holy love

В этом маленьком, пустом и пыльном городишке Марку заняться особо нечем. Он лишь изо дня в день помогает матери с делами по дому, перечитывает по кругу все свои шесть книжек, купленных на старой барахолке у самого въезда в Эдмонтон, куда он с одноклассниками отправился в прошлом году с экскурсией; и иногда ходит на рыбалку, скорее просто тишины ради. Марку здесь одновременно спокойно и тоскливо, то ли от серой монотонности дней, то ли просто от недостатка общения с кем-то, кроме родителей (и то общением это назвать не получается). Отец Марка работает в местной церкви священником, и, хочется ему того или нет, каждое воскресенье берет с собой на службу. Марк препираться с ним отчего-то даже не желает совсем. В детстве всё это казалось ему куда интереснее: разноцветные витражные окна, запах ладана в воздухе, и, к тому же, всегда несколько таких же сорванцов, что и он, пришедших с родителями и желающих уйти как можно скорее. Они часто устраивали истерики прямо посреди богослужения, а Марк лишь смотрел, хлопая глазами, и не понимал. Марк всегда был ребенком тихим и послушным, и любую просьбу родителей выполнял, не колеблясь. С возрастом Маркова покорность никуда не делась, только вот желание и любопытство давно уже себя исчерпало, и сейчас он лишь делает всё, что ему скажут, только бы не ссориться и оставаться хорошим сыном в глазах других. Город этот настолько тесный, что каждый встречный на улице ㅡ знакомый (жаль вот только не его, а родителей), и мать из кожи вон готова лезть, только бы все думали, что их семья ㅡ пример для подражания. Моментами Марку думается, а точно ли всё это его? О такой ли жизни он мечтал, будучи десятилетним мальчишкой, что исписывал белоснежные листы тетради строками о том, "кем ему хочется стать", пачкая ребро ладони пятнами синего цвета? Марк даже не может достоверно сказать, верит ли он в Б(б)ога, или же эту идею, как и многие другие, ему навязали. Марк знает всё о том, как нужно вести себя в церкви, какие молитвы читать перед сном, а какие в крайне тяжелых ситуациях, что такое грех и что Бог говорит о непослушании. Марк греха не боится. Ему скорее просто никогда не хотелось закон божий нарушить, и периодически он ловит себя на мысли, что живет в постоянном ожидании чего-то (или кого-то?), что его на эту скользкую дорожку наведет. Марк знает, какими усилиями люди отмаливают все свои оплошности, большие или малые, но это его, к слову, совершенно не пугает. Марк убеждает самого себя, что он не такой, как его отец с матерью, которым религия мозги проела вдоль и поперек. (Или, может быть, ему просто хочется надеяться) / Июль в этом году выдается каким-то до тошноты душным, без дождей, и отметка на градуснике ниже тридцати пяти за десять дней ни разу не упала. Марк просыпается совсем рано, по привычке, от слепящего солнца, проникающего сквозь занавеску прямо под дрожащие ресницы, и валяется в кровати около получаса, прежде чем мать входит в комнату. ㅡ Нужно съездить в магазин. Я написала список, ㅡ обыкновенно строгим тоном, словно приказывая, и Марк в ответ лишь качает головой, после чего женщина разворачивается и уходит, оставив дверь открытой. Марк свою мать правда любит, но моментами ему думается, что это чувство держится лишь на банальном чувстве благодарности, тонкой ниточкой тянущегося откуда-то из детства, за каждый приготовленный завтрак, связанный свитер и колыбельную на ночь. Магазинов у них в городке всего около пяти, и те ㅡ неприметные, тесные, прокуренные, с разрисованными баллончиками стенами. Один из них находится не так далеко от дома, и, по счастливой случайности, именно он в очереди доставки продуктов ㅡ первый. Марк знает, что в такую рань там наверняка уже куча народу, но ничего поделать не может: его мать думает, что приехать нужно первым, пока свежие продукты не разобрали. (Марк считает это самой глупой вещью на свете) Он доезжает до нужного места на своем старом исцарапанном велосипеде за каких-то пять минут, но уже чувствует, как наспех надетая майка неприятно липнет к телу из-за жары. У магазина, как и ожидалось, толпится человек десять, пока худощавая продавщица, знакомая Марку с самого детства, бегает туда-сюда, контролируя поставку и громко командуя. Марк бросает велосипед на траву в тени и сам присаживается рядом, и от скуки невольно начинает слушать, о чем же болтают люди рядом с ним, вырывая какие-то фразы из всего этого шума и возни. ㅡ Каждый четверг одно и то же. Долго еще стоять-то? ㅡ Марк краем уха улавливает разговор двух женщин, стоящих впереди него, явно недовольных жизнью. ㅡ На такой жаре долго и не вытерпишь. Кара какая-то небесная, что ли? Даст Бог, может, и построят еще пару магазинов. ㅡ Даст Бог. Так проходит еще минут пятнадцать, а женщины всё не замолкают, и Марку они уже порядком надоели своими обращениями к Господу и возмущениями. Марку жутко хочется перебить их и процитировать Библию, ведь отец с ранних лет учил его, что одна из заповедей божьих говорит: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно». Но кто-то успевает его опередить. ㅡ Может, стоит просто меньше на Бога надеяться? ㅡ звучит издевательски громко, с насмешкой, и толпа вмиг затихает. Марк находит взглядом этого смельчака и осматривает с ног до головы. Парень стоит в паре шагов от него, уперевшись одним плечом в подертую временем стену. На нем высокие кеды с желтыми шнурками, черная безрукавка и такого же цвета короткие шорты, не такие, как обычно приносит мама с рынка. Марк невольно задерживается взглядом на его сережках в ушах и растрепанных волосах, на чужом лице, что всем видом показывает недовольство от услышанного ранее. И крестика на его шее, конечно же, нет. Марк его здесь раньше не видел, точно не видел. Незнакомец в какой-то момент чувствует чужой взгляд на себе, и оборачивается, смотря сверху вниз. Марк видит в его глазах что-то бунтарское, дерзкое, даже немного пугающее и революционное; вот, что видят люди в глазах убийцы перед своей смертью, думается Марку. ㅡ Что вы себе позволяете? ㅡ словно только что очнувшись, недовольно бросает одна из женщин. ㅡ Кому, как не Господу, подвластно решать нашу дальнейшую судьбу? Марк знает, в таком городе, как этот, подобными словами на публике лучше не разбрасываться ㅡ проклянут до конца дней, ㅡ но парень выглядит так, будто это его совсем не волнует. Он в ответ криво улыбается одним уголком губ и, скрестив руки на груди, отталкивается от стены. Марк замечает ссадины на костяшках его кистей. Незнакомец подходит совсем близко к женщинам, словно готовится ударить. Марку становится страшно по-настоящему: тот создает образ далеко не хорошего человека, способного на всё, что ему в голову взбредет. Он смотрит несколько секунд в глаза не менее испуганной дамы: ㅡ Бога нет, ㅡ и выплевывает эти слова, будто апельсиновую косточку, вставшую поперек горла, спокойно и тихо, но так, что в тишине, повиснувшей среди толпы, его голос звучит громом посреди ясного неба. Парень разворачивается на пятках и уходит прочь, а Марк дрожит весь, смотрит ему вслед и думает лучше бы ударил. / К концу июля ничего особо не меняется ㅡ всё та же невыносимая духота за окном, всё те же молитвы на ночь. С наступлением вечера Марк всегда открывает окно в своей комнате нараспашку, и дышать становится будто бы как-то даже легче, словно вмиг снять с себя все цепи и оковы. Иногда Марк думает, может, не так уж здесь и плохо, в этом затхлом тесном городе, где каждую улицу он за девятнадцать лет проехать и пройти успел бессчётное количество раз. Он настолько привык к жизни божьей, что уже и забыл о существовании тех, кто во всё это не верит. Как тот парень в очереди к магазину. Марк пару раз ловит себя на мысли, что ему бы жутко хотелось с ним согласиться, но он просто не может. Из-за отца, из-за менталитета, из-за боязни перед Богом, которую ему, еще ребенком, вбили в голову, и чтобы избавиться от этого рода оков, недостаточно просто открыть форточку. / В следующий раз они встречаются в один из первых, особо жарких, дней августа. Марк приходит с отцом на воскресную службу и перед ее началом уже привычно помогает с какой-то мелкой работой, например, полить цветы на клумбе или перенести доски, лежащие после достройки, с заднего двора в коморку. Тот стоит, подперев еще совсем новенькую стену плечом, и курит. Марку хочется задать очень много вопросов, но позволить себе он может лишь: ㅡ Нельзя курить на территории церкви, ㅡ сухо, словно выучено наизусть. Парень, услышав голос рядом, вздрагивает и от неожиданности даже роняет выкуренную наполовину сигарету на землю, а затем оборачивается и, осмотрев Марка быстрым взглядом, закатывает глаза недовольно. ㅡ Так ты, оказывается, священник, ㅡ бросает небрежно, даже почти противно, словно увиденное ему застряло мелкой соринкой в глазу, и в каком-то неопределенном жесте машет головой на Маркову рясу, параллельно вдавливая окурок в пол носком кроссовка. ㅡ Я не священник, ㅡ отвечает Марк мгновенно, но не то чтобы ему нужно оправдаться перед кем-то таким, как этот парень, и слова оседают горько на языке почти у самого горла, ㅡ но я бы очень хотел знать, что ты делаешь здесь. В церкви. Судя по сцене, которую ты развел неделю назад у магазина, человек ты не особо верующий. Марку жутко хочется сказать что-то колкое, дабы избавиться от этого вызова в чужих глазах, но того, кажется, ничем подобным не проведешь. Он лишь криво улыбается, точно так же, как тогда, и по спине Марковой действительно бегут мурашки от этой сумасшедшей усмешки. ㅡ Я старался, ㅡ выглядит он жутко довольным, ухмыляясь так, словно гордится чем-то поистине значимым, ㅡ и, кстати, тебя это ебать не должно. Марк задерживает дыхание и сглатывает ком в горле. Такого нахальства он раньше не встречал, по крайней мере, не в этом месте. ㅡ Нельзя сквернословить на территории церкви. И ему так сильно хочется дополнить предложение своим заученным "сквернословие и пустословие и смехотворство не приличны вам, а, напротив, благодарение", что аж до скрипа зубов, но слова так и застревают в горле, не озвученные. ㅡ Какой же ты скучный, ㅡ произносит парень в ответ уже даже без улыбки, словно и правда расстроенный этим фактом. На нем в этот раз одежда попроще, и сережек в ушах тоже нет, но Марк не может не признать, что выглядит тот хорошо. Его волосы немного растрёпаны, но ему, как ни странно, идет, а костяшки рук все еще побиты и исцарапаны, с засохшими корочками крови на каждой. Марку даже не хочется знать, каким образом они появились. Марк и сам знает, насколько скучным является, и это часто гнетет его, но шанса исправить что-то особо не выпадает. Тяжело быть веселым и интересным, когда вся твоя жизнь ㅡ бесконечная череда одинаковых дней, каждый, как предыдущий и похож на следующий. ㅡ Мат для меня как воздух, ㅡ прерывает воцарившуюся тишину парень, чье имя Марку всё еще неизвестно, и наклоняется запредельно близко к Марковому лицу. Ему хочется скривиться от запаха сигарет, исходящего от, наверное, насквозь прокуренной чужой одежды, и сделать, как минимум, шаг назад, но он почему-то продолжает стоять на месте. ㅡ Бог ведь не может запретить мне дышать, верно? Марк вспоминает, что служба должна вот-вот начаться, и отец его наверняка уже вовсю ищет. Перешагнув порог церкви он возвращается к разговору с, по всей видимости, единственным атеистом во всем городе, и думает, есть ли в целом мире хоть кто-то, кто мог бы тебе что-либо запретить?