Жвачка

1

      Больше всего Хосок ненавидел утро понедельника, но это он был готов полюбить куда больше, потому что в кои-то веки ему никуда было не надо: ни на подработку, ни на какие-либо мероприятия, а в школу так и подавно. Все «друзья» Хосока после окончания обучения загадочным образом испарились, хоть и обещали звонить по десять раз на дню, гулять в свободное время и всё так же проводить посиделки за сериальчиками. Не то чтобы Хосок этого не предвидел, просто было как-то неприятно.       В гостиной наконец стало тихо. Никто больше не бегал из стороны в сторону, не регулировал громкость злосчастного телевизора, не гремел посудой… Раздражало Хосока скорее постоянное присутствие в комнате его мачехи.       — О, кто проснулся! — воскликнула папина женщина (иначе Хосок о ней и не говорил) вроде и добродушно, но с какой-то язвительной ухмылочкой.       — Утро доброе, — нехотя отозвался Хосок, потирая затёкшую за ночь шею.       Из спальни — уже весь при параде — выскочил отец и смерил сына взглядом снизу-вверх: он всё ещё был зол на Хосока за результаты экзаменов. Когда Хо принёс домой оценочный табель, то мужчина три часа кряду муштровал сына, восклицая о его безответственности и отсутствии будущего. Хосок же всё послушно терпел и не возмущался, потому что для него подобные результаты не были удивлением: он почти не готовился, да и писал во многом «от балды» лишь бы на нём наконец поставили крест и отстали. Однако отец в своём стремлении воспитать достойного образованного человека тоже был непреклонен, поэтому организовал сыну пересдачу в следующем году (хоть парень благополучно перешёл порог) и пообещал на этот раз самолично проконтролировать процесс его обучения. В общем, не видать Хосоку покоя ближайший год.       — Оделся бы, — коротко сказал мужчина и шмыгнул в коридор. Хосок, вздохнув, просочился в кухню.       За последние четыре года кем он только не становился: и непослушным, и наглым, и глупым… Не то чтобы он мог с этим не согласиться, просто всякий раз, стоило ему услышать подобные слова в свой адрес, в памяти невольно всплывал Юнги, и перспектива побега казалась уже не такой уж и глупой.       Юнги… С того вечера они ни разу не увиделись, но где-то год назад с незнакомого номера пришло короткое поздравление с Рождеством, а примерно через месяц — с Днём Рождения. Хосок оставил сообщения не отвеченными, потому что посчитал их какой-то рассылкой или розыгрышем, и с тех пор опять тишина. С другой стороны, да даже если бы это и был Юнги, то что с того? Что Хосоку есть сказать ему: «Хей, приятель, и тебя с праздником! Прикинь, года четыре не общались, а я до сих пор помню о тебе и чертовски скучаю», — так что ли? Нет, это слишком глупо.       Хосок невольно усмехнулся с самого же себя: а не глупо ли хранить до сих пор его треклятую серьгу? Не глупо ли пялиться на неё по несколько минут, занимаясь самобичеванием? Не глупо ли по прошествии стольких лет не остывать к одному-единственному человеку? Не глупо ли делать пирсинг в носу по его рекомендации? Не глупо ли безуспешно ждать его возвращения? Не глупо ли всё это?       Даже на кухне Хосоку не дали побыть одному. Папина женщина, коротко чмокнув мужа в губы, проводила его на работу и, сразу же как закрылась дверь, переметнулась в кухню, вертя в руках пачку сигарет. Мачеха встала у окна, глядя на то, как муж теряется во дворах. Когда его силуэт совсем исчез, она ласково обратилась к Хо:       — Хосок-и, солнышко, передай мне спички, будь так любезен. — Хо протянул спички, и женщина закурила в форточку. Странно, но курение Юнги так Хосока не раздражало, хотя, вполне возможно всё зависит от марки самих сигарет. — Только папе не говори, ты же помнишь.       — Угу, — вяло отозвался он.       — Чего голову повесил? Устал, лапушка?       — Нет.       — Ладно тебе, золотце, дуться: чего случилось-то? — Женщина со стороны казалась почти святой, вот только Хосок так не считал. Конечно, его предчувствие можно было бы списать на ревность, но никак он не мог привыкнуть к своим уменьшительно-ласкательным прозвищам и перестать слышать в них фальшь. — Или это потому что мы с тобой снова вдвоём?       Хосок ничего не ответил.       — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня зыркаешь? — вот и вся непорочность её пропала. — Чем же я тебе так неприятна, радость моя?       — Не понимаю, о чём вы.       — Значит, мне всё кажется, лапушка?       — Да, конечно.       — О-ох, вот и хорошо, а то я прям испугалась, — женщина звонко рассмеялась. — Слушай, Хосок-и, солнце моё, можешь сегодня вечером куда-нибудь уйти? Нам с твоим папой очень поговорить нужно.       Хосок не любил лезть в чужие дела, а в дела семейные его не посвящали, так что зачастую, когда в разговоре касались какой-либо «взрослой» темы, то его выставляли за дверь, как маленького мальчика.       — Знаете, я могу, — отозвался Хосок, натянув на лицо улыбку пошире. — Как раз у меня планы на сегодня были! Просто я не знал, как вам сказать, что с самого утра хотел уйти.       — Да? Иди, иди, я разрешаю! Ты только в следующий раз не стесняйся, золотце, — обрадовалась женщина, выплюнув порцию противного серого дыма.       — Хорошо, — любезно кивнул Хосок.       Позабыв про завтрак, парень сразу метнулся в свою комнату. Перерыв все ящики комодов и карманы курток, Хо собрал все свои скромные пожитки в кучку и насчитал сумму достаточную, чтобы благополучно веселиться весь день в уже привычном ему гордом одиночестве. Он мог пойти в ближайшую кафешку и тупо лазать там в телефоне, время от времени подзывая официанта, чтобы заказать очередной пончик или плеснуть ещё кофе. Мог заглянуть в полупустой спортбар и за кружкой пива смотреть баскетбол (особого интереса эта игра, конечно, не вызывала, но сердце каждый раз трепетало от крохотного шанса того, что где-нибудь Юнги тоже сейчас смотрит эту ерунду); и запретить-то ему никто не сможет — не маленький уже. Мог даже сходить в кино на несколько сеансов подряд…       Горько признавать, но все эти «развлечения» на самом деле были лишь тупым убийством времени. В них нет никакого смысла, когда ты один. С благоговейной улыбкой Хо всегда вспоминал, как они с Юнги могли творить вместе лютую идиотию, но при этом чувствовать себя самыми счастливыми на свете.       Парень взял в руки серёжку, покрутил её на пальце и тяжко вздохнул.       Но вдруг Хосока осенило. Особо не вдумываясь в эту мысль, парень пересчитал деньги и торжествующе побежал одеваться. А что? Была не была! С*** ждёт!              На вокзале всегда присутствует необъяснимое чувство тоски: глаза сушит, в горле саднит, и сердце будто всякий раз замирает, стоит тебе увидеть чьё-то трогательное прощание. Причём человек может быть тебе абсолютно чужд, но отчасти станет его жаль, если он будет плакать, а отчасти и порадуешься, что у него есть те, кто может и радушно встретить и слёзно проводить.       И всё же в самом здании царили мрак и скука, что никаким хосоковым оптимизмом не выкорчуешь. Половина лампочек на люстре перегорела, так что единственным источником света оставались лишь замыленные окна и распахнутая в сторону перрона дверь, откуда доносился скрип колёс подъезжающей электрички. Кондиционер тоже был сломан, так что духота в помещении стояла жутче, чем палящий зной на улице. На фоне серых, уже слегка обшарпанных стен Хосок в своём нестандартном прикиде из секонда точно выглядел как что-то неописуемое.       Хо простоял в очереди какое-то время, внимательно изучая время отправления и прибытия, а так же маршруты поездов. Последняя утренняя электричка должна была отчалить минут через двадцать, так что парень не стал заморачиваться и с преспокойной душой не только купил билет, а ещё и заглянул в ближайший киоск.       От волнения он так и не стал ничего покупать, даже горячо любимые им шоколадные батончики, зато приметил целую коробку жвачки. Уже года три он ровно дышал к вкладышам «Love is…» — коллекционировать их забросил, а уже имевшиеся у него картинки отдавать было жалко, — однако, увидев перед собой целую коробку жвачки, парень не смог удержаться, чтобы не купить хотя бы одну.       Минут через пять объявили посадку. Хо расположился в самом конце вагона, у окна. Удивительно, но всю поездку он так и пробыл один, слушая давнишний плейлист, который когда-то показывал и Юнги. Много раз Хосок хотел удалить его, но рука не поднималась, потому что каждая песня — будь то хип-хоп, рок, классика или R&B, — напоминала о чём-то дорогом сердцу.       За окном поезда мелькали фонарные столбы, невысокие дома и заводы. В основном на улицах было безлюдно, но если и мелькал силуэт какого-нибудь неприкаянного человечишки, то всего на толику секунды. Казалось, будто Хосоку раскрыли глаза: ни высокие трубы заводов, ни серые полуразрушенные многоэтажки, ни скудная чахлая природа больше не пробуждали в нём того ощущения теплоты и привязанности, но вызывали чувство неподдельной тоски(причём не в понимании томления в груди, что появляется всякий раз, когда вспоминаешь что-то родное). На небе сгущались тучи, тенью накрыв землю, как куполом. Вскоре крупными тяжёлыми каплями пошёл и дождь.       Шмыгнув носом, Хо подпёр рукой подбородок и достал из кармана жвачку, — яблочная. Открыть её парень изловчился ещё одной рукой, а вот разворачивать вкладыш пришлось уже двумя.       «Любовь это… навещать того, кто одинок».       Не придав этим словам ни малейшего значения, Хо благополучно запихнул обёртку обратно в карман.              Стоило Хо выйти из поезда, как его сразу захлестнула толпа: родители, как опоссумы, со всех сторон обвешенные детьми с нелепыми рюкзачками, мужчины и женщины в деловых костюмах, активно обсуждающие что-то по телефону, полусонные студенты и просто туристы — все огромной волной нахлынули на платформу. Быстрый темп жизни — первое, что удивило Хосока в загадочном городе С***.       Кое-как протиснувшись между людьми, попутно держа поясную сумку покрепче, Хосок наконец проник в здание железнодорожного вокзала, но и там народу было не меньше. В какой-то момент ему показалось, что он потерялся (причём самым глупым образом), поэтому стал экстренно искать стенд с информацией. Забавно, но весь его запал куда-то моментально исчез, стоило ему начать разбираться в своём местоположении.       Хосок тупо пялился на ветки электропоездов (разноцветные, пересекающиеся, расписанные вдоль и поперёк чуть ли не поминутно), пока в его голове панически всплывали вопросы: «И что дальше? Что ты здесь делаешь? С чего ты вообще решил, что это хорошая идея? А не лучше ли вернуться домой и хорошенько обдумать предыдущие планы?»       Но холодное колечко в кармане тут же оживило парня. Нет уж! Приезжая сюда, он был настроен решительно, так что и уедет, как хотел — довольный и отдохнувший. Он же это заслужил, не правда ли? Качнув головой, парень направился к выходу, однако всё ещё пытался не доставлять людям лишних неудобств.       Стоило отбежать от злополучного здания ещё метров на десять, как вокруг воцарилась относительная тишина (голоса людей, гром поездов, приторно-высокий голосок девушки, объявляющий отправление, стихли). И вот тогда Хо смог дышать чуточку свободнее. Внезапно он почувствовал прилив сил и такой несказанной бодрости, будто в одночасье стал свободным.       Парень забыл о существовании проблем, не хотел знать даже значение этого слова. Он не стал продумывать маршруты, бегать с остановки на остановку, ждать автобусов, а просто пошёл куда глаза глядят, наслаждаясь незнакомой архитектурой; домами, всё так же близко расположенными, но в придачу нагромождёнными огромным количеством вывесок и рекламных баннеров с названиями магазинов, с рекламой тех или иных товаров и услуг. В дневное время неоновые вывески наверняка смотрелись не так ярко и нарядно, как в ночное, однако была в этом и какая-то своя эстетика.       От кого-то Хосок слышал, что С*** — город с огромным световым загрязнением. Задумываясь над этим, Хо отчасти был рад, что жил в своеобразном захолустье, но теперь даже захотел увидеть, как город в темноте загорится огнями, и начнётся его новая («вторая») жизнь.       И всё же город продолжал удивлять. Одной из особенностей можно было назвать небольшие контрастные вкрапления на фоне серых, но обвешенных как рождественская ёлка, высоток. Например, шагая вдоль по улице мимо одна лавка сменялась другой, но вдруг эта бесконечная торговая цепочка обрывалась, уходя во дворы, а на её месте помещался скудный островок природы в виде крохотного скверика. Вдоль каменной тропинки стеной выстраивались длинные клумбы, а позади них возвышались тонюсенькие деревца с сочно-зелёной листвой. В один из таких из искреннего любопытства юркнул и Хосок.       Как упоминалось ранее, он даже близко не предполагал, куда он хочет пойти, поэтому был готов плутать по дворам хоть весь день, не взирая на уже порядком натёртые ноги. Конечно, он чертовски не хотел набрести на какой-нибудь район, сосредоточенный на шоппинге, или на достопримечательности. Во-первых, потому что за один день не рассмотришь все новые стеклянно-бетонные джунгли, исторические дворцы, картинные галереи, передвигайся ты хоть со скоростью света; во-вторых, у Хо было не так много денег; и в-третьих, Хосок в себе заметил, что не питал особых чувств к углублённому изучению.       Куда приятнее, по его мнению, было просто бездумно гулять — потому что это обыденно и трепетно скучно. Лучше уж не забивать голову названиями улиц и районов, а просто болтаться и ловить взглядом мелкие детали, чтобы потом сохранить их в памяти. Ему не важна информация — важны чувства, эмоции, наслаждение.       Через дорогу от скверика располагался парк, а на углу здания поодаль от него — универмаг. Тут Хосок и вспомнил о том, что с самого утра ничего не ел. Ни о чём не парясь, Хо купил пару сэндвичей и для пущего эффекта расслабленности — бутылку какого-то фруктового пива (парень терпеть не мог горечь в обычном).       Парк казался пустым и заброшенным, так что Хосок сначала даже подумал, что ушёл слишком далеко. Деревья здесь не были такими тонкими, стройными и ухоженными — мощные, покосившиеся от тяжести раскидистых ветвей стволы нельзя было обхватить и двумя руками. Лужайки заросли: средь высокой зелёной травы проклёвывались куполообразные белые одуванчики и мохнатая крапива. Тропинки отличались одна от другой: где-то дорожка была присыпана гравием, а где-то явно протоптана людьми (судя по примятой траве и голым желтоватым участкам земли). Даже лавочки стояли бесхозные: их ножки, обвитые вьюном, почти наполовину окунулись под землю.       Но была в этой сиротливости своя неповторимая романтика. В парке поблизости от Хосока не было ни одного человека, но природа продолжала жить. Над головой убаюкивающе шелестели листья, а иногда напевала птица или стрекотало какое-то насекомое. Под ногами ползала гусеница, собирая и растягивая своё яркое кольчатое тельце. К траве с вертолётным гулом опускалась лупоглазая стрекоза. Всё жило и дышало отдельно от городской суеты.       Хо сел на одну из скамеек и запрокинул голову, блаженно и в то же время устало улыбнувшись. Он отхлебнул немного пива и посмотрел в непроглядную чащу, обдумывая всё, что он сегодня видел (то, что описано здесь — лишь малая часть его приключения). Оказалось, что С*** не так страшен, как парень успел себе вообразить. (Куда страшнее на его фоне смотрелись тёмные реалии, в которых Хосок наверняка проведёт всю свою молодость.) Всё оказалось светлее, выше, масштабнее — так, как Хо и в жизни представить не мог, хоть и много раз видел новости и передачи по телеку. Забавно, поймите правильно, но люди на видео в сравнении с огромными торговыми зданиями, пешеходными переходами и прочим казались будто бы полубогами; легко было поверить, что всё понастроенное — их рук дело. Но в настоящем они были крошечными, как муравьи, сворами носящиеся по слаженному муравейнику. От таких мыслей Хо внезапно погрустнел.       Чтобы быть в таком спешном обществе «своим», быть муравьём — нужно пахать столько, сколько бегаешь и бегать столько же, сколько пашешь. Работать надо самоотверженно и страстно, потому что на место дохлого муравьишки обязательно придёт кто-то другой, кто-то получше, кто-то сильнее. А если вся твоя работа — это твоя жизнь, то жизнь — бег. Ты ешь на бегу, напряжённо и торопливо спишь, закрывая глаза подушкой, чтобы свет не выжег натруженные за день глаза, впопыхах мимикрируешь, чтобы втиснуться в общество таких же трудяжек, как ты, в спешке заводишь семью, но умираешь, судя по всему, наоборот — мучительно долго. И ради чего это всё?       Это лишь то, как Хосоку показалось на вид, но он считал, что его сравнение близко к истине. На минуту он представил, что случается с такими как он или Юнги — приезжими, надеющимися чёрт знает на что. Подстроился ли Юнги под этот темп? Если уж подстроился, то стоит лишь пожать руку, а в придачу ещё и спросить, привык ли он? Счастлив ли? Не одинок или так и остался отшельником?       Думая об этом, Хосоку с каждой минутой становилось всё хуже и хуже. Бутылка уже была опустошена, аппетита как не бывало — только тоска одна.       Швырнув бутылку в ближайшую пустую урну, поросшую мхом, Хосок, заправив руки в карманы, побрёл к выходу из парка. Парень глянул на часы — уже вечер, а значит стоило переместиться куда-нибудь поближе к вокзалу и ждать электричку в обратный конец.       По витиеватым тропинкам, пиная на ходу ветки и камни, парень наконец набрёл на асфальтированную дорогу, однако ни знакомого универмага, ни стерильного скверика рядом не обнаружилось. Вместо него предстала какая-то совершенно другая улица, где сильно пахло едой и специями. Хо, конечно, смутился и понял, что где-то повернул не туда, а может быть даже в другую сторону. Пожав плечами и усмехнувшись, парень вернулся в парк и по (вроде бы) знакомой тропинке пошёл обратно.       Однако и теперь он набрёл на улицу со специями. Удивившись своему везению, Хо снова обошёл парк и вернулся к знакомой скамейке. Чтобы проверить, та ли она, парень глянул в урну поодаль, но там бутылки не обнаружилось. Хосок не стал поддаваться панике (хотя очень даже хотелось) и включил навигатор. Но даже эта шайтан-машина вывела его на треклятую улицу со специями.       Хосок разозлился, но плюнул и прошёл вдоль по улице, надеясь, что та как-то примыкает к пути, по которому он сюда попал. От усталости и боли в ногах парню уже было не до деталей и архитектуры, больше всего он сейчас желала оказаться в электричке по рейсу С*** — ***. Спустя час скитаний он вдруг заметил знакомые здания и наивно предположил, что вышел, но за поворотом его встретила ожидаемая «улица специй».       Хосок психанул и спросил дорогу у какого-то местного мужичка. Он как-то наспех объяснил Хо, куда идти и, ох, лучше бы он его советам как «срезать» не следовал. Конечно, парень ушёл достаточно далеко от того места, где был парк и та уже ненавистная улица, но вокзала тут не было и в помине.       — Ну кто? Кто тебя тянул сюда приехать? — шипел себе под нос Хо, отчаянно отказываясь признавать, что он потерялся в этом огромном незнакомом городе. — Может поворот пропустил? Или просчитал? Может поблизости остановка есть?       Но, как на зло, в округе не нашлось ни одной остановки. Время уже близилось к ночи. В отчаянии Хосок схватился за голову и сел на ближайшее крыльцо. Порывшись в телефоне, парень пересмотрел рейсы до дома. Последний уходил через двадцать минут, а ночных и не намечалось.       — Отлично, — фыркнул он. — Просто блеск! — Он не имел ни малейшего понятия где он, потерял любые ориентиры и сидел на грани нервного срыва на чьём-то холодном крыльце. Уж точно не так он хотел провести этот день.       Но это только половина беды. Раз уж он ночует здесь, то нужно найти мотель, а тот явно выдернет денежку из кошелька, а утром придётся клянчить у родителей, чтобы те прислали копеечку, чтобы до дома доковылять. Большего унижения в жизни не придумаешь!       Хо сунул руку в карман и нащупал металлическое колечко. Глаза парня сразу округлились от восторга, но радоваться было рано. Для начала стоило позвонить по тому номеру — кто знает? Может быть это и не Юнги.       Однако Хосок рискнул. Спустя пару-тройку протяжных гудков кто-то снял трубку.       — М? — Хо сразу выдохнул — так «здоровался» только Юнги.       — П-привет, это… Это я, — убого выдал Хосок от волнения. — Ну, то есть, не просто «я», а, если ты забыл…       — Хосок? — перебил Юнги. Хо был готов расплакаться — настолько сильно он скучал.       — Да, да, Хосок. Слушай, ты ещё живёшь в С***?       — Ну, да.       — Знаешь, тут такая забавная история со мной приключилась — обалдеешь просто! Я приехал, весь день тут проторчал и так глупо потерялся. — Хосок смеялся, лишь бы подавить ком в горле. — Я уже всё перепробовал, но только сильнее заблудился. И я… я… — он набрал в грудь больше воздуха. — Я вообще не знаю, что мне делать, потому что мой поезд сейчас укатит, а следующие рейсы только утром. Серьёзно, вообще не знаю…       Юнги выслушал эту тираду и спокойно спросил:       — Ты сам в порядке?       — Конечно нет! Я потерялся в незнакомом городе. Ночью. — Хосоку было стыдно, но он спросил: — Можешь занять мне немного денег и дать адрес какого-нибудь дешёвого мотеля? Буквально на такси доехать, клянусь… Я даже сдачу верну!       — Хоба-а, — успокоил его Юнги. — Мне кажется, ты сейчас в скверном состоянии. Давай ты переночуешь у меня, хорошо?       — Нет, Юнги, я не хочу тебя притеснять. Мне и просить денег стыдно, а ты предлагаешь…       — Хоба, ты мне не помешаешь, всё в порядке. Я тебе дам адрес — закажешь себе такси, я всё оплачу.       — Не надо, честно.       — Диктую адрес, есть куда записать?       

2

      Хосок немного удивился, когда такси привезло его в не самый богатый район с неровной дорогой, стремительно и рвано идущей на спуск. Дальше водитель везти не решился, да и Хосок не настаивал. Найдя нужный дом, Хо какое-то время колебался и, стоя возле входной двери, долго переминался с ноги на ногу, смущённо пыхтя.       Собрав всю волю в кулак, парень всё-таки смог нажать на кнопку звонка. Послышались шаги — размеренные, шаркающие, но твёрдые. Юнги отворил дверь и встретил Хосока радушной улыбкой.       На толику секунды Хо застыл от изумления: перед ним стоял Юнги, самый что ни на есть настоящий! Он выглядел живым, свежим и отдохнувшим, и своей неописуемой энергией будто бы сиял изнутри. У Хосока аж руки задрожали, и он не нашёл слов чтобы сказать хоть что-то.       Вместо этого он Юнги просто обнял. Крепко-крепко, будто бы тот мог вырваться или раствориться в его руках. Юнги поначалу немного удивился, сжался, но потом расслабился и даже приобнял в ответ.       — Мы же не будем вот так торчать в дверях? Комары налетят, — сказал Юнги отчасти шутливо. Его голос прозвучал над самым ухом, заставив Хосока дрогнуть.       — Конечно. Да, конечно, — повторял Хо, отстраняясь. — Прости, я помню, что ты не любишь, когда тебя трогают.       — Всё в порядке, можешь не стесняться меня, — приободрил Юнги. — Друзья же ведь.       — Друзья… — с кислой миной повторил Хосок. — Четыре года не виделись.       — Уже так много?       Хосок только кивнул, засунув руки в карманы и снова переминаясь с ноги на ногу. Юнги озадаченно выдохнул, будто бы подсчитывая в своей голове, и наконец сказал:       — Ну, раз уж мы так долго не виделись, мы можем посидеть за стаканчиком чего-нибудь покрепче и поговорить. Ты расскажешь, что с тобой за это время приключилось, я о себе что-нибудь ляпну…       — Не знаю, я ничего не ел с самого утра. Думаю, алкоголь мне не очень полезен.       — Да? Тогда у нас там осталось мясо и какая-то запеканка, если хочешь.       — У «вас»? — переспросил Хосок.       — Я с одним приятелем снимаю. Давай, разувайся и проходи на кухню.       Хо разулся. Судя по звукам Юнги порылся в холодильнике и загрузил что-то в микроволновку. На секунду свет потух и загорелся снова. Хосок оторопело глянул наверх, а потом на Юнги. Как ни в чём не бывало последний заявил:       — Тут так всегда, когда микроволновку врубаешь. Один парень, когда к нам заглядывает, вообще есть отказывается — боится, что наша печка взлетит на воздух.       В целом условия жизни Юнги почти не изменились, а в некоторых аспектах даже стали хуже. Его новое жилище было крайне обветшалым и на вид небезопасным. Несмотря на то, что жил он на первом этаже, отовсюду затхло несло подвалом. Половицы из дерева скрипели через раз, да и выглядели так, будто часто подвергались пагубному воздействию влаги, а потом ссыхались. На стенах обои отсутствовали, вместо этого каждая комната была выкрашена в бледный, но тёплый цвет. Некоторые фрагменты штукатурки вместе с кусочками краски (видимо, всё так же из-за влаги) облупились, и их перекрывали комодами, книжными шкафами и, как ни странно, растениями. Вся мебель была старая, где-то потрёпанная, но тем не менее она не выглядела так, будто её только что притащили со свалки. В общем вся квартирка представляла собой настоящее значение выражения «бедность не порок», потому что всё, несмотря на некоторую покоцанность, объединившись, создавало настоящий уют.       Несмело Хосок прошёл на кухню и сел на один из стульев. Юнги уже тянулся за стаканами в серванте и раздражённо ворчал:       — Вот он вернётся, и я этой шпале руки откручу и затолкаю в одно интересное место! Просил же тысячу раз не переставлять!       — Помочь?       — Не, спасибо, — бросил Юнги, подцепив фалангой пальца один стакан, а затем и второй. — У меня для такого случая оставался виски! — щёлкнув пальцами, добавил он.       — Юнги, честно, я не хочу, — отнекивался Хосок. — Мне завтра на утренний рейс, я ж не встану.       — Ну немножко, за встречу только! — продолжал настаивать Юнги. Хосок не смог отказать.       Юнги разлил виски по стаканам и поставил перед Хо тарелку с мясом и ошмётками картофельной запеканки. Плюхнувшись напротив приятеля, он мигом опустошил стакан на треть одним глотком, довольно поморщился и как ни в чём не бывало посмотрел на приятеля.       Ёрзая на месте, Хосок спросил:       — Ну… И как ты здесь?       — Нормально. Даже хорошо. Иногда, как видишь, хочется отвинтить соседу руки… — Юнги усмехнулся.       Только сидя так близко Хо наконец понял, чего Юнги не хватает — с лица пропали все проколы, не считая ушей. Не было больше пирсинга ни в нижней губе, ни в верхней, ни в носу, а вместо них на светлой коже появились еле заметные шрамы.       Ещё парень слегка набрал вес, а с тем и перестал быть похожим на зловещего вампира. Судя по всему, он продолжал курить, но скорее от привычки, да и не так интенсивно, как раньше, потому что резкого сигаретного запаха Хосок не учуял.       — Да… А у тебя как жизнь? — поинтересовался Юнги.       — Потихоньку, — бесцельно ковыряясь вилкой в запеканке, ответил Хо.       — Ещё учишься?       — Ну, должен был закончить, но завалил экзамены. Папа мне весь мозг вынес, мол, кому я с такими результатами нужен-то буду?       — Много кому, — сказал Юнги невозмутимо. — Конечно, сейчас везде с работой напряжёнка, но это как поискать. Вот, простой пример, сосед мой — какое-то супер-пупер образование, в Америке что-то там мутил… Представляешь, кем работает?       — Кем же?       — Заправщик, машины заправляет. Ты не представляешь, как бензином тут всё воняет, когда он приходит — убил бы. На смене до утра, наверное, будет, а потом может ещё хоть пол дня неизвестно где болтаться.       — А ты? Ты работаешь?       — Сутки через двое за кассой сижу.       Хосок не смог сдержать смеха:       — Ты? Кассир? Господи, я сейчас живот надорву!       — Я сам в шоке. Как только докатился до жизни такой?       — Ладно тележки собирать, но пробивать продукты? С каким лицом ты это делаешь? Нет, погоди, я знаю это твоё выражение «я убью тебя и всю твою семью».       Юнги тоже искренне рассмеялся. Хосоку уже мерещится, или у Юнги и правда с годами улыбка стала немного шире? Да и в принципе держался он куда свободнее, говорил смелее и куда больше, чем одно предложение.       Мин приподнял стакан, взглядом предлагая Хо чокнуться. Хосок из приличия отпил немного и сразу же закашлялся от жара в горле.       — Боже, какая гадость! — прыснул он.       — Первый раз пробуешь?       — Конечно, — с набитым ртом ответил Хо, утирая пальцем слезинки из уголков глаз. — Ты уверен, что там нет яда, потому что это редкостная пакость!       — Так всегда в первый раз кажется, — успокоил его Юнги. Неожиданно он наклонился за чем-то и достал из кухонного ящика что-то похожее на контейнер. Внутри него валялась куча жвачек «Love is…» (большинство из которых с клубникой и бананом, потому что яблоко, видимо, Юнги уже изжевал). — Но я лично до сих пор не терплю запах виски. Вот не нравится мне — и всё тут! Поэтому, когда я пью, то потом всегда жую какую-нибудь такую штуку.       Хо вытянул одну, но жевать пока не собирался.       — А ещё, может быть только мне так кажется, но с ней как будто трезвеешь быстрее.       — Вот уж глупость, — покачал головой Хо и не заметил, как снова щедро отхлебнул. На этот раз глоток дался легче, но жжение и горечь не пропали.       А вот Юнги пил, не хмелея. Он отпивал глоток за глотком, умудряясь в перерывах ещё и подливать. Лицо его почти не менялось, разве что слегка поднималось настроение (казалось бы, куда уж выше), да и разговаривал он куда охотнее.       — Кстати, чего мы всё обо мне? О себе расскажи! С кем тусишь, с кем общаешься?       — Да… Не с кем общаться, так-то… — с неохотой ответил Хо. — Девчонки все разбежались кто куда, не все друг с другом-то общаются, какое уж им дело до меня?       — Это нехорошо… — вынес вердикт Юнги. — Признаться, я думал, что ты станешь настоящей оторвой.       — Значит, ты плохо меня знаешь, — пожал плечами Хосок.       — А дома как?       — Ну-у… — Чон потупил взгляд и нервозно покрутил стакан в руках. — Тут уж не всё так однозначно. Типа… Знаешь, мои догадки сбылись.       — В каком смысле?       — Ну, знаешь, папина женщина к нам благополучно переехала. Первое время она, конечно, за мной не бегала, по поводу бабушки не возмущалась… Я уж было подумал, что всё радужно и прекрасно, и никто не будет меня трогать, но не тут-то было! Она начала их бесить, знаешь, серьёзно — просто каждое её действие. И телевизор слишком громко смотрит, и дышит не так, и капризничает… Я понимаю — уж кто, чёрт возьми, лучше меня поймёт — что это тяжело терпеть, но это даже не твой родственник, чтобы ты так распоряжался его судьбой!       — Отправили её всё-таки куда-то?       — Конечно. Формально, отправил её папа, но я думаю, что его женщина надоумила. Теперь, вот, раз в три месяца приезжаем, — горько буркнул Хосок. — Она уже не видит ни черта, не слышит, нас не узнаёт… Прикинь такой фильм ужасов: чёрная, ещё раз в сто похудевшая, слепая и глухая — только челюстью жамкает там что-то — да и то, еле-еле… В порядке она, как думаешь? Они вот думают, что в порядке! Мол, возраст уже такой подошёл. Да если бы её не упекли туда, может она и их бы пережила! И меня бы пережила! Всех бы она!..       В конце этой тирады Хо бессильно осел и схватился за голову. Должно быть, со стороны он выглядел, как поехавший. Юнги смотрел на него с сочувствием, но без жалости.       — Прости, я заболтался, — пробормотал Хосок, но Юнги отрицательно покачал головой. Они снова немного выпили.       — А танцы? Осталось же что-то, что приносит тебе удовольствие?       Хосок грустно рассмеялся и помотал головой.       — «Танцы отвлекают от учёбы», — цитировал он. — «Танцы это для девчонок». «Пока мы обеспечиваем тебя, ты должен нас слушаться».       — Тц, вот уроды, — несдержанно и прямолинейно (в своём духе) фыркнул Юнги.       — У меня иногда складывается впечатление, будто я понимаю твой поступок… И это просто сумасшедше. Как ты вообще сносил всё это? Почему не убежал ещё раньше?       Хосок выпил уже достаточно, но не останавливался. Еда в тарелке уже остыла, а сам он был близок к состоянию полной потери кондиции.       — Мне кажется, что это приходит с возрастом, — ответил Юнги. — Ну, то есть, не то что каждый первый должен в свои шестнадцать-семнадцать резко переосмыслять жизнь, забивать на предков и с голой задницей тащиться хрен знает куда в королевство воздушных замков, нет… Я имею в виду какой-то, не знаю, духовный возраст?       Юнги подумал с полсекунды, облизнул губы и продолжил:       — Я вижу в своём поступке подростковый бунт, но он был скорее просто дровишками в топку. Но я всё равно очень долго сомневался, прежде чем уехать. Очень тяжело в одночасье ломать всё, что было построено.       Юнги хотел сказать ещё что-то, но осёкся, плюнул и опустошил стакан. Хосок глядел с сожалением.       — Ты счастлив здесь? — спросил он с надеждой.       Юнги промолчал, но, скорее всего, ответ был «да». Хосок залпом допил до дна и навалился на стол. Через минуту тишины, он вдруг подал голос:       — Я ненавижу тебя. Я искренне ненавижу тебя всем своим грёбаным сердцем! — повторил он твёрже. — Потому что ненавидеть мне куда легче, чем постоянно скучать по тебе. Это легче, чем всё время вспоминать наши встречи, вспоминать тебя, оббегать те места, где мы гуляли, заглядывать вечером в пустые кабинеты, зная, что тебя там нет и уже не будет. Куда легче проклинать тебя за побег, выть о том, какой ты конченый идиот и предатель, какой ты позер, тупица — да кто угодно, но только не мой друг. Проще назвать тебя ничтожеством, никем, принижать, надеясь, что так вскоре получится выгнать тебя из сердца… Но, знаешь, некому об этом сказать, не с кем проклинать тебя. Остаётся лишь молча ненавидеть, да и это у меня не получается…       Юнги был явно ошеломлён подобным заявлением, но он не сказал ни слова.       — Я могу ненавидеть лишь себя. Потому что я пытался казаться слепым придурком, который ничего не замечает. Я хотел, чтобы за меня решили все мои проблемы, поэтому так глупо и жестоко с тобой распрощался. В тот вечер я пролежал на полу до самого утра, твердя, что должен был схватиться за тебя крепче, что должен был остановить… Но нет! Я не должен был! Потому что я оказался таким же глухим, как и все вокруг: я слышал, как ты вопишь о том, что тебе дома душно, что тебе не продохнуть, а вместо того, чтобы поддержать тебя, я думал только о себе. Я был жаден, но ты мне не принадлежишь, ты — свой собственный.       Хо развернул жвачку и уже закинул её в рот, когда решил снова продолжить:       — Я представлял, что тебе здесь плохо (столько историй себе навоображал, что хоть сценарий к фильму пиши) и лелеял эту отвратительную мысль. Я думал, что ты здесь где-то далеко, один-одинёшенек ночуешь где-нибудь на вокзалах, на скамейках в парке, в прокуренных мотелях, в барах; что тебе нечего есть, не к кому обратиться за помощью, некого ждать, и что тебя тоже никто не ждёт. Я представлял себе огромный город, который людей заживо жрёт, жрёт и жрёт… Я не хотел, чтобы он и тебя сожрал. Но ты, как всегда, оказался чертовски прав, потому что теперь я вижу, что ты по-настоящему счастлив. Прошу, прости меня за всё…       С этими словами Хосок закрыл лицо руками и тяжело вздохнул. Юнги наконец опомнился:       — Тебе не за что извиняться.       Хо и ухом не повёл. Тогда Юнги придвинулся к нему вплотную, выдохнул и попытался приятеля ободрить:       — Отчасти ты и прав, Хоба. За эти три года мне раз двести хотелось вернуться, особенно в самом начале, когда я только приехал. Я правда ночевал на вокзалах и в мотелях с ужасными стенами, где слышен каждый вскрик проститутки из соседнего номера. Но, ты же знаешь меня, я бы всё это перетерпел, как нефиг делать. Хуже всего было без тебя.       Хосок всё пытался отгородиться, но тогда Юнги придвигался ещё ближе.       — Почему ты обвиняешь себя? Я сбежал в тот вечер, потому что думал, что отравляю жизнь, а с моим уходом всё переболит. И в том нет твоей вины, потому что это было сугубо моё решение.       А Хосок всё молчал.       — Почему ты считаешь себя эгоистом? Это я не объявлялся почти четыре года и всё, на что меня хватило — пара сообщений на праздники. Знал бы ты, как я рдел, когда отправлял тебе те эсэмэски, и как нелепо радовался, что они остались без ответа. Потому что если бы ты ответил, то я всё к чёртовой матери бы бросил и прискакал к тебе, как придурок. Потому что люблю я тебя до одурения, всем сердцем!       Хосок отнял руки от лица и воспалёнными глазами посмотрел на парня, не вымолвив и слова.       — Так ты… ненавидишь меня? — переспросил Юнги.       — Нет, люблю, — покачал головой Хосок. — Чертовски сильно люблю!       И следующий поцелуй не был похож на их первый. Пропала неловкость, скованность, несмелость, хотя от трепетности момента сердце грозилось выскочить из груди. Юнги просто мягко ухватил Хосока за затылок и притянул к себе. Хо незамедлительно впился в его губы, обхватывая ладонями чужие зардевшие щёки и придвигаясь всё ближе и ближе, хотя ближе уже было некуда. Чон будто хотел слиться с парнем в единое целое, в горячий сплав.       Юнги отстранился, но всего на секунду, чтобы лишь убрать у Хо волосы с лица. Он тихонько хихикнул, заставив Хо смутиться:       — Что?       — Жвачка.       Робея от собственной забывчивости, Хо немедленно выплюнул жвачку в салфетку и раскраснелся. Юнги игриво дёрнул Хосока за кончики ушей.       — Эй! Я и так сейчас со стыда сгорю!       Юнги снова рассмеялся, вовлекая парня в очередной поцелуй. Потому что Хоби жаден до любви, жаден до ласки и особенных прикосновений. Одним своим видом только того и ждёт, что долгих объятий, с десяток коротких поцелуев и бесконечной нежности. Но в нём хватало энергии отвечать любимому тем же и даже большим. Теперь в его объятиях Хо чувствовал себя раскованно, но в то же время чисто. Он улыбался на каждый сладостный вздох; отрываясь, смыкался с парнем лбами и долго молчал, падая куда-то глубоко в омут чужих глаз.       А какие же у Юнги были красивые глаза! Не описать словами того томительного чувства, что Хосок испытывал, когда смотрел в них. Маленькие узкие глазёнки на его широком и круглом лице придавали взгляду задумчивости и некоторой загадочности. Глядя на Юнги, всегда сложно было предположить, о чём же он размышляет, но стоило его лишь развеселить, как мутный и бесстрастный взгляд прояснялся, и глаза загорались весёлым, почти хмельным блеском.       — Хоба… — оторвался Юнги на миг.       — М? — откликнулся Хосок, заворожённо ловя взгляд парня.       — Тебе очень идёт септум, но когда с тобой целуешься, то он по ощущениям как сопля.       — Заткнись! — рассмеялся Хо, ударив друга в плечо. — Представь, какого мне было, когда у тебя всё лицо в «соплях». И вообще это была твоя идея!       — Целоваться или пробить нос? Тогда ты ко мне потянулся первым, не выдумывай.       — Второе.       — Не припоминаю такого, — наигранно отнекивался Юнги.       — Ой, иди ты! Ты своими «соплями» весь момент испортил!       Юнги ещё раз ухмыльнулся и оставил короткий поцелуй у родинки на верхней губе Хосока.       — Давай переместимся в мою комнату?       Комната Юнги не отличалась особыми интерьерными изысками. В ней сохранялась минималистичность и строгость, благодаря чему даже лёгкий бардак смотрелся гармонично. Однако комната напоминала больше рабочий кабинет, нежели спальню. Например, отсутствием кровати, хотя вместо неё стоял длинный диван, который Юнги мог даже не раскладывать, чтобы лечь спать. Вещи первой необходимости — собственный шампунь, мыло, наушники, зарядники от различной электроники, ящик с инструментами, какой-то дешёвенький парфюм, полупустые бутылки от алкоголя, пачка сигарет — все для удобства были сосредоточены в одном месте. Но на самом деле ничего интересного Хо не обнаружил, кроме доисторического телевизора с видеомагнитофоном и дисками «Южного парка» поодаль. Хо рассмотрел их — там была парочка сезонов, начиная с пятого. Куплены явно не здесь, да и неизвестно, куплены ли.       — Это мой сосед купил ещё когда жил в США. Узнал, что я по нему угораю и мне отдал. Знал бы ты, как я намучился, настраивая хотя бы субтитры! Этот-то на инглише, как на родном шпарит, а я как придурок в экран втыкаю и только на обрывки воспоминаний каких-то опираюсь.       — Так настроил же?       — Ага. Можем посмотреть, если хочешь, правда нужно изловчиться быстро читать.       — Это не проблема, — заверил Хосок. — Кстати, что думаешь насчёт пиратства? — лукаво добавил он.       — Да, это очень плохо, — наигранно нахмурился Юнги, — но с другой стороны… Огромная компания ничего не потеряет от одного крохотного диска, купленного в переходе?       — Я тебя подкалываю, — стукнув приятеля в плечо, сказал Хо. — Смотрел уже новый сезон?       — Не-а, — брякнул Юнги, врубая телевизор. Выпуклый экран засиял, как большой синий глаз. — А ты?       — И я нет.       Весь оставшийся вечер они провели будто четыре года назад. Конечно, у них не было огромной миски чипсов и двух бутылей спрайта, но осталась та неповторимая атмосфера молодости. На экране иной раз творилась несусветная дичь, а омерзительные шутки порой столь абсурдны, что пробивало если не на гогот, то на гаденькую непристойную улыбочку.       Хосок думал, что может провести так всю ночь, но на какой-то серии провалился в сон.       

3

      Хосок проснулся первым. Парень вздохнул и отлучился от чужого плеча, потирая след от футболки, оставшийся на лице. От неудобного положения шея немного затекла. Хо потянулся, немного размялся и вскинул плечи. Юнги от ощутимого холодка немного поёжился, но не проснулся.       На экране телевизора красочная заставка мультика и мигала кнопка «Play». Хосок кое-как нашёл пульт и вырубил телек.       Юнги очень умиротворённо спал. Со стороны он выглядел так блаженно, что казалось, будто приятнее занятия он в жизни не имел. Во сне парень тихо посапывал и иногда еле слышно и коротко мычал. Хосок не мог скрыть умиления.       Хо приобнял Юнги за плечи и уложил на бок. На секунду тот проснулся, шумно втянув воздух.       — Всё хорошо, это я, — успокаивающе прошептал Хосок, поглаживая рукой по спине парня.       — Угу, — тихо ответил Юнги, снова проваливаясь в сон.       Хо уместился рядом и решил лишний раз не беспокоить парня своими внезапными ласками, чтобы не разбудить. Ему вообще казалось, что дай волю — и он точно залюбит Юнги до смерти. Безусловно, только смотреть на такую красоту задача не из простых, но тем можно лучше понять, насколько сильно Хосок был влюблён. До безумства, до бреда он обожал Юнги и, наверное, мог бы хоть вечность вот так лежать и вероломно пялиться.       И всё-таки Хо не сдержался и кончиками пальцев поправил парню волосы. Тот, к счастью, не проснулся. Взгляд Хосока зацепился за что-то, что заставило его погрустнеть. Мочка левого уха была рассечена на две части. Очевидно, особых неудобств она Юнги не приносила, но Хо послужило очередным горьким напоминанием о собственной глупости. За это стоило попросить прощения, хотя никакие извинения не залечат телесного увечья (пускай даже такого, казалось бы, незначительного).       И всё-таки Хосок старался не угнетать себя поступком четырёхлетней давности. Какой вес теперь он будет иметь? Никакого. Делает ли он Хо плохим человеком сейчас? Нет. Беспокоит ли он Юнги? По всей видимости, тоже нет. Так к чему излишние сокрушения? Не Хосок ли старался жить сегодняшним днём, в моменте, не привязываясь к прошлому? Неужели за четыре года можно настолько поменять приоритеты?       С каждым годом Хосок всё больше походил на того Юнги, которым он его помнил — нелюдимым на вид парнем, страдающим от бессонницы, вечно погруженным в свои мысли. Хо стал нервным: на один шаг находил с десяток поводов для рефлексий. И самое страшное — он всё чаще задумывался о безнадёжности грядущего.       В голове зашерудили мрачные мысли. Хосок скинул всё на усталость и стресс и попытался уснуть — не получилось. Рука затекла, а ворочаться значит разбудить Юнги. Хо слез с кровати и украдкой переместился на кухню, где мог остаться наедине с собой.       Вчера вечером он забыл свою сумку на стуле и только сейчас вспомнил, что не предупредил никого о том, что переночует где-то. Телефон почти разрядился, но работал. На экране ожидаемо высветилось с десяток пропущенных от отца, пара — от его женщины и ещё пара — от мамы (видно, папа заставил). Хосок перезвонил, на ходу придумывая объяснение для своего долгого отсутствия: прятаться уже не имело смысла…       На звонок ответили незамедлительно.       — Хосок? — папа старался звучать строго и отстранённо, но у него всегда плохо получалось скрывать волнение, а особенно когда дело касалось сына.       — Привет, пап, я знаю, что ты меня, наверное, прикончишь, но я могу всё объяснить, — выпалил Хо на одном дыхании. — Такая забавная история, знаешь…       — Забавная? — перебил отец. — Тебе забавно? Я тут чуть не поседел, а тебе забавно?       — Нет, прости, я подобрал не то слово!       — Это безобразие, Хосок! Ладно бы ты задержался на час, на два — что тоже не приветствуется, но хотя бы терпимо — но вообще не приходить домой? Не отвечать на телефон, даже не задумываясь, как волнуются за тебя родители? Это просто неслыханно! В последнее время ты меня просто поражаешь. Всё делается для тебя и твоего комфорта, а ты вот так отплачиваешь…       — Прости, пап, я понимаю… Я и сам вчера был в растерянности. Но со мной сейчас всё в порядке, я переночевал у друга.       — Тебе что, сложно было вернуться домой? Что значит «в растерянности»? С чего бы? — всё причитал отец, не бросая попыток взывать к совести сына.       — Тут так получилось, что я в другом городе, — Хосок старался звучать естественно и непринуждённо, но понимал, что подобные заявления для беспокойного родителя скорее поражение, чем успокоение. Однако парень не хотел врать.       Отец явно опешил. Помолчав с минуту, он грозно спросил:       — И что ты делаешь в другом городе?       — Я навещал друга, — теперь уже Хосок не мог скрыть волнение.       — Тогда почему ты был растерян? Забыл адрес?       — Говорю же, глупая это история!       — Ты меня за дурака держишь? — отец был окончательно взбешён поведением сына, но Хо лишь молча принял его праведный гнев. — Возвращайся домой, тогда и поговорим.       — Хорошо, — безвольно ответил парень.       Стоило Хо отложить телефон, как он почувствовал себя обессиленным и опустошённым. Волнение и гнетущее чувство вины снова посетили его, смыкаясь над головой кругами, как борозда на воде. В груди заныло — будто сердце вытягивали! Необъяснимая тоска окутала его мысли.       Возвращаться не хотелось: а что ждало его дома? Долгий выговор от отца, в ходе которого он в сотый раз поведает Хосоку о его никчёмности. (Конечно, выразит он это не прямым текстом, чтобы потом посильнее нажать: папа умел подбирать слова, чтобы звучать безобидно, но колко.) Причитания мачехи с её нелепыми прозвищами. Серые бессмысленные будни, где он будет бродить по квартире от стенки к стенке, словно загнанный цирковой зверь. Но всё это лишь внешне: на самом деле дома ждёт лишь тотальное безразличие. Мысли Хосока, его чувства и стремления всегда были родителям параллельны, но раньше хотя бы были силы делать вид, что всё хорошо. Хо был готов делать всё, что скажет отец, быть ему удобным, но стоило подумать о себе, как прилетал удар под дых…       И вот и получается, что некуда Хосоку возвращаться, да и не к кому. Хосок лишний, не нужен — обуза! Его же даже на вокзале никто не встретит, потому что отцовская гордость стоит выше милосердия.       А его гневное молчание и того хуже — жалит ужаснее любой гадюки. Не стоило заставлять его ждать, но Хосок колебался: предупредить ли Юнги? Сказать ему? Осталась ли в нём та по-детски остервенелая предвзятость к любому авторитету? Отпустит ли он его просто так или захочет отговорить?       Хо снова сунул руку в карман и в который раз нащупал старую серьгу. Покрутив её в руках, парень тяжело вздохнул и положил кольцо на стол.              Юнги проснулся в комнате один, сверху он был заботливо укрыт пледом. Невольно парень вспомнил сиплый после сна голос Хосока, его бережные руки у себя на плечах. Слабо ухмыльнувшись, Юнги потрепал волосы и потёр слезящиеся глаза, чтобы слегка взбодриться.       В гостиной кто-то бродил из стороны в сторону, гремя посудой. Юнги нехотя поднялся с дивана и решил переодеться, потому что от старой футболки уже порядочно несло потом и куревом. (В идеале стоило бы принять душ, но у Юнги не было времени.) Где-то на дне шкафа он нашёл застиранную в хлам футболку Хосока с рисунком, выцветшим настолько, что даже вспомнить, что на ней было, уже не представлялось возможным. Интересно, приметит ли её Хоба?       Переодевшись, парень резво распахнул дверь комнаты, ожидая застать Хосока, но его там не было. Только Намджун возился с какой-то очередной приблудой для кухни. Юнги задумчиво свёл брови к переносице.       — О, Юнги, проснулся? — отозвался Джун.       — Это что за драндулет? — проворчал Мин на ходу.       — А-а, это мультиварка — Джин отдал, у него новая.       На столе Юнги заприметил неразвёрнутый вкладыш от жвачки и какое-то маленькое серебряное колечко. Стащив оба предмета со стола, бумажку парень машинально сунул в карман, а к кольцу пригляделся. Оно казалось ему подозрительно-знакомым, хоть он и не мог вспомнить, чтобы Хо носил что-то на пальцах. Ко всему прочему оно было очень странной формы и будто бы застегивалось.       — Приводил сегодня кого-нибудь? — лукаво спросил Джун.       — Кого я мог? — бросил Юнги на автомате. Нет, он точно где-то видел это чёртово кольцо.       — Да ладно тебе, не от нас ли сегодня утром бежал какой-то парень? Ни в жизнь не поверю, что это от соседей.       — Погоди, бежал?       Вдруг кольцо в руках парня разомкнулось. Это серьга! Постойте, это же его серьга…       — Да-да, ещё и глянул на меня так, будто видел некоторое дерьмо. — Джун усмехнулся.       — Погоди, когда он ушёл?       — Час-два назад. К остановке, наверное, бежал.       — Блядство! — выругался парень, сообразив что к чему. — Ближайший вокзал к нам!       — Чего?       — Быстро!       Подумав с секунду, Нам припомнил один и бегло описал маршрут.       — А в чём, собственно, дело?       — Не важно, просто мне нужно знать! Сколько до него ехать? — спрашивал Юнги, уже обуваясь впопыхах.       — Ну, если размеренно на велике, то минут двадцать или полчасика.       — Хорошо, я одолжу твоего «коня»? Ага, спасибо!       Намджун не успел даже возразить, как приятеля и след простыл.       Юнги казалось, что даже посетители спортзала, отчаянно пытающиеся похудеть, крутят педали медленнее него. Дома, машины, люди — все пролетали мимо со свистом, так что парень, спустившись с велосипеда, ещё пару минут почти ничего не слышал, кроме гула ветра в ушах. Сердце глухо колотилось в горле, голова кипела, чёлка взмокла, а только выстиранная футболка прилипала к телу. Однако Юнги всего этого не замечал, и сразу понесся внутрь.       Расталкивая людей локтями, как тот ещё невежда, парень продирался сквозь толпу, уставившись на светящееся табло. Отправление в его родной городок было ровно через три минуты, а значит у парня ещё оставалось время.       Взмыленный и запыхавшийся он выскочил на платформу. Поезда разлеглись на путях, как длинные белые гусеницы. Юнги проскочил к электричке, чей номер до этого видел на табло, но на том его несчастья не закончились.       В каком Хосок вагоне? С хвоста или с головы? В какие двери входит? Стоит он в очереди или уже преспокойно сидит себе на месте? А если он вообще отчаливает с другого вокзала?       С минуту Юнги пребывал в ступоре, но потом вспомнил про телефон. Вот уж забавно получилось, если бы он просто оказался параноиком, а Хосок всего лишь вышел в магазин или на прогулку. От отчаяния Юнги был готов поверить даже в этот бред.       После пары гудков приветливый женский голос злорадно заявил: «Абонент недоступен. Перезвоните позднее». Юнги был готов швырнуть несчастный телефон под колёса поезда, но лишь злобно сунул его в карман и трусцой побежал вдоль поезда, вглядываясь в окна и оборачиваясь на каждую лишь отдалённо знакомую макушку.       Люди загружались в вагон, что стало для Юнги ещё одним поводом для беспокойства. А если он по невнимательности пропустил Хосока?       Когда парень домчался уже до середины состава, то из дверей здания хлынула парочка опоздавших, но оба были незнакомцами, а значит, что Юнги попусту потратил драгоценные секунды.       Из динамиков громыхнул чей-то голос, объявив, что электричка отправляется ровно через минуту.       Как ужаленный Юнги рванул с новой силой, хотя от бега уже болело под рёбрами и саднило в груди. Вдруг на горизонте замаячил знакомый силуэт, и парень ринулся к нему. Фигура всё отдалялась и отдалялась: когда Юнги делал шаг, казалось, Хосок делал десять, поскольку его невозможно было догнать. Однако Юнги сумел: налетел на него, чуть не сбив с ног.       — Эй, ты чего? — гаркнул незнакомец. Юнги отпрянул и сконфуженно извинился под напором чужого взгляда. Он ошибся. Он чертовски сильно ошибся.       Вдруг двери поезда закрылись со звонким хлопком. Из динамиков снова объявили об отправлении. Электричка металлически цокнула и загудела, медленно отчаливая.       Юнги охватила паника: на полупустом перроне он метался из стороны в сторону, как зверь, оглушённый ружьём охотника.       — Нет, нет, нет! — твердил он под нос, не зная, куда бежать.       Как полоумный, парень ринулся в ту же сторону, что и электричка, но с каждой секундой, поезд разгонялся всё быстрее и быстрее. Юнги будто играл на перегонки с самим дьяволом (как минимум, сердце колотилось так же). Не внимая усталости в ногах, своему идиотскому виду, боли то ли во всём теле, то ли в душе, он всё бежал и бежал… Тело охватывала страшная паника: парня колотило не по-детски, дрожали руки и икры, но этот же страх и подливал адреналина в кровь. Наверное со стороны он выглядел как глупая собачонка, несущаяся за колёсами машины.       Только когда до конца платформы оставалась всего пара метров, он остановился. Гремящий состав пронёсся мимо, раскачав за собой провода. По лицу Юнги расползлась широкая истерическая улыбка.       Хотелось то ли плакать, то ли смеяться. На размышления о мотивации поступков, как и на то, чтобы объезжать все вокзалы в окрестности, сил не осталось. Глубоко вздохнув, парень медленно и бесцельно побрёл обратно.       Была ли любовь? Неужели всё, о чём они вчера говорили — лишь пьяные бредни? Впрочем, не важно: раз уж Хосок уехал, значит на то были причины. Видимо он хотел порвать с прошлым и непреднамеренно воплотил кошмар Юнги в суровую реальность. Теперь Юнги — прошлое, и Хосок — прошлое. Однако такое сладостное, такое желанное, такое трепетное, как… как первая любовь! За свою жизнь можно встречаться хоть с десятком людей и с тем же десятком успешно расставаться; вместе с любимым человеком преодолевать трудности, переживать счастливые и горестные моменты, ссориться — и с каждым по-разному. За собой любимые оставляют разные воспоминания и впечатления, но только о первой любви всегда вспоминают с некой застенчивостью и светлой ностальгией.       Хосок и был первой любовью Юнги.       Наверное, Юнги почувствовал то же, что и Хосок. Он чувствовал себя преданным, брошенным, опустошённым, был крайне возмущён. Но печаль тушила в нём все эти жаркие эмоции. Мин всё ещё не мог крикнуть «Ненавижу!» — потому что это было бы безбожной ложью. Говорят, когда любят — отпускают. Что ж, Юнги отпустит, как только усмирит чёртово сердце.       В толпе все казались одинаковыми: скучными, серыми, безликими… Юнги не слышал ни гула поездов, ни новых объявлений, ни голосов прохожих, сливающихся в один единый балаган. Казалось, что всё потеряло свой смысл. Он представлял себе, как высокопарно потом будут звучать слова «разбитое сердце», но в тот момент оно было не просто искрошено на мелкие осколки — эти же осколки были раздавлены многотонным грузом сожалений.       Вдруг в людской мешанине замаячило что-то яркое. Краем глаза Юнги заметил знакомую пёструю куртку. Сначала парень не хотел поднимать взгляд, посчитав, что снова просто обознался, но всё-таки посмотрел в ту сторону.       Это на самом деле был Хосок. В цветастой куртке из сэконд-хэнда, красных носках (чтоб никто не заметил кровь от мозолей), потёртых ботинках, с поясной сумкой через плечо — типичный его стиль. Однако выглядел сам Хо потерянно и испуганно, и в его чертах Юнги узнал себя — наивного паренька, только приехавшего в неизведанные каменные джунгли. Чон переминался с ноги на ногу, то шёл в здание, то возвращался обратно и будто чего-то ждал.       В считанные секунды к Юнги вернулись силы, и он достиг такого душевного подъёма, что готов был взмыть в небо. Он побежал, не чувствуя земли под ногами, парил, а пустота обратилась в лёгкость, невесомость.       Хосок, заметив его, вздрогнул и, не оглядываясь ни на что, кинулся навстречу.       Они столкнулись на середине перрона и от переизбытка чувств даже не сразу смогли обняться: Хосок бездумно цеплялся за руки Юнги, за его куртку, да даже за шею, лишь бы притиснуться как можно ближе, а Юнги только и успевал, что не нарочно перехватывать его ладони. В конце концов, коротко хихикнув от собственной неловкости, они прижались друг другу так крепко, как только могли. Каждый отчётливо чувствовал беспокойное и напористое сердцебиение другого.       С минуту они простояли безмолвно и неподвижно. Вдруг Юнги прервал молчание:       — Сколько нам с тобой ещё играть в кошки-мышки?       Хосок промолчал и только сильнее стиснул Юнги.       — Останься, — тихо попросил Мин.       — Я останусь, — твёрдо ответил Хосок, отлучаясь от чужого плеча, чтобы посмотреть в глаза. — Я останусь, только ты не сбегай больше!       — Не сбегу, — заверил Юнги. — Больше никуда не сбегу. И ты не убегай тогда.       — Не убегу, — со счастливой улыбкой ответил Хо.       И на самом деле не убежит, потому что теперь есть тот, кто всегда будет ждать и любить.       Неразвёрнутый вкладыш в кармане Юнги гласил: «Любовь — это… счастье на двоих».              

конец