка, склоняясь ближе к рыженькой подружке, что тут же принимается тараторить что-то в защиту своих утверждений. — Говорю же, сама слышала! Милисента вовсю болтает, уж ей-то можно доверять. Она в одной комнате с Паркинсон, так что знает наверняка! Гермиона не может сдержать гримасу недовольства, хотя еще толком не понимает, о чем толкуют девчонки. Нога возвращается на место и Грейнджер принимается размазывать остатки завтрака по тарелке, создавая видимость занятости, пока вся обращается в слух. Как бы ни были неприятны сплетни, иногда они — лучший источник информации. — Пэнси могла просто остаться у кого-то из парней. Разве они с Малфоем не вместе? Кусочек тоста превращается в лепешку под гнетом вилки. — Давно уже нет! — ахает рыжеволосая, словно не знать такого может только идиот. — Говорю тебе, это её рук дело. По словам Милисенты, Паркинсон не ночевала в тот день в Хогвартсе, и другие девчонки болтают, что её правда не было в спальне. Совсем спятили эти аристократы, сжигают собственные поместья! К счастью, в этот момент Гермиона продолжает измываться над продуктами и вовсе не ест — иначе кусок точно застрял бы в горле. — Не верю, что она могла убить собственных родителей… — темноволосая гриффиндорка с сомнением и нотками страха в голосе качает головой. — Пф, — круглое личико её рыжеволосой подруги искажает волна презрения. — От них всего можно ожидать. Слышала, отец того парня, что вечно шатается с Малфоем, снова дома не появился. Ну, знаешь, учитывая ситуацию с Паркинсонами… Может, они все обозлились и решили с родителями поквитаться? В одной компании ведь крутятся! Вот и сговорились «род очистить», очень в их духе. Для этих слизеринцев репутация важнее семьи! Грейнджер резко вскакивает со своего места и обе девчонки подпрыгивают, испугавшись звона тарелок — Гермиона больно бьется коленкой о стол, отчего посуда подскакивает, — и принимаются болтать с новой силой, перейдя на шепот. А старосте едва удается совладать с дыханием. Галстук душит, когда гриффиндорка быстрым шагом покидает Большой зал, мозг лихорадочно обрабатывает полученную информацию. Верно, официальной причиной смерти Паркинсонов является пожар, случившийся в поместье. Устроенный Пэнси. Конечно же однокурсницы заметили, что одна кровать пустует! И о чем она только думала, покидая Хогвартс на всю ночь?! Знает ли Пэнси о слухах? Наверняка знает, подобное распространяется быстро, и если до Гриффиндора дошло, значит, слизеринцы уже как несколько дней судачат. Гермиона представляет, как чувствовала бы себя, говори все вокруг о том, что она — убийца собственных родителей. Руки чешутся заставить Милисенту Булстроуд блевать слизнями, но Грейнджер вовремя вспоминает о своей должности. Чувства Пэнси не единственная проблема. Как только детишки захотят поделиться грязными слухами с родителями, смерть Паркинсонов и пропажа Нотта-старшего будут у всех наслуху. Гермиона не удивится, если повышенное внимание к бывшим Пожирателям приведет к обнародованию информации о смерти Розье-старшего — рано или поздно о нем должен кто-то вспомнить. А уж Скитер постарается настрочить теорий! И это очень плохие новости для Гермионы, Пэнси и Драко.

***

К пяти часам она успевает семь раз заверить Гарри и Рона, что прекрасно себя чувствует, и еще четыре раза убеждает в этом Джинни. Подруга практически замечает ссадину на предплечье Грейнджер, но та быстро одергивает рукав рубашки и вовремя скрывает оставшийся после падения след. Они проводят оставшееся до вечера время в библиотеке, помогая друг другу с домашним заданием (читать как «списывая у Гермионы»), но Гарри и Джинни начинают подшучивать над Роном и все, исключая самого Рона, смеются. Это служит одной из основных отговорок для ухода Гермионы — она совершенно не может сконцентрироваться на сложном задании по рунам. Так как это не является ложью, оказавшись в комнате, Грейнджер продолжает заниматься. Аппетит вернулся и, как бы ни злилась гриффиндорка на Малфоя и ни пыталась не подвязывать данный факт с их состоявшимся разговором, реальность от этого не меняется — сегодня она присутствовала на каждом приеме пищи и с упоением наблюдала за Драко, отбивающимся от нападок Тео и Блейза (их подколок она не слышала, но по лицу Малфоя догадывалась о сути). И как бы ни пыталась Гермиона сосредоточиться на предстоящем диалоге, ей не сиделось на месте — улыбка сама наползала на лицо, когда Грейнджер вспоминала об утренних словах Тео. Впрочем, за час до встречи, которая, как она надеялась, все же состоится (пришлось выловить Пэнси на перемене, чтобы сообщить время), девушка справилась с излишней взволнованностью и составила краткий план действий. Почерк казался непривычно косым, выдавая напряжение, растущее с каждой приближающей к шести часам минутой. Когда в гостиной послышались голоса (она специально не стала накладывать заглушку, хотя последние пятнадцать минут Малфой гневно высказывался в своей комнате — Гермиона не стала просить о тишине, расслышав «этот чертов кот!»), пульс заметно участился. Не дожидаясь оклика, Грейнджер покинула спальню, предусмотрительно оставив пергамент с планом на столе — не хотелось бы, чтобы Пэнси и Драко сочли её совсем спятившей. Паркинсон по-свойски раскинулась на диване, Малфой же восседал на цветастом ковре — дело рук Гермионы, — напротив камина, и Грейнджер с едва слышным вздохом облегчения заняла свободное кресло, втайне радуясь тому, что не приходится сидеть в непосредственной близости ни от кого из них. — Думаю, следует начать с начала, — Пэнси указывает на Гермиону, как только та удобно устраивается, приглашая начать рассказ. За мгновение тысячи тысяч картинок промелькнули в сознании гриффиндорки, замирая на секунду и сливаясь воедино, как быстро листаемые страницы с изображениями в книге. Ей понадобилось некоторое время, дабы сообразить, где именно «начало», о котором следует знать Малфою. — Первым был Розье-старший. Его нашли в атриуме Министерства еще в сентябре. Тело было изуродовано, но я точно не знаю, держали его где-нибудь, пытая, или же поиздевались и сразу убили, — Гермиона бросает сочувственный взгляд на стремительно бледнеющую Пэнси и предпочитает наладить зрительный контакт с Малфоем. Ей кажется наглостью вторгаться во что-то настолько личное, ведь Грейнджер прекрасно понимает, что сейчас мелькает в голове слизеринки. — Предполагаю, преступник воспользовался сетью летучего пороха — тело обнаружили только утром, когда Министерство заполнили работники, а потому вычислить, кто использовал камины ночью, стало невозможно. Гермиона сглатывает от переполняющего отвращения и подкатывающей к горлу тошноты. Рассказывать об этих зверствах еще тяжелее, чем просто размышлять. И темнеющий взгляд Драко ничуть не облегчает задачу — он наверняка размышляет о родителях, так же как и Паркинсон. И тем не менее Малфой поддерживает зрительный контакт, не кривится, осуждая Гермиону за то, что хранила это все в секрете, он просто смотрит и почему-то ей становится легче дышать. Словно Малфой понимает — ей вовсе не нравилось молчать о подобном. Грейнджер надеется, что её лицо выражает достаточно эмоций, чтобы до него наконец дошло — она не наслаждается всем этим. — Моих родителей нашли возле поместья, — шепчет Пэнси, изучая круги на деревянном кофейном столике. — Было бы опасно снова проникать в Министерство. Гермиона кивает, возвращаясь к рассказу. — Он оставляет… тела там, где их обязательно обнаружат. Поэтому я пришла к выводу, что это месть — преступник явно желает, чтобы о его действиях знали, но что он пытается… — Но какой в этом смысл? — перебивает Малфой. — Если его найдут и арестуют, план с местью обломится. Грейнджер кивает, как бы говоря, что думала об этом. Мерлин, она о стольком размышляла, что даже не уверена в том, смогут ли ребята найти в деле что-то новое. — Он психопат, — Драко и Пэнси косятся на неё, хмурясь, словно девушка взболтнула нечто крайне очевидное. — В том смысле, что он буквально больной. Оставил тело Розье в атриуме, будто издеваясь над Министерством — он словно хвастается своими преступлениями, заявляет о себе. Возможно, пытается что-то сказать. — Он, должно быть, очень высокомерен, раз мнит себя непобедимым, — вставляет Пэнси. — И его высокомерие рано или поздно приведет к ошибке, — шепчет Гермиона, но прежде, чем слизеринцы интерпретируют её слова как предложение подождать этой ошибки, чего она определенно не имеет в виду, быстро продолжает. — По показаниям эльфов, родители Пэнси не покидали поместье после мероприятия, проходившего в тот день, и никаких следов сопротивления обнаружено не было. Они даже не пытались воспользоваться палочками. Поэтому мы пришли к выводу, — Гермиона посматривает на Паркинсон, и та ободряюще кивает. — Что нападавшим был кто-то из знакомых. Министерство сняло большую часть охранных заклинаний с домов амнистированных Пожирателей, так что у нас было несколько вариантов: либо родители Пэнси почувствовали появление кого-то в поместье, но этот человек оказался достаточно хорошо знаком, чтобы своим визитом не вызвать тревоги, либо этот кто-то задержался после того, как остальные аппарировали. — Но все сводится к одному — они не опасались преступника, раз не схватились за палочки, — Драко завершает рассказ Гермионы. Она морщится, схватившись за горло, и наколдовывает стакан с водой — в горле пересыхает от столь длинной речи. За то время, что Грейнджер осушает стакан, на лице Малфоя мелькает тень понимания, но спросить его о догадках гриффиндорка не успевает. — Поэтому мы решили проверить и убедиться в своей теории, — Гермиона едва не давится водой, когда Пэнси, произнося это, косится на неё, и Грейнджер догадывается, что слизеринка собирается рассказать. — Мероприятие… — Так вот почему ты ничего не отменила, — невесело хмыкает Драко. — Утром выяснилось, что пропал отец Тео. Но я не помню ничего подозрительного. Его могли поджидать и похитить по возвращении в собственное поместье, так что преступник вполне мог не присутствовать на мероприятии. — Не мог, потому что… — Пэнси снова поглядывает на гриффиндорку, но её отчаянное выражение лица не очень-то влияет на ситуацию. — Преступник напал на двоих в тот день. И кое-кому удалось вырваться. Малфой хмурится, переводя взгляд с одной девушки на другую. Ему совершенно не нравится то, как они переглядываются, но, к счастью, Паркинсон продолжает до того, как он начнет возмущаться. — Там была не я. Грейнджер выпила оборотное. Гермиона ожидает, что сейчас Драко взорвется, начнет орать на обеих за обман, а потому заранее пристыженно опускает голову, ожидая взрыва. Которого не следует. Воцаряется минутная тишина, после которой девушка решается взглянуть на него. Сердце гулко бьется в груди, пока гриффиндорка разглядывает хранящего молчание парня. Челюсть сжата, ладонь, лежащая на столике, сжимается в кулак. Он шумно втягивает носом воздух, всего на секунду прикрыв глаза, прежде чем выдавить сквозь сжатые зубы: — Грейнджер… что? — Послушай, это было необходимо. Свежий взгляд на ситуацию… — Свежий, блять, взгляд? — Малфой не повышает голос, но Грейнджер все равно вздрагивает, когда сдавленный смешок вырывается из его уст. — Кем ты себя возомнила? — теперь его взгляд направлен исключительно на Гермиону, беспомощно поглядывающую на Пэнси. Она все не может понять, почему язык словно прирос к небу и ни единое слово не может вылететь изо рта. В конце концов, она помогала, так почему сейчас должна чувствовать себя провинившимся ребенком? — Сколько, по твоему мнению, у человека жизней в запасе? Не у Поттера, а у нормального человека. Хотя вы с ним похожи — у обоих есть идиотская привычка творить глупости и называть это геройством. Только позже Гермиона проанализирует поведение Малфоя и предположит, что побелел он не столько от злости, сколько от беспокойства. Его рассерженный тон и мечущий искры взгляд — все это результат одного простого факта, который Гермиона так старательно отгоняет от себя — этот упрямый и самоуверенный слизеринец чувствует больше, чем показывает. Но эти мысли слишком опасны, чтобы держать их в голове. — Сейчас это неважно, — Пэнси прерывает разгорающийся скандал. — Грейнджер цела, к счастью, и теперь мы знаем наверняка, что кто-то из присутствующих в поместье является нашей целью. Драко, кажется, не намерен оставлять произошедшее без должного внимания, Гермиона практически слышит, как мысленно он клянется заавадить её, но слизеринцу приходится переключить внимание на первоначальную причину сегодняшней встречи. — И как мы узнаем, кто это? — фыркает Малфой. Теперь его настроение даже хуже, чем было изначально. — Я была в библиотеке… — глаза Драко закатываются, так что Гермиона прерывается на гневный взгляд. — Потому что теория… — Так ты что-то придумала? Почему раньше ничего не сказала? — перебивает Пэнси. Грейнджер делает глубокий вдох, успокаивая себя, и задается вопросом, удастся ли ей закончить хоть одно предложение. Взмахом палочки гриффиндорка заставляет тонкую стопку пергаментов вылететь из спальни и шлепнуться на столик перед компанией. Три пары глаз устремляются на газетные вырезки, слишком аккуратные, чтобы быть старыми. Малфой, завидев колдографию на одной из страниц, нервно усмехается, но Гермиона не дает ему шанса снова перебить. — Далия Эйвери, — провозглашает она, указывая пальцем на скромно улыбающуюся девушку в элегантном платье. На колдографии её волосы короче, чем сейчас, а под статьей указан прошлый год. — Пэнси сказала, что она занимается благотворительностью для пострадавших после войны волшебников, и так как мы обе мало что знали о ней, я решила проглядеть старые издания Пророка, — Гермиона вспомнила, как занималась этим же на шестом курсе, пытаясь разгадать тайну личности Принца-полукровки. — И нашла гору хвалебных статей и несколько занимательных интервью. — Если я правильно понимаю, сейчас мы рассматриваем её как возможную психически неуравновешенную девицу? Как убийцу? — неверяще щурится Паркинсон. Грейнджер не слишком нравятся взгляды, коими Драко и Пэнси награждают её, но гриффиндорка старательно игнорирует этот факт. — Она ведь тоже была в поместье в тот вечер. — Разве ты только что не назвала её ангелом во плоти? — Малфой усмехается, но Гермиона замечает напряженные нотки в его улыбке. Конечно, ведь именно Далия Эйвери путается рядом с его семьей. — Такого я уж точно не говорила, — хмурится она. — Просто послушайте! Во всех интервью она утверждает, что «сделает все, что в её силах ради того, чтобы волшебники снова чувствовали себя в безопасности и смогли вернуться домой». — Ужасный человек. Гермиона зло зыркает на Малфоя, внезапно осознав, что слизеринец может подумать. Ведь теперь он знает, кто на самом деле присутствовал на мероприятии, а потому в курсе, что именно Гермиона, а не Пэнси осведомлена о планах Люциуса на его женитьбу с Далией. Уж не считает ли он, что она выдумала все из ревности? Но это полный бред! Как бы ни поражал Грейнджер факт столь идиотского плана для восстановления репутации, она едва ли считает Драко слабохарактерным придурком, неспособным самостоятельно выбрать собственное будущее. Она никогда не стала бы пользоваться столь серьезной ситуацией ради того, чтобы помешать Люциусу, особенно учитывая тот факт, что, как выразилась однажды Пэнси, даже если Далия окажется лучшей девушкой на планете, Драко из принципа не пойдет на поводу у отца. Гермиона могла бы оскорбиться, но сейчас не время. К тому же у неё нет доказательств, что Малфой действительно подумал об этом. — Я веду к тому, что это может быть тем, что мы ищем. Что, если она решила таким образом обезопасить Магическую Британию и помочь волшебникам «почувствовать себя в безопасности»? Сами подумайте! На эти чертовы мероприятия ходят одни и те же люди, которые так или иначе заинтересованы в восстановлении своего положения в обществе, да и собираются они без происшествий уже несколько месяцев. У Далии же с репутацией все отлично, кто её заподозрит? А если и заподозрят, то после всего хорошего, что она сделала, едва ли обвинят… — Гермиона практически добавила «в смерти Пожирателей», но вовремя замолчала. В комнате повисает тишина. Грейнджер шумно дышит, словно не план изъясняла, а пробежала марафон. Так и подмывает добавить что-то еще, ведь она правда так долго думала над этим, но гриффиндорка понимает — нужно дать Драко и Пэнси несколько минут на самостоятельный анализ. Взгляд Паркинсон направлен на вырезки из Пророка, Малфой же смотрит в упор на Гермиону. Он даже не моргает, а потому девушка не может сообразить, то ли слизеринец пытается прожечь дыру между её глаз, то ли задумался. Но под столь пристальным вниманием становится неуютно и она ерзает, перебирает пергаменты на столике. И тут в голову приходит мысль. — Ты ведь говорил с ней, — шепчет Гермиона, переводя взгляд с колдографии Далии на Драко. — Тогда, в поместье. Вы беседовали. Что она рассказывала? Малфой не выглядит довольным, когда признает: — Приблизительно то же самое, что пишут в газетах. Грейнджер может понять его реакцию. Нет, её даже пугает тот факт, что она понимает: если Далия Эйвери окажется преступницей — это худший сценарий для Малфоев. Поскольку, очевидно, к ним девушка ближе, чем к любой другой семье. — И ты не заметил ничего странного? — продолжила допрос она. Воспоминания о побеге по коридорам поместья вызывали дрожь, но Гермиона не могла игнорировать тот факт, что после её ухода в зале оставались люди — и Малфой в их числе, — которые могли увидеть исчезновение Далии. Если, конечно, это она гналась за ней. — Я не следил за ней весь вечер, — фыркнул Драко. Ему не очень уж хотелось признавать, что благодаря очередному скандалу с Люциусом, который безуспешно пыталась решить Нарцисса, им троим пришлось ненадолго оставить Далию в одиночестве, и он понятия не имел, отлучалась ли куда-то девушка. В тот момент Малфоя куда больше заботило то, что отец вдруг решил, что может в такой степени распоряжаться его жизнью. Чуть позже его накроет чувство вины — ведь будь Драко чуточку внимательнее, быть может, сейчас они смогли бы определить личность преступника наверняка. И отец Тео… — В этом есть логика, — наконец подает голос Пэнси. — Вы ведь видели фото — она выглядит довольно очаровательно. Невысокая, чертовски тощая, и вся эта помощь обществу… Как от такой почувствуешь опасность? Неудивительно, что родители даже за палочки не схватились. — Мы не можем утверждать наверняка, — тут же вставляет Гермиона. — Это только теория, но… Пока это единственное, что у нас есть. — И что ты предлагаешь делать? Мы не можем ждать, — надо признать, Малфой держится достаточно неплохо как для того, чьи родители намереваются буквально породниться с возможной преступницей. И все же Гермиона замечает, как искажается от гнева и страха его лицо. — Отец Тео пропал. А ему даже не пришло чертово письмо от Министерства! — Розье-старший остался без семьи, некому даже сообщить о его смерти, пропажу моих родителей заметили домашние эльфы и подняли шум, Тео же считает, что его отец снова пьет, — с отчаянием рассуждает Пэнси. На её лице отражается то, о чем они все думают: вряд ли кто-то станет искать Нотта-старшего. — Необходимо заставить авроров обыскать поместье Эйвери и остальных амнистированных Пожирателей, — заключает Гермиона. — По крайней мере, для начала. — И как же ты это сделаешь? — лицо Драко искривляется от злости. — Если за все это время они и пальцем не соизволили пошевелить? — Министерство не желает доводить до сведения публики информацию об убийствах Пожирателей. Чего они боятся не так уж и важно, важно то, что они в принципе боятся. — К чему ты клонишь? — хмурится Пэнси. — Я клоню к тому, — Гермиона наклоняется вперед, словно собирается поведать слизеринцам тайну. — Что можно немного надавить на них. Визенгамот оправдал этих людей, а значит Министерство не может просто игнорировать тот факт, что на них буквально объявили охоту. — Надеешься воззвать к их совести? — хмыкает Драко. — Днем я отправила Перси письмо с просьбой встретиться завтра в Хогсмиде, он придет, потому что причину срочности встречи я не объяснила, — Гермиона откидывается на спинку дивана, всем видом стараясь демонстрировать уверенность, коей на самом деле не чувствует. — Перси? — презрение в голосе Малфоя можно черпать ложкой. — Ну конечно. Ты всегда была падка на Уизли. Грейнджер даже не успевает испугаться тому, что так нелепо (и незаметно для самой себя) проговорилась о том самом человеке, на которого якобы работает, — по крайней мере, так считают Драко и Пэнси, — поскольку возмущение от интонации и выражения лица парня пересиливают панику от собственной ошибки. Гермиону внезапно захлестывает волной ярости: да как он может обвинять её в чем-то подобном?! Реплика Малфоя пропитана очевидным намеком и её тошнит от одной мысли, будто Драко считает, что она могла бы манипулировать им… таким образом, хотя сама засматривается на Перси! Он мог предполагать, что все вопросы Грейнджер были попыткой выманить информацию, но после того, что произошло ночью, после того, как он сам же прижимал её к себе во сне, вдыхал аромат волос, как может Малфой продолжать списывать искренность девушки на нечто подобное?! Кем он считает её? И кем возомнил себя, ведь… — На кого же тогда падок ты, раз переспал с грязнокровкой?! — слова вылетают раньше, чем Гермиона успевает остановить себя. Она внезапно оказывается на ногах, подскочив с кресла от ярости, и выкрикивает обвинение куда громче, чем следовало бы. Грудь быстро вздымается и опадает от сбившегося дыхания, а во взгляде полыхает огонь — такой же отражается в серых глазах Малфоя, зрачки почти застилают радужку, ярко демонстрируя раздражение парня. Нет, это хуже, чем раздражение — вот сейчас он действительно зол. Пэнси молча встает со своего места. Непонятно, то ли она считает их полными безумцами, то ли смельчаками. Хотя, очевидно, в головах слизеринцев эти два понятия равноценны. — Ваша личная жизнь — штука крайне занимательная, но, боюсь, Блейз и Тео восприняли бы данную информацию с большим энтузиазмом. Гермиона взмахивает руками, пытаясь избавиться от покрывающего ладони пота, и бросает извиняющийся взгляд на Паркинсон. Надо же, гриффиндорка настолько спятила, что забыла о присутствии третьего человека в помещении! И то ли её мозг слишком перегружен, чтобы беспокоиться о чем-то еще, то ли Грейнджер прониклась неким доверием к слизеринке, но сердце не екает при мысли о том, что теперь кто-то знает те подробности их странных отношений с Малфоем, о которых Гермиона не рассказывала даже Джинни. И все же ей кажется, что Паркинсон не станет распространяться. Прошлая Пэнси может и стала бы распускать грязные слухи, но настоящая — точно нет. И это знание очень облегчает Гермионе жизнь. — Прости, — вяло бормочет она. — Просто… Завтра я поговорю с Перси. И пусть она не может ничего обещать, Грейнджер решает не добавлять этого. Они нашли нечто важное, и гриффиндорке совсем не хочется заставлять ребят падать духом. Хотя, кому она врет — Гермиона просто чертовски устала. От тайн, загадок, вопросов без ответа, недомолвок, скандалов. И ноги несут её в спальню еще до того, как Пэнси успевает отойти от кресла и попрощаться.