Жвачка

1

      Хлопок по плечу заставил Хосока вздрогнуть. Парень резко обернулся и прокричал другу в лицо:       — Если ты не прекратишь так делать, я тебя прикончу!       На его слова Юнги только рассмеялся, через секунду подхватил и Хосок. Казалось, тот просто физически не мог долго злиться.       — Слышь, зацени! — Юнги притянул друга поближе к себе и высунул язык, демонстрируя новый прокол. Лицо Хосока покоробило гримасой отвращения и искреннего непонимания.       — Фу, мерзость, — пренебрежительно бросил он. В отличие от остальных своих одноклассников он был ярым противником пирсинга, татуировок и прочих «извращений» над своим телом.       — Да ладно тебе, Хоба! Круто же. Мне кажется, тебе бы тоже подошёл пирсинг. Септум в носу, например.       — Не-а, никогда, ни за какие сокровища!       — Ну что ты, я уже знаю хорошего мастера, — продолжал подбадривать Юнги, но Хосок сохранял невозмутимый вид. — Будет больно совсем чуть-чуть. А если ухо будешь прокалывать — так вообще ничего не почувствуешь! Чик — и всё!       — Нетушки, моё тело — священный храм! Тем более, я не хочу выглядеть, как бык какой-то, — фыркнул Хосок, хватая Юнги за кольцо в носу и легонько утягивая его голову за своей рукой. — «Му-у-у!»       — Перестань, — усмехнулся Юнги, отнимая хосокову руку.       — А если серьёзно… — Хосок даже немного помрачнел. — Не больно? Язык всё-таки…       — Ну, больно, конечно. Ещё крови, наверное, много было, я просто не видел.       — Ой, всё, даже не рассказывай! Я не вынесу таких подробностей!       — Да ладно, я и не собирался… — с тёплой улыбкой сказал Юнги, роясь в кармане. Наконец он достал руку и вложил Хоби в ладонь несколько жвачек «Love is…» — любимых жвачек своего приятеля. Хосок кивнул, в знак благодарности.       Многие парни считали Хосока странным, хотя девчонки были от него без ума. Он был единственным в школе парнем-чирлидером. Сначала, по его же словам, это было в знак протеста запретам отца (тот считал футбол и баскетбол слишком травмоопасными видами спорта), но потом ему действительно начало нравиться танцевать. Весь его круг общения, как ранее упоминалось, состоял из его команды, поэтому он был очень галантен, вёл себя вежливо и в целом достаточно зрело. Наверное, поэтому Юнги его не оттолкнул.       О Юнги по школе ходило много слухов, но он не кидался опровергать их, как и осуждать людей за придуманные небылицы: как-никак фриковатой наружности нелюдимый парнишка мог вызвать смешанные впечатления у любого. Однако клевета складывала противоречивые мнения о нём, поэтому никто не спешил предлагать то ли малолетнему маргиналу, то ли бунтующему подростку свою дружбу. До встречи с Хосоком у Юнги вообще не было друзей, он чувствовал себя неправильным, сломанным, лишним винтиком в слаженном механизме общества. Хосок оказался к нему по-особенному добр, заставил почувствовать себя значимым.       Они встретились на баскетбольной площадке. Юнги (на чьём лице ещё не было ни единого прокола) шнырял из стороны в сторону, якобы уворачиваясь от соперников, и швырял мяч в кольцо. Он часто так делал, когда музыкальный класс был закрыт, чтобы убить (растянуть) время до возвращения домой.       Мяч прокатился по кольцу и упал в сетку, несколько раз отскочил от земли и прилетел прямо к Юнги в руки. Откуда-то из-за спины послышались аплодисменты. Юнги почти недоуменно уставился на парня позади. Конечно же, это был Хосок. Он возвращался с тренировки со спортивной сумкой наперевес и почему-то заинтересовался одиноким игроком на поле. Завязался разговор, целиком который уже никогда и не вспомнить.       — Куда пойдём? — спросил Хосок вдруг, хотя прекрасно знал ответ.       — Хрен его знает, — фыркнул Юнги, хлопая по карманам огромной джинсовки, насквозь пропахшей дымом. Наконец он вытащил из внутреннего кармана сигареты и зажал одну между губами.       — А мне потом перед отцом оправдываться, что на меня надышали! — воскликнул Хо, всплёскивая руками. Юнги мельком глянул на него исподлобья, пока подносил огонёк зажигалки к сигарете. — Да-да, мне везде нужно вставить своё «фи», именно так.       Юнги снова как-то застенчиво усмехнулся: весёлый парень, этот Хосок…       Друзья пошли куда глаза глядят, не замечая стремительно спускающиеся на город сумерки. Парни оживлённо о чём-то разговаривали (вернее, разговаривал Хосок, а вот Юнги лишь слушал, изредка кивая головой или вставляя короткую фразу), — бывали дни, когда друзья, увлечённые каким-нибудь обсуждением, доходили до окраины города, даже не замечая этого. Они останавливались напротив гремящей трассы и долго-долго молчали, глядя на проезжающие мимо автомобили. Тот день не стал исключением. Юнги смотрел на машины мечтательно, хоть и старался не подавать виду, а Хосок — с отвращением.       Хо был интересным, громким и находчивым парнем, но его любопытный взгляд и широкая улыбка плохо скрывали внутреннюю зашоренность (хотя, возможно, так казалось только Юнги). Хосок ненавидел перемены, поскольку любые изменения — всегда шаг в неизвестность. Он, будто из чувства изощрённого мазохизма, всегда топил за стабильность, даже если всё вокруг было перманентно плохо.       Юнги, наоборот, всегда хотелось сделать этот непростой шаг, переступить черту и пуститься в бега. Была в нём та доля романтизма, когда всё тебе чуждое не пугает, а завлекает. Конечно, он не грезил о сне под мостом или на скамейке в незнакомом огромном городе, но от одной мысли, что он сможет вырваться из ловушки этого скучного захолустного городка и в полной мере изучить манящие каменные джунгли, на душе становилось светлей.       — Пойдём, — безучастно позвал Хосок. — А то сейчас опять пронесётся какая-нибудь бандурина, такую пылищу поднимет!       Юнги выдохнул струю дыма себе под нос, развернулся на пятках и побрёл вслед за приятелем. Теперь разговор как-то не клеился, от чего стало неуютно. Юнги вообще не любил, когда Хосок молчал, потому что такой неосознанный жест с его стороны зачастую означал, что друг не в духе. Куда приятнее было наблюдать за Хосоком и слушать его, поскольку, утопая в тысяче ненужных подробностей его жизни, можно было отвлечься от повседневной суеты.       На запястье Хосока пропищали часы. Он мельком глянул на них и сказал:       — Давай подождём автобус? Мне скоро нужно быть дома, а тут ещё топать и топать.       — Хорошо. — Юнги пожал плечами.       — Послушаем музыку, пока будем ехать? — С этими словами на лице Хо снова расцвела улыбка. Вкусы в музыке у них с Юнги были в корне разные: Хо, во многом из-за своего окружения и увлечений, любил что-то танцевальное и зажигательное, а Юнги в свою очередь отдавал предпочтения громкой, тяжёлой музыке со сложной лирикой, а иной раз не чурался и классики. Однако иногда Хосоку могла понравиться какая-то преисполненная бунтарским духом песня или соната, а Юнги — бессмысленная зацикленная музычка.       Ждать автобус пришлось недолго: народ уже начал возвращаться с работы. Парням кое-как удалось отхватить пару свободных мест у окна в самом конце автобуса. Не повезло лишь в том, что сидели они над колесом, и на каждом камешке их встряхивало так, что их макушки почти касались потолка.       В остальном всё было как никогда лучше: они сидели вдалеке от посторонних глаз, слушали одну из приевшихся Юнги несуразно гремящих песен (особенно забавным Мин находил то, что при первом прослушивании той, Хо покрутил пальцем у виска, мол, совсем Юнги спятил со своим духом нонконформизма, а сейчас даже подпевал иногда) в одних наушниках и каждый думал о своём. Юнги время от времени приваливался лбом к запотевшему стеклу, за котором красовались серые просторы их промышленного городка, вдоль и поперёк огороженного деревьями. Как осточертел ему этот скучный пейзаж, до зубной боли прям…       Но Хосоку он ничего не сказал… Да даже если бы захотел, то тот все равно бы не услышал ничего, — от усталости Хо задремал. Юнги не хотел его будить, поэтому сделал музыку чуть тише. Стал тормошить приятеля только на его остановке. Взъерошивая чёрную копну волос, он бурчал ему в лицо:       — Подъём, приехали! Доброе утро, страна!       Юнги и Хосок вышли из автобуса на прохладную улицу. Хо звучно зевнул, пытаясь разлепить сонные веки, и вдруг опомнился:       — Погоди, тебе же дальше ехать…       — Я тебя провожу.       — Ну, как хочешь, — пожал плечами Хосок. Порывшись в глубоких карманах спортивных брюк, он выудил из них пару жвачек и предложил одну Юнги. Тот отказался.       Хосок развернул обёртку и достал вкладыш. Даже Юнги иногда было интересно, что же там попадётся.       — «Любовь это… смотреть вместе телевизор», — с благоговением зачитал Хосок.       — Был уже у тебя такой? — поинтересовался Юнги. Он пару раз слышал от приятеля, что тот коллекционирует вкладыши уже несколько лет.       — По-моему нет, — ответил Хо, закидывая в рот жвачку.       Они медленно направились к дому Хосока, поэтому Юнги решил разбавить обстановку каким-нибудь несущественным разговором.       — Смотришь телек? — спросил он.       — Иногда, когда он не занят или когда мультики идут. Не люблю всякие передачи, честно говоря…       — Я новости терпеть ненавижу, — поддержал Юнги. — Катастрофы, курсы валют, политики срутся друг с другом, скандал всемирного масштаба — кошки живут с собаками!       Хосок расхохотался.       — Я вот «Губку Боба» люблю, а ты?       — Ну, иногда по ночам залипаю в «Южный парк»… Всё равно делать нечего, а там такой юмор ублюдский, что аж смешно.       — На то он и юмор, — пожал плечами Хосок. — Я тоже, ну, когда все спят, иногда смотрю «Парк», правда потом не могу проснуться.       — Стой, ты? Ты смотришь такой мультик? Да ты не лучше меня, я-то уже вообразил тебя святошей.       — Чш-ш-ш… — шутливо отозвался Хосок, прижимая палец к губам.       — Ладно, мы пришли, — сказал он, как только завидел свою унылую многоэтажку.       — Тогда… До завтра? У меня смена в супермаркете, так что не знаю…       — Я приду, — живо ответил Хо.       — Щ-щикарно, — спародировал Юнги, вызвав на лице у Хосока тёплую улыбку.       — До завтра!       — Бывай.       Юнги ушёл не сразу, скурил ещё пару сигарет, сидя на крыльце, и долго смотрел в никуда. Мимо проходили люди, бесстрастно оглядывались на неприкаянного парнишку и ныряли в темноту за входной дверью.       Чернота на небе сгущалась с каждой минутой, пока то не стало похожим на кипящую смолу: грязным и тёплым. Звёзды горели так тускло, что казалось, будто они утопают в вязком горячем варе. Вдоль дороги загорались фонари, бросая на асфальт круги желтушного света, на который тут же слетались стайки мотыльков и мошек. Забавно и жестоко, как все они тянулись к свету, бездумно опаляя тонкие крылышки. Юнги внимательно наблюдал за этим зрелищем, пока ему вновь не стало скучно.       Затушив сигарету, он тяжко вздохнул и направился домой. Отсюда идти не так далеко, да и настроение отнюдь не паршивое, но почему-то домой ничуть не хотелось.       Потому что дома ждал папа. Видимо, вернулся с работы он совсем недавно, раз встречал сына в майке-алкоголичке и выглаженных брюках. Вполне возможно, он хлебнул немного пива в честь удачного завершения рабочего дня, потому что выглядел не очень-то свежо: редкие волосы растрёпаны, лицо красное, косматые брови угрюмо сдвинуты к переносице.       Юнги попытался проскочить в комнату незаметно, но отец перегородил ему дорогу. Он был в несколько раз больше сына и сложен был, как настоящий рабочий: на Юнги упала длинная страшная тень.       — Где тебя носило? — громыхнуло где-то над макушкой. Юнги казалось, что с каждой минутой он уменьшается, как Алиса, выпившая из загадочной склянки с запиской «Выпей меня».       — В школе, — выплюнул он, не поднимая взгляда.       — Так долго? Чем же ты там занимался? — отец продолжал выговор, почти насмехался. Юнги закусил губу, чтобы не сболтнуть лишнего.       — Остался, чтобы поиграть в баскетбол, что, это тоже теперь нельзя? — не сдержался парнишка и с вызовом вскинулся.       — Чего-о? Как ты можешь врать, глядя мне в глаза? — возмутился отец, пытаясь пристыдить сына. — Я чувствую, как от тебя несёт! Признавайся, курил?       — Не твоего ума дело! — парень осмелел, надул грудь, попытался протолкнуться между отцом и стенкой, как вдруг!..       Папа наотмашь ударил Юнги. Шершавая мозолистая ладонь оставила за собой ярко-алый след, и щека вспыхнула болью. Юнги был в бешенстве. Ему так хотелось плюнуть отцу в лицо, выкрикнуть что-то мерзкое ему, чтобы доказать, что не слаб и молчать не будет, но стерпел, лишь мельком увидев за спиной мать.       — Оставь его, — попросила она, махнув рукой. Отец послушался.       Юнги демонстративно хлопнул дверью и упал на кровать. За стенкой послышались какие-то копошения. Парень прорычал в подушку:       — Заткнитесь…       Затем всё стихло. Юнги отвернулся к стенке и прикрыл глаза, думая, что удастся хотя бы вздремнуть, но дверь снова скрипнула.       Шажки были лёгкие, приступающие, негромкие — мамины. Женщина села на край кровати и стала пристально смотреть на сына. Юнги и её игнорировал.       — Бойкот, значит? –прыснула мать смешком. — Что же я тебе плохого сделала?       Ответом послужило молчание.       — Да и папа-то не с зла… Прав же, признайся.       Юнги злобно фыркнул, но ничего не сказал.       — Мы уже просто не знаем, что с тобой делать! Раньше можно было по заднице дать — и все дела, а теперь…       — А теперь можно и по лицу ударить, — прохрипел Юнги.       — О! Вот и говорить научился, — наигранно торжествующе сказала мама.       — Слушай, ты сама попросила меня оставить, зачем тогда пришла?       — Помириться с тобой хочу!       — А я не хочу.       — Погляди, какой важный! — Мать начала злиться. — Не хочет он. Да ты просто неуправляемый! Шляешься, где тебе вздумается, а мы волнуемся! Да мы просто боимся, что когда-нибудь тебя дома живым не увидим!       — Да лучше не увидите меня никогда больше! Ни дома, ни на улице!       — Ах, так?       — Да, так!       Мать вскочила и вихрем вылетела из комнаты.       Юнги, как обычно, забил на уроки и попытался вздремнуть, но сна ни в одном глазу. Он считал себя оскорблённым не меньше родителей (если даже не больше), в душе бушевала обида. Почему его можно бить? Почему им можно делать ему больно? Ещё больше парня коробило с того, что его могут заставить извиняться. Нет, он ни за что не пойдёт на уступки!       Взгляд сам собой упал на булавку, лежащую на столе. Юнги когда-то точно такой же сделал себе первый прокол в мочке уха. Он тогда серьёзно поссорился с родителями, потому что задержался в музыкальном классе дольше обычного, хотя на самом деле большую часть времени там они с Хосоком просто протрещали.       И вот, каждый раз как в первый: острый кончик булавки нагревается от огонька зажигалки, алеет. Юнги всегда старается держать булавку кончиками пальцев или ногтями (вернее, их огрызками), чтобы не обжечься. В конце концов огонёк тухнет, — стоит подождать немного времени, чтобы иголка слегка остыла, но и не слишком долго. Обычно Юнги определял на глаз, когда пора.       Когда иголка только-только входит под кожу, то боли и не чувствуется, но как только она проникает чуть глубже, то стоит действовать быстро. В первый раз Юнги сглупил, поскольку выдернул булавку сразу как стало больно, и пришлось начинать всё сначала. Долгожданную серьгу он тогда вдел со слезами на глазах, да и не особо-то радовался: всё ухо и пальцы были измазаны в крови. Сделал он это, кстати, из чистой твердолобости.       Сейчас проколы стали почти неощутимы: Юнги не обращал внимания на боль, лишь иногда он слегка морщился, или одинокая непроизвольная слезинка скатывалась по лицу, — в общем, привык он. Всё случалось быстро, чётко, отработанно, без всякого мазохизма.       Несмотря на то, что многие говорят, будто хрящ заживает больнее, Юнги так не казалось. Мочки у него заживали медленно, болезненно, несколько раз начинали гноиться, а вот хрящ — поболело и прошло, и результат неплохой.       Юнги вставил в новый прокол крохотное серебряное колечко, вытер слезинки с уголков глаз и со спокойной душой лёг спать.       

2

      Собирать тележки в супермаркете — работа непыльная и спокойная: бродишь себе по парковке, собираешь их, как вагончики поезда, и курсируешь между машин на «станцию». Платили за такую работёнку, конечно, немного, но когда ты подросток, то за несколько недель мог заработать себе на неплохой телефон или на дальнейшее обучение.       Работали с Юнги и, как он их называл, старички-бодрячки — пенсионеры, отчаянно не желавшие признавать свой возраст или просто малообеспеченные. У них, по их же словам, проблем было куда больше, чем у молодых сорванцов. Всё время они попадали в какие-то неприятности то с непутёвыми водителями, то с якобы неблагодарными посетителями. Юнги свято верил, что всё дело в характере.       Других подростков взрослая часть коллектива не жаловала, а вот Юнги любили. Он со всеми обходился вежливо, но и своей любезности знал предел, за что заслужил уважение у многих взрослых. Особенно близко он ни с кем не общался, стараясь сохранять нейтралитет, но с одной из продавщиц у него был уговор.       Это была женщина средних лет, симпатичная, чем-то напоминала Юнги его маму. Насколько он знал, она была родительницей одной из его одноклассниц, и время от времени в разговоре женщина упоминала свою дочь.       — Скорей бы смена закончилась, не хочу, чтобы ей пришлось ждать, — сказала она, глянув на наручные часы. Её смена, как и смена Юнги, близилась к концу, и оба досиживали последние минуты без дела.       — За мной тоже приятель, вроде как, зайти должен, — вяло поддержал разговор Юнги.       — В такой час? Родители не беспокоятся?       Юнги пожал плечами.       — А твои? — Ответ всё тот же. — Ладно, давай, пока никто не видит.       Женщина пробила сигареты и оплатила их со своей кредитки, Юнги отдал деньги и забрал товар.       — Умно ты тогда придумал, ну, с моей кредиткой, разве что я теперь чувствую себя какой-то развратительницей молодёжи.       — Да ладно вам, я ж и до этого курил. К тому же, никто не узнает, если, конечно, не захочет.       — Вот уж обнадежил! — рассмеялась женщина и снова стала ждать дочь.       Вдруг автоматические двери разъехались, и в зал вошёл парень в безразмерной футболке с привычной спортивной сумкой через плечо в компании невысокой в меру полной девушки с длинными серебристыми волосами. Одета она была в спортивные шорты и огромную бейсболку, но они нисколько её не портили, а даже подчёркивали женственные изгибы. На лицо она была действительно симпатична, но Юнги навряд ли обратил бы на такую внимание, если бы рядом с ней не стоял Хосок.       Почему они вообще общаются? Юнги раньше не видел её в команде поддержки, хотя Хосок говорил о какой-то новенькой, — может, это она?       — А вот и моя Виен! — огласила коллега Юнги, забирая сумку из-под прилавка. На её место сразу же метнулась другая сотрудница, только начавшая проходить стажировку. — Ладно, Юнги, пока.       Женщина подбежала к дочери, они перекинулись парой фраз с Хосоком (тот опять добродушно улыбался, кивал головой) и распрощались. Девушки побежали на автобус.       — Ты знаком с мамой Виен? — поинтересовался Хосок, как только подошёл к приятелю.       — Ты знаком с Виен? — задал встречный вопрос Юнги.       — Она моя знакомая, я её типа «курирую» в нашей группе. Ты не смотри на то, что она пышная, она и меня над головой поднимет!       — М-м… — кивнул Юнги без малейшего интереса. Что ему было девчонок с их танцами, акробатикой и кричалками?       — Я не знаю, будут ли твои родители не против… — начал Хоби, нервно теребя перекинутый через плечо ремень сумки.       — Они не против, — отрезал Юнги сразу же. Хосок понял, что его слова неправдивы, но возражать не стал.       — Может тогда… Пойдём ко мне? Папа сегодня дома не ночует, а бабушку одну оставлять нельзя. Не волнуйся, она не доставит неудобств! Мы можем объесться чипсами, смотреть «Южный парк» по телеку — всё, что душа пожелает, хоть всю ночь!       — Крайне заманчивое предложение, — лукаво сказал Юнги. Возвращаться домой уже не имело смысла, да и куда лучше если родители понервничают — может хоть эта жестокость пробудит в них хоть немного раскаяния. К тому же с Хосоком точно скучно не будет.       — Ну так что, оно тебя устраивает?       — Вполне, — всё так же загадочно ответил Юнги. — Мне заплатили недавно, давай нажрёмся всякой гадости!       Юнги притащил тележку, которую всего пару минут назад ставил в ряд таких же, и подкатился с ней к Хосоку. Хо расхохотался и залез внутрь, Юнги недоумевающе уставился на приятеля.       — Если хочешь поинтересоваться, то здесь не очень удобно, но, так уж и быть, на первый раз прощаю, — подшутил Хосок, но Юнги так и стоял столбом. — Что? Знаешь, как тяжело сюда переть на своих двоих?       — Уж я-то знаю, не думаешь?       — Ой, да ладно, Юнги-я, поехали уже!       — На нас будут смотреть, как на придурков…       — Ну и что? — Хо выразительно изогнул бровь. Действительно — ну и что?       — Тогда держись!       Юнги вцепился в железные борты тележки, разбежался, встал одной ногой на перекладину внизу и помчался через весь зал, как на самокате. Колёсики тележки, проносясь по посеревшему кафелю, стучали, как колёса поезда. Звонкий смех двух подростков отскочил от стерильно-белых стен. Уже почти ночь, людей практически нет, — так почему бы не разбавить вечернюю скуку?       Юнги сделал ловкий вираж напротив отдела с одеждой. Обычно в нём было не так много народу, так что заходили сюда разве что в слишком жаркий день, когда хотелось купить футболку полегче, или семьи с низким достатком. Сказать честно, Юнги иногда тоже покупал в нём футболки на несколько размеров больше, поскольку здесь их можно было найти за гораздо более меньшую цену, чем в обычных магазинах.       Хо протянул руку к стенду с тёмными очками. Достал одни — совершенно нелепые: розовые, в форме сердец, — и примерил на себя.       — Как я выгляжу? — спросил он.       — Поразительно, — рассмеялся Юнги.       — Да я сам по себе прекрасен, — поддержал Хо, наигранно пафосно смахивая волосы с лица. — Не хочешь примерить какие-нибудь?       Юнги тоже выбрал одни (не менее нелепые, как он считал). Хо расхохотался и стал хлопать в ладоши.       — Неотразим. Просто pussy destroyer! — подшучивал Юнги, заставляя Хосока ещё сильнее смеяться. Чон был не фанат подобного юмора, но ничего не мог с собой поделать.       — Прекрати, у меня сейчас живот лопнет!       — Ну секс, скажи!       — Заткни-и-ись! — взвыл Хо с новым приступом хохота и по-дружески шмякнул друга в плечо. — Ты отвратителен сегодня!       — Почему тогда смеёшься?       — Отстань! Поехали уже отсюда.       Юнги вздохнул, собирался положить очки на место…       — А чего так, не нравятся? Ты же в них такой «секс», — напомнил Хосок.       — А ты эти оставишь?       — Конечно, я же в них неотразим.       В таком приподнятом настроении они покатили дальше, проехались через отдел с напитками, где захватили двухлитровую бутыль «Спрайта» и застряли на чипсах.       — Сыр или краб? Или сметана и лук? — Хо настигла дилемма.       — Может просто возьмём «Читос» и не будем париться? Я, конечно, мог бы предложить взять всё, но не думаю, что мы съедим…       — Ты бросаешь мне вызов? — Хо старался выглядеть угрожающе, хотя еле подавлял улыбку. Признаться, лежа в тележке, он выглядел наизабавнейшим образом: длинные ноги в огромных кроссовках, свешенные за бортик; поза такая, будто сидит он не с двумя бутылками газировки за пазухой, а с горячими девчонками в джакузи где-нибудь в Лас-Вегасе; и очки-сердечки с этикеткой на них. — Что ж, я его принимаю!       Хо скинул в тележку сразу три пачки, а в довершение ко всему этому захватил и «Читос».       — Доволен? — вздохнул Юнги.       — Ещё как, — сказал Хосок в ответ.       На кассе на них действительно посмотрели как на сумасшедших, особенно когда они попросили пробить им очки прямо на лицах (благо, подошли они к новенькой стажёрке, и та особо не возмущалась, — сказать больше, она была слишком удивлена, чтобы возразить). Когда на ленте освободилось немного места, Юнги подкинул к остальным покупкам коробку «Love is…», — их магазин был одним из немногих, где ещё их продавали.       В конечном итоге парни с пакетами полными всякой всячины добирались до дома на автобусе. И снова заднее сиденье над колесом, — хотя многие более удобные места пустовали, — снова тряска и снова музыка одна на двоих. Юнги, зажимая между коленями пакет, опять смотрел в окно и, видимо, выглядел очень скучающе, раз уж Хо его спросил:       — О чём думаешь?       — Да так… Ни о чём.       — Бытовуха? — продолжал допытывать Хосок.       — Бытовуха, — согласился Юнги.       После непродолжительной паузы Хо тихо проворчал:       — Врешь и не краснеешь… У тебя что-то случилось.       — Что у меня могло случиться?       — Ты всегда так выглядишь, когда у тебя что-то случается.       — Как?       — Вот так! Не знаю, как это описать… Ну, вот так, как сейчас — напряжённо.       — И ничего я не напряжённый, — сказал Юнги таким голосом, будто слова приятеля его почти обидели.       — Ты просто слишком много думаешь, а когда боишься высказаться — выглядишь вот так.       Юнги ничего не ответил, с большим энтузиазмом глядя на то, как мимо проносятся фонарные столбы и тёмные улицы их городка.       — Юнги-я…       — М?       — У тебя есть мечта?       Юнги рассмеялся: Хосок как будто из мелодрамы вылез.       — Не знаю я, не задумывался как-то. А у тебя?       Хосок пожал плечами.       — Знаешь, я просто так спросил. К тому же мечта — это всегда что-то такое несбыточное.       — Не говори ерунды.       — Нет, можно взлететь над городом (на самолёте там или прыгнуть с парашютом); можно пытать судьбу где-то; можно бросить всё и уехать на море, чтобы лежать там в белых песках и посасывать холодные коктейли, — но всё будет по-другому, знаешь… Потому что когда ты чего-то искренне хочешь, то представляешь себе идеальный, уже итоговый результат, а не путь. Вот так добьёшься того, чего хотел, а на самом деле всё не так сказочно, как ты себе навоображал, слишком пресно. И думаешь: «И я грыз землю ради этого?»       — Похоже, ты много думал об этом. — Юнги установил зрительный контакт, но всего на секунду: ему было сложновато общаться один на один, и он даже этого не скрывал. — Но, по сути, мечта даёт нам цель двигаться дальше. Прозвучит смешно и из моих уст, наверное, глупо, но я думаю, что наше дело (да и наш смысл) в этой жизни — просто двигаться, развиваться как-то.       Автобус остановился, и двери открылись. Приятели, забыв о своём разговоре, схватили пакеты и метнулись к выходу. На улице их лица привычно обдало холодным, сырым воздухом. Моросил дождик: мелкие капли в свете фонарей были похожи на золотую пыль.       — Побежали скорее, а то бабушка там, наверное, заждалась! — забеспокоился Хосок, кидаясь во дворы. Юнги зашаркал следом.       У них в городе все многоэтажки какие-то грустные: окна всегда тёмные, как пустые глазницы; выкрашенные бардовой краской двери, как разинутые рты, выплёвывают и глотают людей, шныряющих туда-обратно, будто бы без дела. И стоят многоэтажки плотно-плотно друг к другу прижатые, только бездонными своими глазницами друг друга смотрят и в будничной серости задыхаются.       Но Хосок, проживая здесь не один год, уже прикипел к этим типовым бетонным коробкам, смотрел на них больше с пристрастием, нежели с отвращением.       Из дома вышла женщина. Хо подбежал и придержал ей дверь, затем впустил Юнги и сам юркнул в тёплый подъезд.       — Третий, — бросил Хосок Юнги в спину и взбежал по лестнице. Юнги всё не мог вразумить, с чего его приятель так всполошился.       У входной двери Чон поглядел на часы, будто опаздывал куда-то, отчего стал похож на спешащего белого кролика из «Алисы в стране чудес».       Четыре оборота, — дверь со скрипом отворилась. Хо стряхнул с ног истоптанные кроссовки, повесил сумку на крючок и запыхавшимся голосом гостеприимно обратился к Юнги:       — Снимай ботинки, куртку тоже можешь здесь оставить. Мне нужно сейчас кое-что сделать, но ты чувствуй себя как дома!       С этими словами он метнулся в гостиную, где оглушительно громко орал телевизор. Передавали новости культуры, включая отрывки из какого-то балета: в С*** приехали иностранные артисты (не припомнить из Великобритании ли или из Франции). Стоило Хо зайти, как речь диктора и музыка стихли. В ответ послышался сиплый возмущённый вскрик.       — Бабуль, ты же всё равно не смотришь! — по-доброму ответил ей Хо.       Старушка сидела в кресле спиной к Юнги, так что он видел лишь выседевшую макушку.       — Ты пила таблетки сегодня? — Хосок говорил с бабушкой, как с маленьким ребёнком, отчасти снисходительно.       — Н-не-ет… — ответила она высоким, еле слышным скрипучим голосом. Юнги осмелился подойти поближе.       — А кушала уже что-нибудь? Папа приходил?       — Не-ет…       — Хорошо, сейчас мы всё сделаем, — ответил Хо, мило улыбнувшись, и наконец заметил приятеля.       — Слушай, тут небольшая заминка, — сказал он Юнги полушёпотом. — Я думал, что папа зайдёт её покормить, но, видимо, он забыл.       ««Забыл» о родной матери?» — удивился про себя Юнги.       — Может, я помогу чем-нибудь?       — Да, было бы чудесно! — обрадовался Хо. — Очень кстати ты предложил, просто мне было бы неловко тебя как-то нагружать…       — Нагружать? — рассмеялся Юнги. — Что там, сварганить что-то надо?       — Нужно сварить что-нибудь по-быстрому, я её сам покормлю, а через час дадим таблетки. Ей нужно что-то мягкое, она уже даже жуёт плохо.       — Сколько ж твоей бабушке лет? — ахнул Юнги, направляясь на кухню.       — Очень много, — заверил его Хосок, сразу подбегая к одному из шкафчиков, где лежали крупы. Оттуда он достал наполовину полную пачку риса и сказал: — Сварим кашу. Молоко в холодильнике, котелок там рядом, увидишь.       Юнги последовал указаниям и на автомате принялся промывать рис.       — Раньше ещё хоть как-то была, а сейчас совсем плоха… — продолжил Хо свой рассказ. — Сидит целыми днями в кресле, в телевизор пялится и глупеет. Оно и не мудрено: выйти никуда уже не может — потеряется… да и ноги уже не те.       — Потеряется? — переспросил Юнги.       — Ага. У неё и с памятью проблемы, она даже нас с папой не всегда узнаёт.       — И ты поэтому всегда так домой бежишь? Папа о ней что ли не заботится?       — Ну… — Хо как-то сконфуженно вздохнул, поставив воду на плиту. — Конечно, заботится (это ж его мама), но и мне она не чужой человек. Я точно так же должен помогать.       — Я имел в виду немного другое…       — Я понял, что ты имел в виду. Ты не подумай, что папа просто так уходит чёрт знает куда, скидывая на меня все обязанности. Он же тоже человек, к тому же, много работает… Тяжело жить в состоянии постоянного стресса, ему тоже нужно отдыхать.       Хо вертелся, как уж на сковородке, и это Юнги настораживало. Мин лишь однажды спрашивал у Хосока о семье, на что тот отвечал почти так же изворотливо как сейчас, будто тема эта была для него особенно болезненной.       Кое-как из потока мыслей друга Юнги умудрился вычленить, что его родители развелись уже много лет назад и, вроде как, мать с семьёй общение почти не поддерживает: так, звонит пару раз в год и шлёт сыну открытки на праздники.       — Не ревнуешь? — с проницательным прищуром спросил Юнги, хотя на самом деле не желал этим вопросом как-то задеть. Хо посмотрел на него с непониманием. — Ну, что папа уходит иногда.       Не нужно иметь и семи пядей во лбу, чтобы понять, что у отца Хосока появилась женщина.       — Знаешь, она милая… — Хосок будто пытался как можно скорее закрыть эту тему, но не мог прямо об этом заявить. — Но как будто приторная. Вот, я тоже люблю поговорить, но когда начинает болтать она, то это вызывает только раздражение. Папе она нравится, бабушке — нет… Мне, честно говоря, тоже не импонирует её компания. Не хотел бы я возвращаться домой и видеть, вот, её…       — Может ты пока просто к ней не привык?       — Я и не буду к ней привыкать! — воскликнул Хо. — Зачем? Не мне же с ней… на свидания ходить.       — А если всё зайдёт дальше?       — Это будет потом. Всё что будет потом — случится потом. Звучит смешно, но истина простая! А пока мой папа счастлив рядом с этой женщиной, я рад за него.       С этими словами Хо вывалил в кипящую воду целый дуршлаг риса с характерным хлюпающим всплеском и был таков. На самом деле он был достаточно вспыльчивым, но затухал так же быстро, как и загорался.       «То, что будет потом — случится потом», — таково было его кредо. Хосок не думал о будущем, предпочитал жить сегодняшним днём. Он помогал, дружил, любил в моменте, не думая о том, что будет завтра. Юнги отчасти понимал его, потому что завтра — это страшно.       Когда ты совсем маленький, то мир тебе кажется огромным и незнакомым, ты только познаёшь его. Под руку тебя проводят в него родители: они защищают тебя от всех невзгод, оберегают, представляют тебе Мир как огромного доброго друга. Воспоминания о детстве, потом, зачастую кажутся тебе длинным сном, где всё представляется либо несуразно-ярким, либо засвеченными силуэтами.       Ты взрослеешь, и за тобой уже не нужно бродить по пятам. Ты сам вертишься в школе, дома и, наверное, впервые знакомишься с непостоянством этого мира. Кажется, он всё ещё тебе друг, вот только и ты, и он всё отдаляетесь и отдаляетесь. В конце концов ты понимаешь, что вы с ним — совсем не друзья, а всего лишь знакомые. Ты понятия не имеешь, что он преподнесёт тебе завтра: когда он решит тебя обрадовать, а когда ранить; когда он сделает тебе подарок, а когда отберёт что-то… Ты знакомишься с Новым Миром, тем, которого до этого ты не знал. И, как бы он тебе не нравился, ты можешь лишь свыкнуться с ним.       Возможно, этот злодей заберёт завтра Хосокову бабушку, но это случится завтра. Сегодня Хосок обязан её накормить.       Отцу Хосока было слегка за пятьдесят и, признаться, Юнги думал, что его мать будет выглядеть несколько лучше. Перед собой он увидел древнюю (в данном случае это слово нисколько не оскорбление, оно, как ни одно другое, описывает увиденное наилучшим образом) старушку, которой на вид было не меньше девяноста. Она была тонкая и сухая, как мумия. Кожа была тёмной, сплошь покрытой морщинами. Из-под тонкого халата виднелась красная, покрытая старческими бляшками грудь, тяжело вздымающаяся и опускающаяся на вдохе и выдохе. Руки тоже сухонькие: пальцы с раздутыми костяшками скрючены и дрожат.       Увидев Юнги, бабушка обрадовалась. Возможно из-за бельма на глазу она спутала его со своим внуком.       — А вот и мы-ы! — почти торжествующе сказал Хосок, неся в руках тарелку с горячей кашей. Он говорил громко, чтобы бабушке было слышно даже через аппарат. Старушка продолжала улыбаться: тонкие сухие губы растянулись в улыбке, издалека напоминая широкую лыбу Хо. — Сейчас мы тебя покормим…       — Н-не… Н-не-ет… — проскрипела она, очевидно, учуяв запах каши.       — Ну как же нет, зачем мы с Юнги тогда это делали?       — Я не л-люблю та-ак… Я люблю с сахаром.       — Врач сказал, что тебе нельзя с сахаром, — настоял Хосок и встал над родственницей с ложкой. — Давай, не упрямься…       — Н-не буду… Н-не хочу… — с трудом выговаривала она.       — Ну что тогда, врачей вызывать будем? В голодные обмороки будешь падать?       — Я л-люблю с сахаром!       — Тебе нельзя с сахаром! — Хосок начинал злиться. Юнги думал, что не стоит вмешиваться: он видит такую картину впервые, а Хосок в ней живёт. — У тебя желудок откажет — и всё! В прошлый раз чуть не умерла, помнишь?       — Не ругайся на меня-а! — попыталась скомандовать она. Голос стал таким, будто она сейчас заплачет.       — Открой рот, — приказал Хо. Юнги никогда не видел его таким злым: казалось, что вот-вот он её ударит.       — Я не буду-у…       — Открой рот, — отчеканил он снова. О Юнги, казалось, все давно забыли. — Открывай, а то, клянусь, я что-нибудь с тобой сделаю!       — Хоба… — позвал Юнги из-за спины. — Давай ты подержишь её, а я попробую покормить?       Хосок тяжко вздохнул: у него почти опустились руки. Он передал тарелку и ложку Юнги, а сам встал над креслом. Конечно, бабушка ничего не поняла, но когда внук стал насильно нажимать ей на челюсть, чтобы старушка открыла рот, то начала плакать. Юнги успел протиснуть ложку меж зубов вставной челюсти и с лязгом достать её обратно. Старуха бы точно выплюнула кашу Юнги в лицо, если бы Хо не зажал ей рот.       Юнги было мерзко смотреть на то, как бабушка чавкает, обливаясь слезами, и глядит на него воспалёнными от плача глазами, но он продолжал проталкивать ложку за ложкой, стараясь относиться ко всему, как младший медбрат, чьей обязанностью назначили менять утки: противно, но надо.       Со временем бабушка перестала плакать, и Хосок ослабил хватку. Последние ложки она доедала почти сама.       — Ну вот, а ты боялась, — вновь подключился Хосок, утирая родственнице рот салфеткой. — И зря плакала, правда?       Женщина всё ещё смотрела на внука, как на врага. Хо ничего не сказал по этому поводу и унёс грязную посуду в кухню. Юнги было неуютно оставаться рядом со старушкой один на один, особенно под гнётом её невидящего взгляда.       Благо, Хо быстро вернулся. Коротко поцеловав бабушку в щёку, он сказал ей над ухом: «Через час принесу таблетки», — и сразу переключился на Юнги.       — Пошли в мою комнату пока, — небрежно бросил Хо, забегая в комнатушку вместе с пакетами, полными всякой всячины. Юнги был рад уйти.       Сказать честно, Мин думал, что Хосоково обиталище будет выглядеть по-другому: может быть он хотел увидеть плакаты, перекрывающие друг друга, компьютер, музыкальные колонки, награды на полке, выстроенные в ряд комиксы или мангу, да хотя бы мягкие игрушки!.. Но комната не была похожа на место, где своё свободное время проводит подросток, а больше напоминала рабочий кабинет с чёрт возьми откуда взявшейся кроватью.       Стены были обклеены желтоватыми обоями в цветочек, будто раньше комната принадлежала старушке (к слову, и запах был соответствующий). Окна наглухо зашторены, пол застелен пыльным ковром. В углу стоял письменный стол, на котором в рядок выстроились книги, и ни одна ручка поодаль от них не валялась. Вообще строгий порядок в комнате создавал впечатление, будто она вообще нежилая, а так, экспозиция.       — Я знаю, о чём ты подумал, — послышался за спиной голос Хосока. — Да, мы часто ссоримся, но до рукоприкладства ни разу не доходило.       — С чего ты взял, что я подумал об этом?       — А кто бы нет? — Хо горько усмехнулся. — Честно, я не чёрствый… Ты же видишь: она старая…       — Я верю тебе, Хоба, — невозмутимо ответил Юнги. — У меня нет настолько старых родственников, так что я не могу судить.       — Со старыми людьми очень сложно, почти как с маленькими детьми. Когда им плохо — они плачут, когда чего-то не хотят — плачут, да и когда хотят — тоже…       — Вижу, — кивнул Юнги с умиротворяющей улыбкой.       — Хорошо, а то к нам пару раз чуть полицию не вызвали: думали, что мы тут бабушку избиваем.       В разговоре проскочил неловкий смешок, и в воздухе повисла пауза.       — Чем займёмся, пока есть свободный час? — наконец прервал молчание Юнги. Он бы сейчас с удовольствием чего-нибудь съел, чтобы загасить тягу к сигаретам.       Хо пожал плечами и выудил из пакета бутылку «Спрайта». Открыв газировку, он отхлебнул прямо из горла.       — Мне сейчас сахар в голову ударит, и можем поговорить, — подшутил он с весёлой улыбкой на лице и достал из кармана две жвачки. — Будешь жвачку?       — Ты будешь жвачку со спрайтом? — удивился Юнги, перенимая у приятеля одну.       — Нет, просто я знаю, что ты не большой любитель газировки, а чипсы хочу оставить до просмотра телевизора.       Юнги вскинул бровями, распаковал жвачку и, даже не разворачивая вкладыш, закинул её в рот. Ему не очень нравился вкус клубники и банана — ему по душе приходилось кислое яблоко, — но в принципе было не так уж и плохо.       — Почему тебе так нравится эта жвачка? — спросил Юнги от скуки. — Есть же эти… «Turbo» с машинками всякими, а не эти телячьи нежности.       — Иди ты, я поэтичная натура! — усмехнулся Хо, отковыривая от бутылки этикетку. — А если серьёзно, то… Знаешь, всё достаточно просто: там добрые вкладыши. Просто светлая влюблённость без какой-то пошлости или «тяжёлых сторон жизни», как в мелодрамах. Человечки там просто любят и ничуть не страдают от этого… Они как будто показывают ту идеальную жизнь, которую я хотел бы иметь.       Юнги не рассчитывал на откровения, задавая свой вопрос. Так странно, что какие-то бумажки могут столь много значить для человека.       — Ты влюблён в кого-то? — вышло на автомате, Юнги даже не успел подумать, прежде чем спросить это.       — Нет, пока нет. — Хо даже немного удивился. — Но, наверное, это классно — когда ты влюблён или кто-то в тебя.       — Наверное… — повторил Юнги, и на сердце почему-то стало тяжко.       — Я даже в последнем не уверен: я не тот парень, в которого могут втюриться все девчонки…       — Да ну! Они все от тебя без ума, и не говори мне, что это не так — я не слепой.       — Ну, они дружат со мной, потому что я отношусь к ним по-человечески. Но я всего лишь друг — мальчишка, с которым можно обсудить новый сезон сериала или, не знаю, поболтать?       — Как будто с парнем они этого сделать не могут…       — Вот именно что не могут! По ощущениям для них парень — смазливый мальчишка с которым можно только сосаться и держаться за ручку, понимаешь? Это (мне хочется надеяться) пока такое восприятие.       — Да ты прям последний романтик во всём этом треклятом городе.       — Знаешь, что? — В Хо снова что-то перещёлкнуло: его тон стал немного шибутным. — Вот твой типаж зачастую девчонкам и нравится.       — Мой типаж? Что за бред?       — Да-да, твой! Такой весь из себя загадочный запирсингованный бэд-бой, за чьей внешней холодностью кроется светлый мальчонка с тяжёлым детством, — сказав это, Хо взорвался смехом. — А ещё с сигареткой в зубах — для антуражику.       — И найдётся она — та, кто сможет растопить этот лёд и исправить его! — поддержал шутку Юнги. — Сколько фильмов с таким сюжетом ты уже видел?       — Спроси у моих подружек, я их почти не отличаю.       Очередная пауза продержалась недолго. Хосок вдруг спросил, лукаво улыбаясь:       — А ты бы хотел влюбиться в кого-нибудь?       — Не знаю… «В кого-нибудь»… — смутился Юнги. — Звучит так, будто мы в каком-то фильме — любовь с первого взгляда, вся херня…       — Да ладно тебе, не цепляйся к словам. Хотел бы или нет?       — Не вижу в этом смысла, — выпалил Юнги вдруг. — Конечно, иногда хочется близости, но я понимаю, что это всё гормоны. Тем более, конкретно в данный момент, не хочу себя чем-то обременять…       — Обременять? — переспросил Хосок. — О чём ты? Нам всего шестнадцать! У тебя за плечами нет троих детей и ипотечного кредита.       Юнги шумно выдохнул. Набравшись смелости, он решил признаться:       — Я хочу сбежать.       Хосока словно молнией поразило: брови подлетели, глаза округлились, уголки губ опустились. Таким изумлённым Юнги его никогда не видел (что уж там! даже представить себе не мог), хотя не считал свои слова чем-то сверхъестественным: Хосок был немного наслышан о его напряжённых отношениях с родителями.       — Куда? — Парень, верно, решил косить под дурачка.       — В С***.       — Когда?       — Не знаю.       — Но зачем? — недоумевающе воскликнул Хо наконец.       — Просто хочу — и всё тут, — Юнги решил не вдаваться в подробности. По крайней мере пока.       С этими словами выражение лица Хосока вдруг переменилось; казалось, он немного успокоился. Он опустил веки и его губы дрогнули в подобии скептической ухмылки. Юнги был почти обижен такой реакцией, как ребёнок, над чьими заверениями о монстрах под кроватью посмеялись взрослые.       — Что там на вкладыше? — так неуклюже Хо постарался перевести тему. Юнги тоже стал напрягать этот разговор, так что он послушно развернул бумажонку и зачитал:       — «Любовь это… когда понимаешь, что пора остановиться».       После этих слов Хо снова как-то странно усмехнулся, посмотрел на часы и молча вышел из комнаты. Юнги остался один и недоуменно глядел на закрытую дверь. Неужели он чем-то обидел Хосока? Он ведь не желал ничего плохого — лишь ответил на вопрос, высказал то, что на душе лежит! И что вообще теперь делать — ждать его для объяснений или самому извиниться (не важно за что, лишь бы больше не было этого разряженного молчания и странных ухмылок).       Как бы то ни было, Юнги не чувствовал себя виноватым (да и не должен был), поэтому решил себя чем-то отвлечь. Ненароком он заглянул в телефон: родители уже обзвонились, а в сообщениях уже давно перешли от уговоров к угрозам. Парень продолжал играть в молчанку — пусть помучаются, ему фиолетово.       Телефон не отнял много внимания. У Юнги было не так много игр, да и музыку слушать одному, находясь в гостях, как-то неуютно. Он отложил телефон и прислушался (всё-таки у Хосока слишком тонкие стены); из-за стены доносился лишь звонкий голос Хо, обращённый бабушке: «Да… Да, сегодня поспишь у папы на кровати. Хорошо, правда? Она же у него такая большая и удобная — самое то для твоей спины, ты же сама говорила. Не помнишь? Зато я помню… Да… Да, ложись вот так… Да, так. Если что-то будет нужно, то сразу позови!»       Сразу после этого Хо вернулся с прежним беспечным выражением лица, будто ничего не случилось.       — Она быстро засыпает после таблеток, — пояснил он зачем-то. — Лучше её сразу уложить, чтобы она всякой пакости не наслушалась.       — А что «пакости»?       — Она обычно спит в гостиной. Я как-то раз смотрел «Парк», думал, она спит, а наутро она покрыла нас с папой всеми возможными ругательствами. Я, конечно, струсил немного и сказал, что у неё что-то с головой вдруг сталось, хотя это было бы неудивительно…       — Хе…       — Скоро уже начнётся; можем переместиться к телеку.       — Давай.       Остальной вечер они провели в компании друг друга за просмотром непристойного мультсериала. Хо иногда покатывался от хохота, Юнги смеялся, обнажая дёсны. В общей миске они перемешали все чипсы и время от времени подсыпали новую порцию. Газировку хлебали прямо из горла двухлитровой бутылки. На рекламных паузах парни заговаривали, как и всегда. Хо с жаром пересказывал шутки, промелькнувшие на экране, Юнги блаженно наблюдал за тирадой его друга.       — Чёрт, это такая тяжёлая серия, но в ней отличные шутки, — отзывался Хосок. — Я почти поверил, что Картман не мудак!       — Картману никогда нельзя доверять, — спокойно вставил Юнги; он уже видел эту серию раньше.       Так или иначе в тот вечер у Юнги на сердце было легко. Хосок будто бы забыл, на какой неприятной ноте они остановились, его гнев потух. Однако Юнги не мог даже предположить, о чём Хо думает в те минуты, когда улыбка сползает с его лица, а взгляд становится бесстрастным, неживым. Как же Юнги хотелось знать, что у друга на душе…       Хосок был сложным, но интересным. На первый взгляд он казался дурачком, беспечным юношей; но, если подумать, — косить под дурачка, будучи умным, куда труднее, чем каждому встречному выпячивать все свои знания и достоинства.       Чёрт его знает, на какой серии они заснули…              После уроков Юнги как всегда сидел в музыкальном классе. В небольшом помещении, больше похожем на переделанную под классную комнату коморку, у бледно-бежевой стены стояло старое пианино. В предзакатном свете лакированное дерево красиво сияло желтоватым блеском.       Сверху на инструменте лежали какие-то бумажки, журналы и ноты. Юнги выдернул одну страницу из кипы других и поставил её на пюпитр. Воровато оглянувшись, он сел за пианино и поставил пальцы в нужную позицию. Признаться, он не очень любил играть по нотам, но и не воображал себя вундеркиндом, чтобы обесценивать произведения классики.       Парень нажал на клавиши цвета слоновой кости, и инструмент ответил ему крайне чистым звуком. Юнги тепло улыбнулся и наиграл первые пару строк, как и хотел — строго по нотам. Класс заполнила сказочной красоты мелодия. Она звучала чудесно: не было в ней ни напыщенной торжественности, ни гипертрофированной скорби, ни приторно-сладкой нежности; все её элементы находились в гармонии друг с другом и сливались в единый мотив.       Юнги осёкся только когда услышал позади скрип двери. Он тут же отпрянул от пианино.       Это был Хосок. Странно, что в тот день он даже не стал здороваться или подбадривать Юнги, чтобы тот продолжил играть. Парень просто сбросил тяжёлые сумки с плеч и пнул их под парту. Он никогда бы не стал так относиться к своим вещам: что-то точно случилось.       Когда Хо, не спросив разрешения, плюхнулся рядом с Юнги на стул, тот ничего не сказал: как-то стыдно было его спросить, да и сам Хосок навряд ли рассказал бы всё просто так. Так они и просидели в тишине, будто не знали друг друга.       — Врушка… — прошептал Хо, облизав кончик большого пальца; когда Хосок протянул руку к лицу Юнги, тот даже не отпрянул. Парой настойчивых движений толстый слой маминых тональника и пудры был вероломно стёрт. На скуле показался лиловый синяк — лишь малая часть отцовского «воспитания».       Хо посмотрел на него с сожалением в глазах.       — Мне очень жаль, это же я предложил…       — Хватит! — фыркнул Юнги. — Ты здесь ни при чём.       Хосок замолчал и с минуту разглядывал носки своих кроссовок. Вдруг он обернулся к Юнги, будто хотел что-то сказать, но быстро позабыл о своих намерениях. Юнги поднял на него тяжёлый, почти траурный взгляд. Обоим нечего было сказать, поэтому они так и сидели, глядя глаза в глаза.       

3

      Юнги не хотел отказываться от мечты уехать и самому управлять своей жизнью, поэтому парень стал работать усерднее. С работой для молодёжи в их городке негусто, но парень всё-таки смог неофициально устроиться ди-джеем в кафешку местного ТЦ и ночи напролёт проводил именно там. Работёнка несложная: накачать музыки на флешку и подключить её к динамикам — любой справился бы. Все накопленные деньги парень собирал в отдельный бумажник, который хранил во внутреннем нагрудном кармане своей джинсовки, подальше от чужих глаз, в особенности — от родительских.       Домой Юнги возвращался только ранним утром, чтобы забрать учебники и пойти в школу — успеваемость у Юнги была так себе, зато посещаемость почти идеальная. Мать уже на сына не обращала никакого внимания, окрестив его глупым и максималистичным подростком. Видеть её безразличие, на удивление, было приятно — женщина хотя бы не притворялась, что волнуется. С отцом всё обстояло иначе: по возвращении сына он устраивал длительный допрос, хвостом плутая за Юнги из комнаты в комнату. Итог всегда оставался тем же: Юнги запирался в пустом школьном туалете, замазывая синяки маминой косметикой.       Из-за загруженности Юнги с Хосоком стали встречаться реже. Отсутствие Хо ярко и болезненно ощущалось. Юнги скучал по их обсуждениям «Южного парка», по встречам на баскетбольной площадке или в кабинете музыки, по тому, как Хосок почти каждый божий вечер прибегал к другу в супермаркет, чтобы ему было не так одиноко возвращаться домой — по всему этому…       С Хосоком было хорошо: от одной его улыбки всегда струился невидимый свет; рядом с ним все проблемы казались крохотными и несущественными, а от его присутствия в груди разливалось тепло. Будь Юнги девчонкой, то точно бы втюрился в него по уши.       Но услышать на одной из прогулок о том, что у Хосока появилась девушка, Юнги никак не ожидал.       — В смысле? — переспросил Юнги с почти истеричной усмешкой, больше похожей на оскал.       — Ну, в прямом, — ответил Хосок слегка застенчиво.       — С Виен?       — Да, — кивнул Хосок.       Юнги никогда не устраивал громких сцен вне дома и тому он никак не мог найти объяснения. Рядом с родителями он испытывал нескрываемое раздражение; каждое их слово и действие сводили его с ума, как китайская пытка, когда капля снова и снова попадает ровно по темени. С другими людьми он чувствовал себя свободнее, а ссоры с ним казались для всех чем-то из разряда фантастики.       Юнги, превозмогая то мерзкое чувство раздражения, заверял самого себя, что он должен радоваться за друга, потому что наконец сбылась его мечта… Хотя, а сбылась ли?       — Ты любишь её? — спросил Юнги, сохраняя отрешённый вид.       Хо будто ледяным ушатом окатили: он опешил и ничего не ответил.       — Ладно, забей, — бросил Юнги, чтобы дальше не вгонять приятеля в краску.       Их общение уменьшалось постепенно, но предсказуемо. То Юнги не мог встретиться с Хосоком из-за работы, то Хосок не мог зайти за Юнги из-за какой-то там тренировки или домашних дел. Конечно, он наверняка встречался в это время со своей — как её? — Виен и просто не хотел ранить столь ревнивую натуру своего приятеля.       Юнги убеждал сам себя, что ни чуточки не ревновал. Он талдычил вполне здравые мысли, что в их возрасте абсолютно нормально иметь большой круг общения, абсолютно нормально не посвящать сто процентов своего свободного времени другу, абсолютно нормально встречаться с девчонками — всё это абсолютно нормально. Ненормальный только тот, кто противится неизбежности.       Рано или поздно Хосок бы всё равно втюрился в кого-то, и какая-нибудь зазноба втрескалась бы в него. Потому что Хо в общем-то классный парень, такие на дороге не валяются. Он добрый, весёлый, сильный; а если интересуется чем-то, то отдаётся делу целиком, без остатка. Наверное, он даже в любви очень внимательный…       Юнги же к своей девушке относился холодно (вы не ослышались, у него появилась девушка). Они познакомились в супермаркете, когда девчонка попала туда на стажировку. Она явно была не из местных, раз так часто терялась что на парковке, что в торговом зале. Юнги по доброте душевной предложил помощь.       — Чиа, — скромно представилась она и улыбнулась. Она была вполне симпатичной девушкой, но примечательного в ней было мало. Даже характером она была простая настолько, что Юнги мог предугадать каждое её слово и действие.       В общем, Юнги не продолжал бы с ней общение, однако Чиа сама увязалась за парнем, забивая тому голову ненужными подробностями её жизни (девушка была ещё тот мастак поболтать). Подтвердилось, что переехала она сюда совсем недавно, и устроилась в супермаркет, чтобы подзаработать на учёбу. Юнги стал её первым и на тот момент единственным знакомым, поэтому она цеплялась за него, как за спасательный круг в этом океане бесконечных перемен. Парень не то чтобы был рад тому, но и отвергать девушку не спешил.       Иногда она называла Юнги Чудищем — беззлобно, так, по-дружески, — из-за бесчисленного количества пирсинга и вечно угрюмого выражения лица. Всё из-за тех же проколов Чиа наивно предполагала, что парню около двадцати, и он её ровесник. Юнги такой расклад немного удивил, но он с прямым лицом солгал, что догадки его приятельницы оказались верны и совсем скоро ему стукнет 20.       Как ни странно, встречаться предложил именно Юнги. Это был поздний вечер, смена давно закончилась, но парень пропускал уже который автобус, просиживая время на пустой остановке, будто кого-то ждал. За сигаретой тлела другая, за ней — ещё одна. Юнги бы и дальше продолжил наслаждаться одиночеством, если бы над головой не нависла чья-то тень.       — Давно тут сидишь? — конечно, это была Чиа. Она аккуратно присела рядом и ангельски улыбнулась. — Дымишь тут, как паровоз.       Юнги не знал, как поддержать диалог, но долго не раздумывал, как ответить.       — Ага…       — Ты где живёшь? Может, нам по пути?       «Нет, нам с тобой однозначно не по пути», — сказал про себя Юнги.       — Я могу подвезти, если что: у меня машина есть.       — Нет, мне недалеко, — сухо отчеканил Юнги и неожиданно спросил: — Слушай, у тебя есть парень?       Глуповатая улыбка как-то померкла у неё на лице, а глазки блаженно загорелись. Заправляя прядь за ухо, она ответила:       — Нет, а что?       — А кто-нибудь нравится?       — Ну… Есть один человек. Думаю, ты его знаешь, — недвусмысленно добавила она.       — Давай встречаться?       — Я не против.       Юнги не думал о реальных перспективах с Чиа, скорее он просто хотел почувствовать себя нормальным. И что же? Так и происходит у всех нормальных людей — стерильно, пресно и убого? Чёрт его знает, но Чиа в тот момент была приятно обескуражена, так что Юнги сделал вид, что разделяет её чувство.       В дальнейшем всё так же строилось на лжи, неискренности и в какой-то степени неприязни. Конечно, Юнги не чувствовал омерзения при виде девушки, не злился на неё, потому что попросту не имел на это права: неприятен он был сам себе.       Он не дарил Чиа подарки, говорил с ней всегда сухо и коротко (будто они и не встречались, а так и оставались лишь коллегами), даже тактильных проявлений любви, вроде объятий и поцелуев, он старался избегать. Он не мог объяснить, но даже если девушка всего-навсего задевала его плечом, по телу пробегались противные мурашки, словно его окатили ушатом ледяной воды. Парень знал, что во всех этих ощущениях виноват только он и его тараканы в голове, но благородство проигрывало эгоизму. Юнги было действительно жаль, что наивная Чиа нарвалась на безразличного к ней подонка, вроде него, но он не хотел расставаться. На самом деле парень просто боялся остаться один.       Юнги никогда не думал спать с Чиа, так что причина событий того вечера так и осталась для него загадкой.       Сначала всё было как обычно: Юнги поссорился с родителями, так что возвращаться домой было бы глупо. С Хосоком он уже почти не общался, хоть Хо старался делать вид, что всё хорошо и как-нибудь выйти на контакт.       «Ничего уже не будет, как раньше, » — повторял про себя Юнги, задумчиво выпуская изо рта облако сизого дыма. Он всегда расстраивался, когда начинал думать об их дружбе с Хосоком. Ему казалось, что, появись он сейчас, будет глупо просить прощения за долгое отсутствие и дальше делать вид, будто ничего и не было. Но и забыть Хо уже не получится; Юнги этого не допустит — сам себя сгрызёт.       Юнги нельзя думать о чём-то особенно долго, а то он потихоньку начинает сходить с ума. К тому же есть проблемы поважнее, чем внутренние терзания — где переночевать сегодня? В комнате для персонала его могут заметить, кафе сегодня закрыто, а для сна на улице парень слишком брюзгливый.       Юноша и не заметил, как аккуратно подкралась Чиа и присела рядом.       — Привет.       — Ага…       — Чего такой смурной? — поинтересовалась она, потянувшись для того, чтобы убрать чёлку с глаз парня, но тот отклонился. — Случилось что?       — Нет, просто, — буркнул Юнги в ответ.       Чиа замолчала. Сложившуюся тишину прерывало только гудение уезжающей с парковки машины. Поковыряв носком кроссовка в земле, девушка вдруг спросила:       — А ты пил когда-нибудь?       — Пиво иногда. По праздникам — что-нибудь покрепче. А что?       — У меня одна подруга тут написала, что недавно впервые попробовала виски, — далее следовали долгие описания подруги и пара забавных историй с ней, чтобы Юнги уж точно понял, о ком говорит его девушка. — Ну и, короче, она мне его так разрекламировала, что я страсть как хочу попробовать!       — Знаешь, наш супермаркет — не винный магазин, — Юнги старался говорить ровно, но в голосе проскакивала нотка снисходительности. — Да и виски стоят немало.       — А давай разделим цену напополам? — Девушка рефлекторно положила парню руку на плечо, тот как-то раздражённо смял губы. — Не хочешь попробовать?       — Мне пока девятнадцать, — лгал он и не краснел.       — Я уже совершеннолетняя, — оспорила Чиа и зазывающе подмигнула. — Ну так?       План Чиа сработал безотказно. На кассе Юнги машинально взял ещё и жвачку, а на вопрошающий взгляд своей девушки только пожал плечами.       Купив бутылку не самого дорогого виски, они уединились на заднем сиденье тесной машины Чиа и хлебали из пластиковых стаканчиков.       Виски оказался вполне приятен на вкус, но вот сладковато-приторный запах отталкивал. Он стал особенно резким, когда пара осушила бутылку почти наполовину. Юнги пил, не хмелея, разве что к Чиа стал более нежен: мило улыбался ей, не стеснялся придвинуться ближе и даже притянуть к себе за талию, хотя в груди всё так же ощущал пустоту.       Как по сценарию какой-нибудь романтической мелодрамы, Чиа потянулась к Юнги за поцелуем, дыша перегаром. Парень стерпел. Пересилил себя и во второй раз, когда девушка не просто подсела к нему вплотную, а прижалась всем разгорячённым пахучим телом.       Чиа ластилась к Юнги: медленно завела руки тому за голову, кончиками пальцев играя с серёжками в ушах; закинула ноги на колени, кокетливо мычала в поцелуй всякий раз, когда ещё плотнее прижималась грудью. От таких откровенных действий щёки Юнги покрылись густым румянцем, в ушах заколотила кровь. Всё вокруг то угасало, то появлялось снова, но совсем нечётко. Всё что парень мог чувствовать ясно — это дрянной запах виски.       — Ты девственник? — прошептала Чиа на ухо. Юнги сглотнул ком в горле и впервые ответил честно:       — Да.       Она улыбнулась, снова завлекая парня в поцелуй.       Недопитая бутылка уже валялась где-то под сиденьем водителя. Ох, как же хотелось Юнги сейчас впиться в её стеклянное горлышко, лишь бы с головой упасть в алкогольный омут и спрятаться там от всех — в частности, от самого себя. Его разрывало от противоречивых чувств: он не любил Чиа, никогда не любил, но и остановиться здесь и сейчас не мог.       Запах снова отрезвляюще ударил в нос.       — Чи… — он слегка отстранился. Девушка кое-как сосредоточила взгляд на его лице. — Запах…       — У меня изо рта воняет?       — Ладно, нет, забудь, — бросил Юнги и, чтобы забыть этот неприятный эксцесс, загрёб Чиа в жаркие объятия. Парень словно с катушек слетел, потому что иначе никак не объяснить то, что произошло затем. Всё случилось на безлюдной парковке, в тесной машине, на узком заднем сиденье, и сейчас кажется каким-то помешательством.       У Чиа было красивое тело: спортивная фигура, крепкие мышцы, приятные округлости — идеал, одним словом.       Девушка глядела на Юнги из-под мокрых ресниц, запечатляя каждый момент в своей памяти. Она, не стесняясь, хватала парня за плечи, нагло притягивала его к себе и мокро целовала. Снова и снова Юнги вдыхал чёртов запах виски, натянуто и измученно улыбаясь в поцелуй.       Юнги не чувствовал того же душевного подъёма, что и его девушка. Его раздражало всё: ситуация, обстоятельства, действия, омерзительный запах… Парень двигался по инерции, хотя и не был уверен, что всё делает правильно. Он не знал, куда деть руки, чтобы ненароком не придавить девушке волосы или не сделать ей больно, не понимал, как точно двигаться и в каком темпе, боялся даже лишний раз чмокнуть её. С щёк Юнги не сходил румянец, но не от жара, а от прожигающего изнутри стыда.       Тело Юнги не отторгало близость с Чиа на физическом уровне, но с каждым новым толчком на плечи спускался тяжёлый груз сожалений.       Чиа забилась мелкой дрожью, трясущимися руками девушка обхватила шею Юнги и притянула парня к себе, выгибаясь навстречу. Ей очень хотелось, чтобы Юнги в этот момент был рядом с ней, а не где-то в своих размышлениях, этого же хотелось и ему самому. Он подхватил девушку под поясницу и под негромкие восклицания его имени оставил короткий поцелуй между тяжёлых грудей. Чиа запрокинула голову, издав протяжный стон, и повисла на его руках.       Юнги достиг высшей точки низменного наслаждения лишь немного погодя. В один момент голова освободилась от мыслей, все чувства притупились, а ощущения вышли на первый план. Парень как-то нелепо фыркнул и, разморенный от жара и приятного покалывания во всём теле, аккуратно лёг Чиа на живот.       Девушка сжимала его торс между ног, и парень чувствовал, как мышцы её бёдер сводит судорогой. Юнги опомнился всё от того же запаха виски, на этот раз с лёгким душком пота. Юноша вяло отстранился от девушки и кое-как уместился рядом. Чиа, похоже, не обратила внимания, хоть и стало ощутимо прохладнее. Юнги укрыл её своей курткой. Девушка блаженно улыбнулась, и, видимо, уснула. Парень начал одеваться.       — Куда ты? — забеспокоился Чиа, когда услышала лязгающий звук пряжки ремня. Очевидно, она не спала.       — Покурить, — коротко и отрешенно ответил Юнги.       — Без куртки? Замёрзнешь же, — в её голосе промелькнуло что-то отчаянное.       — Не замерзну, — бросил парень и вышел из машины.       Юнги сел на ближайший поребрик и поёжился. Середина июня, а на улице всё так же прохладно. Прошлым летом было гораздо теплее, Юнги даже пришлось одолжить у Хосока пару его футболок, потому что у самого ничего тонкого и светлого не нашлось. Сейчас всё по-другому, и ему это не нравилось. Парень закурил, почти траурно уставившись в серый асфальт.       Юнги чувствовал себя паршиво — так, будто предал кого-то. Он эгоист — жестокий человек, которого заботит только его собственное благополучие. Он воспользовался девушкой только потому что чувствовал, что опускается на дно. Он лгал ей, что любит, поселил в девичьем сердце надежду, а теперь будто издевается, выказывая ей лишь презрение. Пора признать, что всё, что Юнги вокруг себя настроил за это время — затянувшаяся сцена ревности, где «нормальность» не играет ни малейшей роли. Он предал и себя: врал и отравлял ложью других. Как утопающий, он тянул Чиа за собой вниз, в самый тёмный омут…       После сигарет во рту пропал привкус алкоголя, но появилась горечь. Парень выудил из кармана жвачку и развернул обёртку. Вкладыш он решил посмотреть из детского любопытства. С грустной ухмылкой он прочитал: «Любовь это… иногда не без любовных страданий».       

4

      Новость о расставании Чиа восприняла спокойно. Не было слёз, истерик, требования объяснений, Юнги даже не пришлось долго готовить девушку к самому главному. Наверное, даже за тот короткий срок, что они встречались, Мин успел надоесть ей своей вечной хандрой и колючим бесстрастием. С другой стороны, Юнги с самого начала был не сахар.       Необходимая сумма на первое время в незнакомом городе набралась, мнение родителей Юнги было безразлично, а все связи, что сдерживали его в этом городе, парень оборвал. Но уезжать он почему-то не торопился, придумывая себе всё новые и новые отговорки. Одной из таких были экзамены. Обычно Юнги не волновали его результаты в учёбе, поскольку с самого начала он знал, что уж точно не свяжет свою жизнь с углами, формулами, расчётами, ямбами и прочими изысками школьной программы, но в этот раз почему-то даже не поленился приложить усилия.       Парень сидел за учебниками вечерами в кафе, перед сменой в супермаркете и даже старался слушать учителей на уроке. За конспектированием и решением задачек юноша очень скоро терял счёт времени и узнавал его лишь по настенным часам в кафешке, причём не понятно было: доучился он до восьми утра или до восьми вечера, потому что единственное окошко и то было закрыто наглухо. Как бы то ни было, с термосом кофе за пазухой и заспанными глазами Юнги метался от школы до работы почти каждый день, не успевая даже думать о том, чтобы встретиться хоть с кем-то.       Он скучал по Хосоку и в душе надеялся, что, когда закончатся все экзамены, он найдёт в себе силы подойти к нему и изъясниться. А пока он тратил драгоценные минуты на раздумья, убийственной высоты волна, состоящая из всевозможных тестов, текстовых заданий и вычислений, захлестнула его с головой. Когда она прошла, то парень ещё долго не мог поверить в это.       Так уж выпал жребий, что последней экзаменационной работой стали так ненавистные Юнги «Науки», из-за которых он так распсиховался (а это вообще было ему несвойственно), что минут пять тупо глядел на пустой бланк ответов, пытаясь вспомнить собственное имя. Вроде как, всё обошлось: парень сдал работу, покинул здание школы и побрёл, куда глаза глядят. В голове не вертелось ни одной мысли, даже курить не хотелось; ноги сами несли его куда-то, будто в какой-то момент парнишка стал марионеткой под управлением умелой руки кукловода. Последний был действительно злым шутником, раз привёл Юнги домой.       Парень поднимался к своей квартире, как на плаху. В нём уже не было сил о чём-то думать, с чем-то бороться, так что он был готов склонить голову для «отсечения».       Уже в прихожей Юнги почувствовал давно приевшийся затхлый, спёртый воздух, который он так ненавидел. Дома душно, тоскливо, невыносимо! В нём трудно даже дышать: неведомая сила кольцами обвивает тело и губит, губит, как удав… В таком быстро зачахнешь.       Мать встретила Юнги в дверях недружелюбным взглядом. В руках она сжимала джинсовку сына. Тот сначала не вспомнил о своём бумажнике и приготовился выслушать целую тираду о своей неряшливости, неуправляемости и безрассудстве.       Мать начала издалека:       — Я решила постирать твои вещи. Знал бы ты, каких усилий мне стоило найти твою горячо любимую куртку! — конечно, она не могла лишний раз не упрекнуть сына. — Что это, Юнги? Откуда у тебя столько? — спросила она строго, выдернув из кармана куртки бумажник.       Юнги вспыхнул:       — Кто разрешал тебе рыться в моих вещах?       — Здесь вопросы задаю я! — женщина в долгу не осталась. Топнув ногой, она прикрикнула: — Отвечай немедленно! Откуда у тебя столько?       — Заработал. Отдай! Отдай, это моё!       — Ещё я тебе поверю, что ты на тележках своих столько денег гребешь. А ну признавайся: воровал? Воровал же, ну!       — Ничего я не крал! — Возмущению Юнги не было предела. Он ещё раз попытался выхватить кошелёк, но и эта попытка была тщетной.       — Я отца сейчас позову, ясно? Вот он ещё не в курсе, но сейчас всё-всё узнает! Либо мне рассказывай, либо перед ним отчитываться будешь!       — Не за что мне перед вами отчитываться! — взревел Юнги и с силой выдрал из материнской руки бумажник, а затем и куртку. — Заработал я! За-ра-бо-тал! Вам лишь бы позор во мне разглядеть, ни черта больше во мне не видите!       За маминой спиной отворилась дверь и из щели на Юнги взглянула красная распухшая рожа. Парня это не остановило, а только больше разозлило.       — Знаете, почему у меня денег так много? Да потому что накопил. Работал, работал, да и накопил! А знаете зачем? Да чтоб от вас сбежать подальше! Любите меня, говорите? Да лучше ненависть, чем такая вот любовь — не так больно хотя бы! Я же каждый день домой иду, как на каторгу!.. Да даже не на каторгу, а как в волчье логово! Вы же как звери: нашли самого слабого и давай его грызть. И тут не такой, и здесь не тот, и щеку левую, блять, не подставляет — так зачем я вам такой вообще нужен? Если я вам так неугоден, то дайте мне уйти нормально, по-человечески…       Пока Юнги говорил всё это, уголки его глаз заблестели от скопившихся слёз. Но он не плакал, совсем нет… Этот урок он усвоил уже давно: слёзы бессмысленны, они ничего не изменят, разве что выставят слабым в глазах окружающих. Чтобы жить нужно быть зубастым: рвать глотки, грызть землю, драть дёсны… Но в глубине души Юнги берёг хрупкую надежду на то, что хотя бы один раз родители услышат его и поймут, что причиняют сыну боль.       Она разбилась о действительность в ту же секунду, что мать с усмешкой прыснула:       — Да пожалуйста!       — Что?       — Говорю, катись на все четыре стороны, я тебя не держу. Да и к кровати мы тебя никогда не привязывали… Почему же ты еще здесь? Тебе же с нами так плохо, мы такие ужасные родители!       Отец стоял истуканом и молча за всем наблюдал. И сложно было понять кто же здесь больший злодей: он, мать или сам Юнги?       — Не, ну это тоже не дело, — вдруг подал голос мужчина. — Мы на тебя половину жизни потратили, всё в тебя вложили, а ты теперь о нас так… О старших-то так говорить вообще грешно, а тем более — о родителях.       — Да что ты ему объясняешь? Он уже своё «спасибо» нам сказал, пусть катится! Хочет вольной жизни — будет ему вольная жизнь; пусть сам зарабатывает, сам покупает себе еду, сам готовит, сам одевается, сам ночлежку ищет. Пусть, вон, делает как хочет, бунтовщик, тоже мне…       — Да неужели вы меня не слышите? — почти в отчаянии взвыл Юнги. — Неужели вы себя не слышите?       — Нет, я тебя прекрасно услышала. Беги — там же всё по-другому, все тебя там ждут с распростёртыми объятиями, не то что мамочка с папочкой! Там же мёдом тебе намазано.       Юнги не знал, что сказать. Как же объяснить им ещё проще? Хотя… Объяснять не надо — они всё равно уже никогда не поймут, и парень в который раз в этом убедился. Почему тогда ему так больно? Почему в горле ком? Почему так обидно, что аж руки трясутся?       — Вы… Вы безнадёжны, — прошептал Юнги с ненавистью и опустил руки, хоть кулаки и чесались. Ну же! Ну же, ударьте его кто-нибудь, чтобы он снова пришёл в чувства! Сделайте что-нибудь, чтобы заполнить пустоту в сердце хотя бы суррогатом ярости!       Юнги загорелся:       — Идите нахуй, вы, эгоисты! Да, ты — самовлюблённая дура и ты — её безмозглая собачонка! Мне стыдно за вас! Стыдно до слёз! — С этих слов он начал бредить. — Да, я мужчина! Во мне больше мужества чем в двухметровом остолопе, избивающем своего сына. Стыд! Мне стыдно до слёз!       Удар по лицу заставил его заткнуться.       — Молчи!       Никто больше ничего не сказал, никто не защитил, никто не понял… Парень подмял под себя джинсовку и бумажник и стал ждать, пока родители уйдут. Когда их высокие тени скрылись за дверью спальни, парень пробрался в комнату, перетряс весь рюкзак, небрежно запихнул в него пару футболок, документы и телефон со всей атрибутикой. На большее его разума не хватило.       Он выбежал из дома с твёрдым намерением больше никогда туда не возвращаться. Быстрым и смелым шагом Юнги всё отдалялся и отдалялся от своей темницы, думая про себя: «Только не оборачивайся, только не оборачивайся». Сердце полнилось тоской и болью, но парень понимал, что это лишь временно, и вскоре все сожаления о побеге пройдут. Он не вынес бы больше и месяца в этом чёртовом болоте, что с каждой минутой засасывало его всё глубже в склизкую трясину! Юнги ещё не думал, куда он идёт и зачем, можно сказать, на те несколько часов он просто-напросто выпал из жизни.       Парень обнаружил себя сидящим на крыльце Хосокова дома. Между зубов он перетирал уже порядком измятый фильтр сигареты. Юнги машинально похлопал по карманам: деньги были на месте, а вот ключей он не нашёл. Может он посеял их где-то по дороге, а может оставил дома — это уже не имело значения.       Смеркалось. Эскадрилью по небу ползли свинцовые тучи, обращая за собой всё во мрак. Типовые многоэтажки нежились в последних лучах догорающего заката, своими тенями отгораживая дворы спальников. Кроткими огоньками зажигались только фонари, выстроившиеся вдоль улиц. Да, впрочем, и они не спасали от гнетущего чувства беспросветности и одиночества.       Юнги встал с крыльца, немного размялся, отошёл от дома на пару шагов. Люди возвращались, в окнах потихоньку загорался свет, и, как в театре теней, забавные силуэты начинали маячить из стороны в сторону. Юнги втянул воздух ртом и горько усмехнулся: у Хо тоже светло, даже сквозь занавески видно.       Но вдруг полоску света загородила чья-то тень. Юнги уж было собирался уходить, как шторы раздвинулись, и парень увидел знакомое лицо. Очевидно, Хосок был несколько обескуражен таким внезапным визитом, но помахал приятелю рукой. Юнги вяло ответил тем же.       Хо распахнул окно и высунулся из него наполовину.       — Ты чего тут делаешь? — спросил он.       Юнги ничего не сказал, а только пожал плечами.       — Что-то случилось? — вопрос, скорее, риторический. Хосок увидел ответ на него в одном лишь выражении лица Юнги, — повезло тому, что Хо его как раскрытую книгу читает. — Стой на месте.       Через пару минут Хо выскочил на улицу в домашних тапках и накидкой из одеяла. Первым же делом он кинулся к Юнги и загрёб его в крепкие объятия. Мин улыбнулся уголками губ: у Хо так сердце колотилось, что даже он мог это почувствовать. Парень приобнял друга одной рукой.       — Пошли в дом, и ты расскажешь мне всё! — сказал Хосок, крепко взяв Юнги за руку, но тот так и застыл.       — А твой отец?       — Его вообще не будет ближайшую неделю, — как-то мрачно пояснил Хо и потянул Юнги за собой. — Давай, пошли.       Хо будто бы и забыл, что в последнее время они и не общались вовсе, и говорил всё так же непринуждённо и просто. Это помогло Юнги несколько расслабиться; в кои-то веки его никто не обвинял и не отгонял.       В гостиной повсюду валялись какие-то вещи, почтовые коробки стояли одна на другой, мебель тоже находилась не на своих местах. Неизменным остался только громкий телевизор и кресло, в котором по-прежнему сидела старушка, невидящим взглядом смотрящая в экран.       — Ты голоден? — любезно спросил Хосок из-за спины. Юнги почти ничего не ел с самого утра, да и аппетита не было.       — Не знаю…       — Как так? — усмехнулся Хо, вскинув брови. — Ты меня боишься что ли? Я просто сейчас ужинать собирался, вот и подумал…       — Ладно, тогда давай.       Хо залил две пачки лапши кипятком и стал ждать, сев на подоконник. В комнате повисло какое-то странное молчание, разве что телевизор в соседней комнате немного приглушал его. Нужно было сказать что-нибудь простое, будничное, чтобы немного разбавить сложившуюся атмосферу. Юнги неуверенно спросил:       — Как с экзаменами?       — Ну… Результатов пока нет, но, думаю, всё как обычно. С другой стороны сейчас это не так важно, я же никуда не поступаю. А у тебя как с этим?       — Без понятия, я за голову, как всегда, в последний момент взялся.       — М-м… — протянул Хосок, и атмосфера снова стала какой-то неестественной.       — А на кого будешь поступать?       — Не знаю, — пожал плечами Хосок. — Папа хочет, чтобы на какую-нибудь техническую специальность, мол, там большие деньги и всё такое.       — А тебе это интересно?       — Видел бы ты мой оценочный табель! — рассмеялся Хо. — Но я буду стараться.       Юнги уж было хотел спросить Хосока о целесообразности его решения, но быстро вспомнил, что он никогда не был вершителем судеб и решать за других права не имел.       — Слушай, а чего у вас такой бедлам в гостиной?       Хо помедлил с ответом и несколько помрачнел.       — Знаешь, ты был прав, когда говорил, что у папы с его женщиной всё зайдёт дальше…       — Вы переезжаете? — забеспокоился Юнги.       — Нет, это она к нам переезжает, — ответил Хо с грустью. — Отец, вон, каждый вечер к ней ездит, манатки пакует. Меня заставил квартиру расчищать, чтобы было, куда их положить.       — Вижу, ты не в восторге от этого.       — Ещё бы мне этому радоваться! — Хосок всплеснул руками.       — Тебя что-то пугает? — Юнги тоже знал Хосока достаточно хорошо и понимал, что Хо не будет рассказывать что-то сокровенное просто так.       — Мне кажется, они упекут бабушку куда-нибудь, — с призрачной неохотой ответил он. — Ты подумай: какой женщине будет дело до абсолютно чужой ей старухи? Что она, кормить что ли будет её, до туалета провожать, спать укладывать? Нет конечно! К таким делам привыкать надо, и делать их не пару раз в неделю, а каждый день. Кому охота с таким возиться, тем более, за бесплатно.       — Слушай, её же не на смерть бросят, а в специальное заведение: там сиделки, врачи, а не просто люди с улицы, — Юнги старался как можно сильнее сгладить углы. — К тому же, подумай о плюсах! У тебя больше свободного времени будет, меньше забот…       — Нет, ты не понимаешь. Когда бабушка рядом, то я знаю, что я её накормил, я дал ей все таблетки и я её уложил. Ты говоришь мне про сиделок, а ведь человеческий фактор играет большую роль: вот завредничала какая-нибудь старушка, а они в наказание её не покормили! И кто об этом узнает? Да никто!       — Ну ты совсем ужасы рассказываешь, будто «Зелёную милю» перечитал.       — Да, может быть с этой стороны я немного черню, но если посмотреть с моральной точки зрения? Представь себе, что ты всю жизнь на благо своим детям положил, а они вместо заботы о тебе на старости лет отправляют в незнакомое тебе место, где таких как ты ещё десяток, да и не каждый в адеквате. Ты и месяца не продержишься — с ума сойдёшь! Это же не собачка, не кошечка из приюта — это человек! И любой человек заслуживает достойную старость!       Пока Хо излагал свою мысль, его щёки зардели от жара, с которым он говорил. Его сердце пылало, грозя зажечь его изнутри, но в конце концов почти затухло, оставив за собой тлеющие угольки. Хосок не был отчаянно-глупым, он покорно отступал, когда на пути вставала непреодолимая преграда или когда действительно был бессилен.       Хо выдохнул, натянул улыбку и сказал:       — Кажется, можно есть.       С двумя мисками лапши парни расположились на подоконнике и продолжили говорить, как ни в чём не бывало.       — А чего мы всё обо мне говорим? Где пропадал всё это время?       — Ну, как обычно: работа-дом, работа-дом… С девушкой встречался какое-то время.       — Да ну, врёшь! Чтобы Юнги-я, да встречался с кем-нибудь? Не смеши мои сандалии!       — Да там несерьёзно было, — оправдывался Юнги. — Я вообще не знаю, что на меня нашло. Мы расстались уже. А у тебя с Виен как?       — Мы тоже разошлись недавно, — сказал Хосок как-то удручённо. — Оказывается в том, что я девушкам просто друг, виновато не их восприятие, а я сам.       — В смысле?       — Ну, не знаю, это Виен со мной рассталась, но я в какой-то мере понимаю её… Просто все наши разговоры были точно такими же, как и до «отношений» — про танцы там, учёбу, сериальчики, которые я уже терпеть не могу, — я ей не дарил подарков, мы даже поцеловались всего-то раз и то это был какой-то короткий чмок на прощание или типа того. Ей надоело тянуть всё на себе, и я это понимаю.       — Стоп, а кто из вас предложил встречаться? — встрял Юнги, отрываясь от миски.       — Она, — заявил Хо. –Если честно, то я согласился из стадного чувства, а не потому что она мне реально нравилась как девушка. Типа почему у всех уже была девушка, а у меня нет? Я даже думать не стал, когда соглашался, вот придурок…       — Что ж… В этом мы с тобой похожи, — добавил Юнги, кивнув головой. Хо навернул ещё лапши и, причмокивая, сказал:       — Так что у тебя опять случилось?       Юнги оторвался от еды, вздохнул и потупил взгляд в стену. Они вернулись к неприятной теме, так что Юнги чувствовал себя неуютно и даже немного поёрзал на месте. В конце концов собрав всю волю в кулак, парень вкратце описал ситуацию, не опуская подробностей о запланированном побеге. Он чувствовал, что только с Хосоком он может быть на сто процентов откровенен.       Дослушав рассказ, Хо выглядел озадаченно.       — Это плохо, — коротко сказал он. — Мне кажется, вы друг друга просто не поняли. Тебе нужно вернуться домой и поговорить с ними.       — Хоба, не начинай…       — Нет, я тебя не гоню — оставайся сегодня. Просто решать проблемы так радикально как-то нецелесообразно, понимаешь, о чём я?       — Хоба, не все родители подходят под твои представления о них. Не все родители понимающие и любящие, не каждый из них будет прислушиваться к тому, о чём ему говорит ребёнок, и не каждый готов меняться.       — Хочешь сказать, что твои родители не любят тебя?       — Может и любят как-то по-особенному, но мне от такой любви больно. Если их давление и насмешки должны были во мне воспитать волевой характер и целеустремлённость — да, у них получилось. Но вот все эти качества ушли на то, чтобы я сбежал от них куда подальше и больше не возвращался.       — Если бы они не любили тебя, то давно бы бросили.       — То, что они не бросили меня — не что-то из ряда вон выходящее. То, что они кормили и одевали меня — тоже не делает их героями. Потому что это стандартная функция родителя — человека, взявшего на себя ответственность за другого человека. Ещё, знаешь, кормить можно и кошечку, и собачку, и воспитывать их тоже можно. Вот только разве что если у тебя котик в латок не ходит — то плохо в первую очередь тебе, а не котику; а вот если ты «воспитываешь» ребёнка тумаками и насмешками, то плохо не тебе, а ребёнку. Я — человек, я заслуживаю к себе нормального отношения.       — Все его заслуживают, — спокойно ответил Хосок. — Точно так же, как и все заслуживают второго шанса. Правда, поговори с ними…       — Слушай, ты вроде неглупый, но несёшь какую-то чушь, честно. Не ты ли видел, как я каждый день синяки замазываю? Не тебе ли я рассказывал о ситуации дома? Не тебе ли говорил о побеге? Странно, мне помнится, что тебе. — Юнги и не думал, что эта тема выведет его на эмоции. Забавно, что Хосок сдерживал самообладание лучше Юнги, от которого обычно так и веяло безразличием. — Этих твоих вторых шансов было столько, что у меня всех пальцев не хватит! Да даже наших с тобой вместе взятых! И каждый чёртов раз мы с ними приходили к одному и тому же. Я устал.       — Слушай, Юнни, — закрыв глаза, пробормотал Хо, — я здесь на твоей стороне. Честно говоря, я просто не хочу видеть тебя несчастным. — Он открыл глаза и положил руку приятелю на плечо. — Я могу быть не прав в своих советах, потому что знаю не больше, чем ты. Но я говорю их, потому что хочу помочь. Ты дорог мне, Юнги! Я не стал бы помогать кому попало.       Конечно, это были всего лишь слова, но Юнги стало немного легче.       — Ты не сильно нервничай. Нам сейчас куда важнее решить, куда тебя положить на ночь, — быстро перевёл тему Хосок и подмигнул.       — А что, диван занят?       — На нём бабушка спит, потому что папа может вернуться. Я предлагаю тебе лечь на кровать, а я на полу себе постелю.       — Да ладно тебе. Зачем из-за меня так утруждаться?       — Есть ещё вариант лечь вместе, но не гарантирую, что посреди ночи не лягу поперёк кровати.       — Не волнуйся, я компактно сплю, — улыбнулся Юнги.       — Тогда решили.       Весь вечер Юнги изнемогал от желания поспать, но когда его голова коснулась подушки — сонливости как не бывало! Парень ворчал что-то, ворочался, поправлял подушку, то накрывался одеялом с головой, то комкал его между ног — ни в какую! Скинув внезапную бодрость на стресс, парень немо уставился на закрытую дверь в надежде на то, что усталость скоро накатит с новой силой.       Дверь была совершенно обычная, разве что хлипкая; такой с грохотом не хлопнешь — из петель вылетит. Ссохшаяся древесина была выкрашена белой краской в несколько слоёв, где-то даже не перекрывающих друг друга, так что светлый цвет мог соседствовать с выгоревшим желтоватым пятном. Ручка тоже была совершенно обыкновенная: металлическая, круглой формы, с облезшей позолотой от частых прикосновений к ней.       Разглядывать дверь, конечно, крайне увлекательное занятие, но от её вида Юнги уже мутило, да и рука затекла. Парень перевернулся на другой бок и встретился лицом к лицу со спящим Хосоком. Сначала он вздрогнул, испугавшись, что мог разбудить приятеля, но тот не шелохнулся.       Во сне Хосок выглядел совершенно по-другому, казался более настоящим. Всегда в жизни Хо был энергичным и шибутным, частенько драматизировал и кривлялся — в общем, пытался вызвать у других улыбку. Он частенько смотрел те же сериалы, что и его подружки, делал что-то через «не хочу», когда дело касалось родителей, если коротко - старался заслужить одобрение. Нельзя сказать, что в этом стремлении он был неискренен — скорее лишь наполовину, потому что даже в улыбке была какая-то натужность, напряжённость.       Во сне Хосок выглядел мирно и спокойно, и в его лице не было той натруженности: нос, щёки и кончики ушей немного порозовели; волосы немного растрепались. У Хосока было горячее, но не лихорадочное дыхание, коим обдавало Юнги всякий раз, стоило приятелю выдохнуть.       Вдруг ресницы Хо дрогнули, и парень открыл глаза. Встретившись с другом взглядом, Юнги немного испугался, но делать вид, что он откровенно не пялился на него было бы глупо. В таком неловком молчании они пролежали с минуту, пока Хосок застенчиво не прыснул смешком.       Юнги сконфуженно посмотрел на Хо, в надежде, что тот что-то спросит, и получится выкрутиться, но вместо этого Хо, как бы невзначай, положил руку запредельно близко к его лицу и заглянул глубоко в глаза. Чон будто бы был неуверен в своих действиях, ходил по тонкому льду. Но Юнги его не отверг, а только придвинулся ближе и совершил самый безбашенный поступок за тот вечер — не побоялся и заключил лицо Хосока в свои ладони.       Хосок, чьи щёки уже вспыхнули розами, подался вперёд и прижался к другу (другу ли?) вплотную, дав карт-бланш дальнейшим действиям. Однако в самый ответственный момент Юнги вдруг одолело смущение, и всё, на что его хватило — короткий чмок родинки на верхней губе Хо.       Отстранившись на толику секунды, багровея от застенчивости, Юнги прошептал с улыбкой:       — Жвачка…       От Хосока действительно пахло жвачкой. Чёртовым «Love is…» с клубникой и бананом.       Хо буквально загорелся. Он схватил Юнги за шиворот и резко дёрнул его на себя так, чтобы тот впечатался в него губами (из-за непривычного ощущения холодка от металлического пирсинга парень как-то неестественно вздохнул). Но после первого же поцелуя Мин перехватил инициативу на себя, обвив талию Хосока руками, как лозой.       На ощупь и слух Хосок был почти как пианино. С ним было так же непросто, как со старым прихотливым инструментом, однако стоило лишь приспособиться, познакомиться с ним, привыкнуть, как из-под руки мастера выходил чудесный звук. Юнги прижал к себе Хо запредельно близко, чтобы слышать мелодию его дыхания. Как по клавишам Юнги проводил пальцами меж позвонков, перебирал их, гуляя рукой то к затылку, то снова к пояснице. Вёл правой рукой, догонял левой. Хо от его движений подрагивал, иногда отрывался, чтобы особенно глубоко вздохнуть, и прижимался лбом к голове Юнги, чувствуя такое единение, что в жизни не приходилось никогда.       Когда Юнги добыл из Хо последнюю ноту, они лежали в обнимку настолько тесно, насколько это было можно. Они ощущали дыхание и сердцебиение друг друга. Хосок так и вовсе уткнулся носом парню в плечо, опаляя его жарким дыханием. Юнги опустил руку ему на затылок, юноша всхлипнул: он так устал притворяться…              Юнги проснулся один, лёжа на краю кровати. Подушка Хосока, как и его одеяло, были аккуратно сложены в изголовье ближе к стене. Парню с самого начала показалось, что что-то не так. На секунду в голове промелькнула мысль, что события прошлой ночи могли быть лишь сном, но он быстро отбросил эту мысль — слишком уж реальным тогда это сновидение было.       Но, несмотря на прояснение в их отношениях с Хосоком, у Юнги на сердце лежал камень. Чувство стыда играло в нём: он попросту не привык быть откровенным с самим собой, не говоря уже об окружении. Однако это чувство легко забудется позже, стоит лишь только подождать.       Куда больше его волновал другой вопрос: что дальше? Глупо отрицать, что он любил Хосока. Он был так привязан к нему, что старательно избегал этот факт, откладывая свои планы на всё более дальние сроки, окунаясь в мнимую подготовку. На самом деле единственная настоящая причина, почему он всё ещё был в своём забытом богом городке — это Хосок. Он был самым понимающим, самым дорогим и самым родным человеком для Юнги, а от этого на душе лишь тяжелее.       Юнги не сможет оставаться здесь долго: в конце недели вернётся отец Хосока и навряд ли будет рад внезапному гостю, родителей парень видеть не желает и уже сотню раз клялся, что ни за какие сокровища домой не вернётся, так что покинуть этот дрянной городок стоило как можно скорее. Юнги от своей мечты не откажется — уже не может; он самолично дёрнул за рычаг, запустив механизм.       Но в кровати нельзя оставаться вечно. Юнги, поднявшись, как мог свернул покрывало и прошмыгнул мимо бабушки (та всё ещё спала, но, если честно, дышала так редко, что чудилось, будто перед ним лежала восковая фигура) в кухню. Там он и встретил Хосока.       — Доброе утро, — немного хрипло сказал Юнги. От неожиданности Хосок аж подпрыгнул.       — А? Да, доброе, доброе… — рассеянно ответил он. — Ой, твой кофе, наверное, уже остыл… Прости, я забыл разбудить тебя.       — Ничего страшного, я люблю холодный. Знаешь, если в него добавить побольше льда и сахара, то даже «Колу» напоминает.       — Такое на голодный желудок вредно, — прокомментировал Хо.       — Может быть да, но мне нравится, — с этими словами Юнги отпил из чашки и с ровным лицом проглотил варево. Хосок немного удивился.       — Горько ведь, — с усмешкой сказал он.       — Нормально.       Хо прыснул коротким смешком и потёр затёкшую шею с почти той же странноватой улыбкой, какой он отреагировал на планы Юнги о побеге. Сказать, что это настораживало — ничего не сказать.       — Слушай, вчера… — парень вдруг как-то замялся. — Это убого да?       — Что?       — Ну… Что… Ну, ты понимаешь! — Уши Хо начали краснеть.       — Поцелуй? — предположил Юнги так же неловко.       — Да! — с облегчением выдохнул Хосок, будто бы кто-то за него сказал «плохое слово» при родителях.       — Это не было убого, Хоба, — наверное, стоило дополнить фразу каким-нибудь комплиментом, но Юнги по-прежнему стеснялся слов нежности.       — Ах, ладно, я не про поцелуй конкретно, я… обо всём. Ну, знаешь, о том, что между нами происходит. Не в обиду тебе, но мне противно и чертовски хорошо одновременно. То есть, нет, мне хорошо с тобой, но потом мерзко, ну, то есть… Боже, я запутался! — Хосок заикался, голос его немного дрожал.       — Ты хочешь сказать, что ещё не понял, что ты испытываешь?       — Да. Мы можем как-то… Уладить это? Серьёзно, я не знаю… Что ты чувствуешь ко мне?       — Я люблю тебя, Хоба, — немного подумав, ответил Юнги. — Но я не могу залезть тебе в голову и решить за тебя. Ты должен сам разобраться во всём, независимо от моих чувств.       Наверное, Хосоку стало отчасти легче. Ухмыльнувшись уголком губ, он попросил:       — Давай сделаем вид, что всё как обычно? Мне просто немного неуютно от всей этой ситуации.       — Конечно.              В тот же день Юнги вышел на свою последнюю смену. Забрав деньги Юнги сразу пошёл за сигаретами. Его коллега спокойно пробила пачку, вежливо поинтересовавшись:       — Ну, накопил, на что хотел? Что там может быть — мобильный, компьютер?       — Да нет, на будущее. Уезжаю.       — Серьёзно? И куда?       — Тайна.       — Надолго?       — Надеюсь, что навсегда.       — Интересный ты мальчик. Вот была бы моя Виен такой же как ты, я бы нарадоваться не могла.       Юнги вежливо улыбнулся, забрал сигареты и попрощался. Желание уезжать становилось всё меньше и меньше: ну куда он? Нельзя вот так бросать всё и убегать прочь в ночь! У него же здесь школа, работа, пускай не самая лучшая, но семья… В конце концов здесь Хосок! А если Юнги уедет, то он останется здесь один — и Юнги ли не знать, какого это, когда не к кому обратиться, некому пожаловаться, некому рассказать о своих чувствах…       Но всё равно Юнги было чертовски больно. Он не мог обвинять Хосока в том, что он не до конца понимает свои чувства, талдычил себе, что готов подождать и даже пережить отказ: от неразделённой любви страдают ведь только дураки, верно? Но парень явно переоценил свои силы. Жить так вскоре бы стало невыносимо: каждый божий день видеть одни и те же скучные улицы, унылые лица, а главное — его. Заглядываться на приятеля, не по-дружески ревновать, при каждом прикосновении вспоминать то, о чём они обещали друг другу забыть — это же просто безумие!       Со всех сторон на Юнги давили обстоятельства, как на надувной шарик, того и гляди норовящий лопнуть, а больше всего поджимало время.       Вокзал не пустовал: народ с осоловелыми лицами рассеянной колонной брел на ночную электричку. За собой он вяло волок чемоданы, сумки, переноски с перепуганными питомцами, музыкальные инструменты в чехлах. Юнги с кошельком и документами в кармане наверняка выглядел глупо.       Благодаря кондиционерам внутри было слегка прохладнее, чем снаружи. Разморенные люди, — как и ожидающие прибытия поезда, так и просто ночующие на вокзале, — тихо дремали на стульях, задвинув сумки под сиденье.       Зал был непримечателен, как и весь этот город: серый пол, мрачные давящие стены, высокий потолок, словно крышка какого-то ящика; источающий неяркий свет киоск с продуктами и журналами в дорогу. Бегло оглядев всё вокруг, Юнги сразу направился к кассе. Он всё ещё не был до конца уверен, но решил:       — Один до С***, пожалуйста.              Парень должен был отчалить первым же утренним рейсом прямиком в неизвестность. В момент покупки Юнги не задумывался, как преподнесёт эту новость Хо, но точно знал, что будет чертовски больно. Возможно Чон снова просто улыбнётся, посчитав его слова за какую-то злую шутку, а потом, осознав, попросит его остаться или даже накричит. Мин готовил себя к такой реакции, но меньше всего хотелось думать, что Хосок будет плакать.       Держа в руках билет, как что-то чертовски недешёвое, Юнги снова и снова пробегал взглядом по названию рейса и времени отправления. Да, представлять, как он когда-нибудь покинет город, стоя на его окраине, было куда легче, чем осознавать, что буквально через считанные часы жизнь разделится на «до» и «после». Да, он не сможет навсегда избавиться от прошлого, да и не хотелось, потому что само прошлое — это то, кем он стал. Парень не рос в вакууме — он жил в обществе (пускай не всегда оно было к нему ласково, да и он сам иной раз вёл себя как дикий зверёныш), так что каждый человек, повстречавшийся ему на пути, так или иначе оставил свой — крохотный или огромный — след в формировании личности.       Однако прошлое, так или иначе, оставалось позади. Страшно было лишь от того, что и Хосок мог стать его частью.       «Не думай об этом, не думай», — твердил про себя Юнги, стараясь сохранять типичный для него отстранённый вид. Вернувшись к Хо домой, он сразу принялся собирать вещи, благо, их было не очень много.       — Ты чего? — вдруг послышался за спиной жизнерадостный голос Хо. Парень явно ожидал услышать что-то хорошее (например, что Юнги идёт мириться с родителями или что-то в таком духе).       — Просто… собираю вещи, — запинаясь, ответил Юнги.       — Что-то случилось? — смутился Хосок вдруг.       — Нет, — Юнги таки удалось преодолеть мерзкую дрожь в голосе.       — Что-то случилось, — повторил Хосок уже настойчивее и сел напротив приятеля, ожидая объяснений.       Юнги присел на кровать, поставив рюкзак между ног. Хо выглядел всё так же непринуждённо, и только Юнги чувствовал повисшее в воздухе напряжение.       — Я уезжаю, — два слова дались ему с огромным трудом. Лицо Хосока за считанные мгновения, казалось, выразило весь спектр противоречивых эмоций: сначала это было безразличие, потом оно превратилось в нервную усмешку, но и она в скором времени сменилась обычным изумлением.       — О чём ты говоришь? Это же безумство, Юнги… — еле слышно пробормотал Хосок.       — Я уже купил билет.       — Да что за бред? Ты даже не совершеннолетний! Куда ты собрался?       — Я уже сотни раз говорил тебе об этом, — Юнги продолжал говорить ровно, чтобы хоть как-то успокоить Хо. — Только давай это обсудим спокойно, я очень тебя об этом прошу. То, что я уезжаю, не означает, что мы с тобой перестанем общаться и видеться. Я сам больше всего не хочу оборвать с тобой связь.       — Что ты несёшь? Ты сам себя слышишь? — Хо почти перешёл на крик. Непривычно было видеть его таким отчаявшимся. — У тебя точно крыша поехала!       — Я прекрасно себя слышу! — Юнги начал раздражаться. — Мы живём в двадцать первом веке, где есть телефоны и социальные сети, а так же в стране с регулярно ходящими поездами.       — И сколько раз мы будем видеться? Раз в три месяца? Раз в полгода? Раз в год? Ты рассказываешь мне о стране эльфов, раз считаешь, что твоя жизнь в незнакомом месте сразу пойдёт как по маслу!       — Ты хоть слово «сразу» от меня слышал?       — Ты инфантил! — воскликнул Хосок, не желая больше слушать. Он был взбешён и в исступлении продолжал гнуть свою линию. — Весь из себя такой «мне нечего терять», крутой, одинокий, весь в своих мыслях… А когда ты вылезешь из них и увидишь хоть кого-то, кроме себя? Когда ты подумаешь о них? Когда, Юнги, когда?       — Я и так постоянно думал о других, ясно? С меня достаточно! Я живу тут, как в клетке: брожу туда-сюда, но вот на деле не двигаюсь. А мне нужно куда-то двигаться, как воздух нужно!       — А другие не нужны?       — Да кто эти «другие»?       Хо вытаращил на него глаза и задрожал всем телом. Он попытался выплюнуть какое-то слово, но на деле так ничего и не ответил.       — Не важно! — крикнул он. — Уезжай, куда пожелаешь нужным: там же небо в алмазах, огромный город, где каждый так и жаждет встречи с тобой. Иди! — Хосок окончательно сорвался: голос дрожал, глаза блестели, да и всё тело колотило так, будто он сейчас упадёт замертво.       — А тебе всегда есть что сказать, — Юнги выдал это на импульсе, неосознанно, к тому же, он не мог предугадать столь неожиданной реакции своего приятеля.       Хо одним резким ударом повалил Юнги на кровать, а сам тут же упал сверху, пытаясь отвесить парню оплеуху. Юнги действовал, как по наработанной схеме: он выставил руки перед лицом крестом, чтобы удары в голову приходились на них. Конечно, от Хосока не приходилось так яростно отбиваться, как от отца, но перестраховаться стоило. Хо и не старался колотить его больно — действовал неосознанно, бил наотмашь и из последних сил, хотя имел с десяток способов отметелить Юнги побольнее.       — Хватит! — крикнул Юнги, когда руки уже начали гореть от нанесённых ударов. Крестом из рук он толкнул Хосока в грудь, и тогда один удар случайно пришёлся по темени. Макушка взорвалась болью, что только прибавило Юнги напора.       Странным клубком они скатились с кровати, и теперь Юнги оказался сверху. Хосок словно с катушек слетел: сдавленно пискнул, прорычал что-то и постарался вырваться. Он пытался зарядить Юнги коленом в пах или в живот, но никак не получалось. Тогда, как затравленный зверь, он принялся отбиваться руками: тягать парня за волосы, толкать в плечи и грудь, даже пару раз хватал его ладонью за лицо — но всё безуспешно.       — Всё! Хватит! Баста! — прокричал Юнги Хосоку в лицо, хватая его за руки и тут же прижимая их крест-накрест к груди. Мин безуспешно пытался докричаться до того миролюбивого и доброго Хобы, который сейчас спрятался где-то за пеленой безграничного гнева и обиды.       Хосок снова истерично рыкнул и больно укусил Юнги за руку. Рефлекторно парень отпрянул, и тогда Хо попытался ухватиться за волосы, но случайно угодил пальцем в одно из серебряных колец в ухе Мина. Не задумываясь, он резко дёрнул рукой вниз, и через пару секунд услышал вскрик, враз отрезвивший его.       Юнги отскочил и попятился назад, держась за ухо, пока не упёрся в стену. От боли из глаз брызнули слёзы, а изо рта донёсся сиплый беспомощный стон.       Хо глянул на свою руку: на фаланге указательного пальца болталась серьга-кольцо — застёгнутая серьга-кольцо.       — Боже мой! — ахнул Хосок и на четвереньках подполз к другу, причитая: — Боже мой, что я наделал? Боже мой…       Юнги даже не посмотрел на него, а только продолжал качаться из стороны в сторону, держась за разодранное ухо.       — Юнги, что я сделал? Где больно? Пожалуйста, скажи, и я сейчас же всё исправлю! Покажи мне, я всё исправлю! Пожалуйста, покажи, и я всё исправлю! — почти умолял Хосок, пытаясь отнять от чужого уха руку, но Юнги так и продолжал молчать. — Прости меня, пожалуйста, прости, я не нарочно! Пожалуйста, Юнги, прости меня, я не специально!..       Хосок, ухватившись за локоть Юнги, опустил голову ему на колено и разрыдался. Он искренне раскаивался и просил прощения, но от чужого безразличия почувствовал себя таким жалким и ничтожным, что мог лишь беспомощно плакать. Он дрожал всем телом, громко всхлипывал, безуспешно пытался набрать воздуха, будто выброшенная на берег рыба. Так и не услышав ответа, парень совсем ушёл в забытье и несвязно твердил, что понимает, что нет ему прощения, что он эгоист и мерзавец, а потом снова и снова повторял, будто что-то сможет «исправить».       Юнги было больно. Искренне больно. И даже не столько из-за уха, сколько из-за того, во что вылилось их прощание. Он не хотел, чтобы они расстались так: всё должно было быть по-другому… И всё же Юнги стоило уйти, отныне исчезнуть навсегда, чтобы не причинять другим столько боли и проблем; он и без того порядочно отравлял жизнь Хосока, истерзал его душу. Так пусть оставит его, даст зализать раны!       С деланным безразличием Юнги отпрянул от Хосока и потянул за лямку рюкзак.       — Нет, нет, нет! — твердил Хосок, пытаясь остановить друга. — Нет, не нужно, останься хотя бы сегодня! Хотя бы на ночь, умоляю, останься!       Сжав губы в плотную нить, Юнги вырвался из его объятий, закинул сумку на плечо и тут же выбежал из комнаты, закрыв за собой дверь.       У Хосока будто сердце из груди вырвали. Во мраке собственной комнаты он свернулся на полу и горько заплакал.