Спаси меня, Люцифер

Я признаю, что наркотики — это нехорошо, но кошмар, в который превращает жизнь любовь… О нём даже подумать страшно. Ирвин Уэлш «На игле»

— Дерьмо, — тихо шепнула я. Голос мой потерялся в тишине, затерялся, его поглотила темнота опустившейся на город ночи. Я зашипела, выпустив бинт из зубов. Зажмурила глаза так сильно, как только могла, до боли, до мелькающих цветных узоров и пятен, а потом, собрав остатки воли, рванула бинт. И тут же взвыла от боли, с которой засохшая сукровица отошла от раны, но быстро приструнила себя, сжав зубами кулак ещё здоровой руки и оглянулась в поисках чего-то, из чего можно было бы сделать импровизированный кляп. Наткнулась взглядом на майку, которую сняла не ранее, как полчаса назад, и решительно закусила её край зубами, а сама потянулась к спирту и ватным дискам. Вдох. Выдох. Нет, не могу. Я отложила бутылку в сторону и застыла. «Соберись, тряпка, — попыталась я дать себе мысленную оплеуху. — Ты это делала уже сотни раз. Давай» Дрожащими руками смочила диск дурно пахнущей жидкостью, чувствуя неприятный холодок, от которого по коже побежали мурашки. Я вновь зажмурила глаза и легко, едва-едва, прикоснулась мокрой ватой к истерзанной плоти. Не позволяя себе отвлечься, быстро обработала раны, изо всех сил сжимая зубами свой недокляп. Под конец экзекуции челюсти начало сводить от напряжения, и я раздражённо отбросила окровавленную, местами испачканную в сукровице вату на стол и выплюнула импровизированный кляп. Холодный пот тек рекой по вискам, лбу, шее, стекал на спину, щекоча позвоночник. Я тяжело дышала, так, будто пробежала марафон. Мир кружился вокруг меня калейдоскопом, держать равновесие становилось труднее. Но самой большой ошибкой было открыть глаза. Потому что как только я распахнула веки, перед глазами заплясали пятна, а когда туман рассеялся, я тут же наткнулась взглядом на безрадостную картину. Пластиковая бутылка с синей крышкой с прозрачной жидкостью. И я точно знаю: не вода. Растерзанная моими порывистыми движениями упаковка ватных дисков, которые сейчас были в хаосе разбросаны по столешнице. Бурый, коричневато-красный медицинский бинт, а над ним — эластичный, призванный скрывать мои раны от любопытных взглядов. — Ты потянула руку? — Мими потянулась к предплечью, и я резко одернула рукав, скрывая бинт. Тот раз был хоть и не первым, но неопытность сыграла со мной злую шутку. — Можно и так сказать, — кривая усмешка. Но соседка купилась и лишь недовольно поинтересовалась: — Почему не залечишь? — Зачем? — легкомысленно спросила я, убирая руку за спину. — Похожу так с неделю-две. Разве я не выгляжу с этой штукой брутальнее? Вот и сейчас так. Потянула руку. Просто потянула, а не кромсала маминым кинжалом весь вечер, вылакав накануне половину алкомаркета в надежде напиться без ведома других бессмертных. А потом, будь я проклята, напоролась взглядом на эту самую руку, и меня вновь прошибло холодным потом. Зажевав губу, не могла оторвать глаз от развернувшейся картины: покрасневшая и воспалённая плоть, которая кажется не моей, изрезана хаотичными полосами поперек, из которых сочится сукровица, выступают капельки крови, напоминающие какой-то дешёвый полупрозрачный бисер. Ступни обжигает холодом пыльного пола, по икрам скользит неласковый сквозняк от балконной двери. Холодно. Чертовски холодно, и я поджимаю ноги в слепой попытке согреться, а мерзкий сквозняк все не утихает. Казалось бы, поместье, а такое старое и обветшалое, что без теплой одежды даже летом чувствуешь ледяные стены и пол. Мама молча бинтует мою руку, разрезанную специально, сидя со мной на полу около порога в мою комнату, даже не смотря мне в глаза, но не пытается избежать моего взгляда: она просто будто не видит, что я на неё смотрю. — Вот и все, — она откладывает изрядно похудевший моток и пару раз гладит меня по предплечью, прежде чем подняться. — Мама, подожди, — я подскакиваю следом за ней, подбегаю и хватаю за подол халата, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Я хочу тебе кое-что рассказать… — Потом, Виктория, я очень устала, — мама символически гладит меня по голове один раз. Она не выдирает халат из моих рук, просто уходит, и он сам выскальзывает из моих рук. — Мама… — шепчу я в ночную темноту, но дверь неумолимо закрывается, и не остаётся даже узкой полоски света, которая могла бы меня успокоить. Отчаянно мотаю головой, чтобы волосы наконец хлестнули меня по лицу и заставили очнуться. Нельзя. Нельзя вспоминать, иначе я не выберусь. От резких движений головой все вокруг снова закручивается, а внутри набухает комок тошноты. Переждав временное недомогание, пару раз выдыхаю. Уже другим взглядом, гораздо более равнодушным, окидываю стол и устало опускаюсь на диван, растягиваясь по его длине. Переворачиваюсь на бок, сверлю взглядом играющую в свете луны бутылку. С лёгким вздохом переворачиваюсь на спину, прикрываю глаза, но когда из них начинают течь слезы, заливая уши и виски, с ненавистью вновь распахиваю веки, чтобы продолжить сверлить невменяемым взглядом потолок. Только я. И тиканье часов. А еще шорох рубашки Люцифера, которую я до сих пор храню и использую как ночнушку, вдыхая его призрачный запах бессонными ночами. Спятила ли я? Да, определённо. Поехала ли у меня крыша? Сто процентов. Вернусь ли я к нему? Никогда. Сжимаю челюсть, напрягаю шею и натужно сглатываю вязкую слюну. Тихий смех Люцифера заставляет нутро съежиться в каком-то щемящем волнении, а кожу покрыться мурашками. И я совсем не против, когда он наклоняется надо мной, распластавшейся на диване в своей квартире. — Ты очень красивая, — он заглядывает мне в глаза, — очень… желанная. Я сдержанно улыбаюсь и тянусь за поцелуем, как за живительной влагой, и за своим бешеным сердцебиением не слышу тихого, но оттого не менее жёсткого: — И очень наивная… Руки сами по себе сжимаются в кулаки, но левое предплечье простреливает боль, и я вынужденно расслабляю ладони, с трудом вытягиваю их вдоль туловища. Спать. Мне нужно поспать… Смех Люцифера будто бы ещё звенит в моих ушах, но он уже не ласковый, а насмешливый, заставляющий контролировать каждую мышцу, чтобы не спровоцировать новый смешок. На краю сознания мельтешит какая-то незначительная мысль, но с каждой секундой она все приближается и приближается, становится все невыносимее, стуча набатом в голове. Я тихо рычу и сжимаю все ещё мокрые виски пальцами, зажмуриваю глаза и жду. Жду, пока эта дрянь выветрится из моей головы. Сон приходит медленно, очень медленно, и мне кажется, что стоит мне только шевельнуться, изменить дыхание хоть на секунду, и он, подобно испуганному зверьку, сбежит от меня. И поэтому я не двигаюсь, застыв, будто каменная статуя. А сон, он все больше и больше окутывает меня, и когда я понимаю, что сил сжимать виски уже нет, рука слабо падает на спинку дивана, а он, сон, полностью овладевает мной, смелея, затягивая своими липкими щупальцами в темноту. Она накрывает меня с головой, волнами унося в беспокойное море. День стоял чудесный. Помню его, как сейчас: на газон специальное устройство распрыскивало воду, мама что-то готовила на кухне, откуда доносились аппетитные запахи. А я, дожидаясь окрика мамы об обеде, самозабвенно то подкидываю, то набиваю свой любимый мячик небесно-голубого цвета. На мне платье, которое мама прикупила мне на восьмилетие, состоявшееся пару дней назад: все в воздушных оборках, нежное, словно сотканное из облаков. И я в нём выгляжу лет на шесть, а не на свои восемь. Тогда мои волосы ещё были русыми, а не отвратительно черными, как сажа из старой печи, заплетённые в короткие косички с бантами на резинке. Платье слегка облепило ноги от попавшей на него воды, и пинать мяч становилось тяжелее. — Ай! — вскрикнула я, выронив из рук игрушку. Какой-то особо крупный то ли жук, то ли муравей, укусивший меня за колено, тут же был уничтожен подошвой очаровательного розового кроссовка. Взглядом поискала мяч и с грустью поняла, услышав многократные звуки удара мяча о каменный пол: он всё-таки укатился в подвал, в который сегодня спускался папа. Вздохнув, я помялась перед спуском в темное помещение и крикнула неуверенно: — Папа? — и с надеждой прислушалась, ожидая услышать чуть раздраженное папино: «Что, Вики?». Но не услышала, и поэтому, потоптавшись у порога ещё с минуту, принялась спускаться по крутой лестнице, трясясь от страха. — Папа, ты тут? — я остановилась на полпути, с отчаянным страхом вглядываясь в мрак подвала. «Почему я не взяла фонарик? — подумала с сожалением, услышав какой-то шорох позади себя, но тут же попыталась успокоиться: — Это наш подвал. Тут только я и мышки» Наклонилась, пытаясь разглядеть хоть что-то, и трясущимися руками начала шарить в темноте, и когда я уже отчаялась найти игрушку, почувствовала, как кто-то едва-едва прикоснулся к моей спине. Все мое детское нутро заледенело от страха, и когда за спиной раздался вкрадчивый голос, я была готова просто упасть без сознания: — Вики, что ты тут забыла? — Папа? — дрожащим голосом спросила я, не веря своим ушам. На негнущихся ногах я развернулась и действительно обнаружила отца с севшим фонарем в руке, который сейчас стоял и оглядывал меня. — Папа, я так испугалась! И начала плакать, а отец, тяжело вздохнув, будто очнулся от чего-то и присел на корточки передо мной, распахивая объятия. — Ну и что у тебя случилось? — тихо шепнул он мне на ухо, сильнее сжимая мое тело. — М-мяч, — я всегда заикалась от слез, сколько себя помню, — у меня укатился мяч, и я пошла за ним… — Понятно, — вновь вздохнул отец. — Поднимайся к маме, Вики, сейчас я его принесу. И когда я уже медленно, но верно поднималась по лестнице наверх, до меня донеслось: — И, бога ради, смени это платье. — Ладно, — покладисто кивнула я. Я подскочила на кровати, хватая ртом воздух. Бешено стучащее сердце. Боль в руке, на которую я опираюсь. Мерзкие, мерзкие сны. Меня затошнило, и я, сломя голову, бросилась в уборную, где меня рвало ещё добрых полчаса, пока я не поняла, что если не потороплюсь, то имею шанс опоздать на урок Мисселины, а это… Это не то, ради чего мать ходит в школу и договаривается о том, чтобы меня оттуда не вышвырнули на последнем году обучения. Наспех натянула на себя первые выпавшие из шкафа вещи, которыми, по иронии судьбы, оказались толстовка, у которой одна была половина была белой, а другая черной, и какие-то невнятные серые треники. Не уверена, что это вообще моя одежда. Глубоко вздохнув, вышла на улицу, где поежилась от холода. Все же стоило тщательней выбирать одежду. Мои силы не бесконечны, чтобы тратить их на согревание бренного тела. Сосредоточилась настолько сильно, насколько могла, и рывком взлетела вверх, к водовороту, который, похоже, уже ждал меня. Стоило мне только открыть глаза уже на территории школы, как я поняла, что я совершила ужасную ошибку. Рука осталась незабинтованной. Я чертыхнулась и поспешно натянула рукав посильнее, зажала его пальцами и напряжённо зашагала к гигантским воротам, чувствуя, как от страха разоблачения трясутся поджилки. К счастью, в коридорах уже было пустынно: все ученики разбежались по аудиториям, и я ускорила шаг. Я заскочила в аудиторию прямо перед приходом преподавательницы, чем не удивила никого. Слава Шепфа, что вообще явилась. — Доброе утро, — улыбнулась Мисселина. Взгляд её тут же зацепился за меня, но она промолчала, продолжая улыбаться. — Тема нашего занятия… Лекцию я не слушала абсолютно. Толку, если в голове не останется даже крупиц того, о чем вещала ангел? Как только прозвучал звон, оповещающий о конце урока, я подорвалась с места и быстрым шагом, едва ли не бегом вышла из аудитории, чтобы исчезнуть из поля зрения быстрее, чем услышу «Вики, задержись» от Мисселины или злобное шипение Мими «Нам нужно поговорить». Оказавшись в просторном коридоре, судорожно начала искать место, куда можно спрятаться. Взгляд зацепился за темную нишу, прикрытую зелёной бархатной портьерой, и я моментально очутилась за ней, затаившись в тени, слушая только своё прерывистое дыхание. Пыль щекотала нос, но мне было не привыкать. — Куда она делась? — недовольный голос Мими совсем рядом с моим убежищем заставил мое сердце сделать кульбит, и я тяжело сглотнула. — Не знаю, — устало ответил Ади. — Кажется, снова смылась. В ответ Мими выругалась на латыни, а далее я услышала перестук каблуков по каменному полу и уже крайне отдалённое: — Мне страшно за неё… Что, если она что-то сделает с собой или её отчислят? Я зажала рот рукой, закрыв глаза, и с силой уперлась рукой в каменную стену. Только бы не издать звук, только бы не издать звук… — Не знаю, Мими… — голос Ади был уже едва различим. — Но она явно не хочет разговоров. –… — Мими что-то ответила, но я уже не прислушивалась: в ушах шумела кровь и стоял гул. Мыслей в голове не было никаких, только одна потребность сидеть так тихо, как только возможно. Спиной съехала по стенке и уперлась лбом в колени, чувствуя, как снова начинают течь злые слезы жалости к себе. Нет. Нельзя. Хватит. Я позволила себе один-единственный всхлип, после чего прижалась затылком к стене. Воображение начало рисовать свои картины, от которых я отмахивалась, как могла, но с очередным приступом слезливости, подкатившим к горлу и глазам, меня с головой накрыло одним из самых дурных, мерзких, в высшей степени отвратительных воспоминаний. Одним из тех, которые напоминают репей: чем сильнее ты пытаешься выкинуть их, забыть, выдрать с корнем, тем сильнее они вцепляются в тебя. Я реву. Самозабвенно реву от жалости к себе: соседский пацан, приехавший на каникулы к своей тётке и дяде всё-таки достал меня. Мы стояли у калитки, которая вела к моему дому, а Майк не давал мне закрыть её, загораживая проход своим телом. Он был старше меня года на три — а мне тогда только-только исполнилось десять. Он дернул меня за косичку, отчего я вскрикнула, а потом вдруг сжал мое запястье, вывернул руку, и я закричала изо всех сил, захлебываюсь слезами, а он лишь шикнул на меня: — Заткнись, а то получишь, — он исподлобья взглянул на меня и проникновенно вгляделся в глаза, — и отцу твоему расскажу, как ты наш забор разрисовала. Я отчаянно всхлипнула, потому что знала: действительно рисовала. Но это было один раз! И наглый, невыносимый, ужасный Майк не мог этого видеть. Просто не мог! Он ухмыльнулся и одним движением повалил меня на землю, сильно толкнув в солнечное сплетение, я больно ударилась лопатками об асфальт, а пацан сжал мои руки, не давая рыпаться. Мне оставалось только извиваться под ним и снова орать, надеясь на то, что отец наконец услышит мои вопли: не оглох же он, в самом деле. Когда рука соседского мальчика потянулась к лямке моей домашней майки, я будто взбесилась. Лягнула ногой, клацнула зубами по его пальцам, а тот, грубо выругавшись, зажал мне рот ладонью и выплюнул: — Шлюха! Именно в этот момент из-за дома вышел отец и жутко спросил, поднимая несостоявшегося насильника за шиворот: — Что здесь происходит? Майк бежал к своему дому так, что аж пятки сверкали и едва не летели искры, а я, всхлипывая в голос и потирая глаза, попыталась подняться, попутно подвывая: — Папа… Пап… — Вставай, Виктория, — холодно пресек мои рыдания отец, протягивая руку, в которую я вцепилась, как голодный тигр в мясо. Папе приходилось буквально тащить меня на себе до дома, а когда мы зашли в прихожую и он швырнул ключи на полку, отец буквально за секунду переменился в лице и как-то зло спросил: — Во что ты одета? — он дернул меня за руку, которая все ещё болела, и я снова вскрикнула, заходясь в новом приступе плача. — Что это за нижнее белье? Где твоя нормальная одежда? — Но… — заканючила я, уже начиная заикаться, — я в-всегда так хожу… — Чтобы я больше этого не видел! — бросил взбешённо отец и молча ушел в комнату, громыхнув дверью. Я судорожно потерла лицо ладонями и тяжело задышала, пытаясь взять свой разум под контроль. Прошу, хватит, пожалуйста… Зажмуривала и открывала глаза раз десять, пока перед глазами не перестало маячить лицо мелкого ублюдка Майка. Шепфа, дай мне сил. Я тяжело поднялась, прислушиваясь к звукам в коридоре. Судя по почти абсолютной тишине — началось очередное занятие. Размышление на тему идти мне на пары или нет не заняло много времени, ибо ответ был очевиден: я с заплаканным измождённым лицом, на котором только и видно, что глаза с огромными синяками. Обескровленные губы и те потрескались. Если меня и пустят на занятие, то покоя точно не дадут. В коридор выходила с опаской, но зря — он встретил меня тишиной и абсолютной пустотой. К выходу шагала быстро, не желая испытывать свою удачу, но, видимо, эта самая удача сегодня отвернулась от меня окончательно. Уже на самом выходе, возле все тех же помпезных ворот, вылетая из арки я столкнулась с ангелом. И мне было бы абсолютно плевать, если бы не тот факт, что ангел, повстречавшийся мне на пути, имел имя Дино. Мне показалось, что сначала он даже не узнал меня: бросил мимолётный слегка удивленный взгляд и пошел дальше, а как только я тихо обрадовалась тому, что мне удалось проскользнуть, он застыл, как вкопанный, и обернулся. Но ничего не сказал. Лишь окинул взглядом мои потрёпанные шмотки, спутанные волосы, отметил взглядом то, как нервно я одергивала рукава своей кофты, а затем, опустив голову, зашёл в школу. Будучи сбитой с толку реакцией старого знакомого, я не сразу поняла, что бреду в сторону города. А когда очнулась, то осознала, что уже стою в потоке бессмертных, снующих меж рядами на рынке. Мысль, пришедшая мне в голову, была безумной. И именно поэтому я незамедлительно отправилась её осуществлять, прежде проверив карманы на наличие денег. Поморщилась, когда поняла, что местных золотых и серебряных монет у меня не было совсем, но все же решила попробовать: попытка — не пытка. Тем более мне срочно надо отвлечься. Алкогольную лавку Трикса знали все ученики, и именно поэтому я её обошла за версту: лишних слухов о том, чем занимается Уокер-младшая вместо посещения занятий моя мать не переживет. Вместо этого направилась в сторону другой лавки, гораздо менее разрекламированной, в одном из самых паршивых районов Мьярны — небольшого городка, располагающегося сразу за территорией школы. Именно это заведение пытаются прикрыть уважаемые слуги божьи. С моей матерью во главе. Подло усмехнувшись, перешагнула очередную груду мусора на моем пути и сверкнула глазами на продавца, с прищуром следившего за моим приближением. — Светлого дня, — улыбаться я уже почти разучилась, но тонкую улыбку с трудом смогла выдавить. — Светлого, — все с тем же прищуром сказал продавец, опираясь руками на стойку. И вдруг неожиданно спросил: — А если матери расскажу? Я скептически приподняла бровь, выразительно оглядела себя и задумчиво протянула: — Мама будет очень рада, что её уже взрослая, совершеннолетняя дочь испытывает рвение к государственной службе и готова помочь ей с поимкой контрабандистов. Продавец, чернявый демон лет тридцати пяти, сплюнул на землю и, недобро посмотрев на меня, гаркнул: — Чего тебе? Значит, попала в цель. Теперь главное не спугнуть и слегка подсластить нелегкую долю контрабандистов. — Бутыль глифта. Чертыхнувшись, продавец полез под прилавок и со стуком поставил передо мной пыльную матовую бутылку коричневого цвета, объемом, на мой тренированный глаз, литр-полтора. Я нахмурилась и глазами указала на горлышко. Мужчина воззрился на меня, как на исчадие Ада. Ещё бы, вряд ли кто-то набирался наглости прийти к контрабандистам в гетто и ещё требовать подтверждения качества товара. Не дождавшись от меня реакции, он одним движением вскрыл бутылку и с независимым видом вновь поставил её на стойку, пододвинув ко мне. Характерный ягодный запах ударил мне в нос, стоило только склониться над бутылкой, и я кивнула. — Три золотые, — процедил мужчина, закрывая бутылку. Но я не спешила рассчитываться. — Скажи, друг мой, а у вас есть что-нибудь особенное? Глаза демона расширились и он совершенно ошарашенно выдохнул: — Нахалка… Все, с меня достаточно. Мои глаза вновь полыхнули тусклым светом, и мужчина поежился. — Вот, — он поставил передо мной несколько таких земных зип-пакетиков и начал называть. Я отмахнулась и задала главный интересующий меня вопрос: — Транквилизаторы есть? Он резко замолк, взгляд его метнулся к моей руке, и только тогда я заметила, что рукав слегка задрался, обнажая воспалённую кожу. Предупреждающе взглянув на мужчину, я повторила: — Есть? Он молча достал его два пакетика и протянул их мне. Покрутив в руках бледные таблетки, спросила: — Надёжные? Кажется, мужчина оскорбился, но уже понял, что доказывать мне что-то не стоит и соизволил ответить: — Свалит двухсотлетнего демона. Удовлетворенно кивнув, я протянула ему здоровую руку. Тот непонимающе взглянул на меня и напомнил: — Три золотые за пойло и шесть за дурман. Я закатила глаза и пояснила, как маленькому: — Бери кровь. Сколько нужно. Глаза его стали напоминать блюдца, и я вновь применила свой излюбленный метод запугивания — алый блеск в девичьих глазах ещё никого не оставлял равнодушным. Особенно учитывая то, как я сейчас выглядела. Демона не пришлось просить дважды, и он быстро вспорол когтем маленький участок предплечья, и я совершенно машинально поморщилась, хоть, казалось бы, должна была уже привыкнуть. Мужчина молча сцедил в непонятно откуда взявшуюся миниатюрную чашу несколько капель алой жидкости, и я кивнула на неё, вновь одергивая рукав: — Не свернётся? Тот усмехнулся и покачал головой, а я пожала плечами, подхватывая бутыль и пихая в карман пакетики. А потом, перешагивая себя, спросила, не спеша уходить: — Нужны услуги информатора? Демон оторвался от созерцания жидкости и уже насмешливо взглянул на меня, а я… Меня передёрнуло от этого взгляда, настолько он был похож на его взгляд… — А тебе нужны деньги? Я скривилась и процедила: — Какой догадливый. Продавец хмыкнул и спросил: — Сколько? — и хоть в голосе звенит равнодушие, меня не обманешь: заинтересованный, жадный блеск глаз демон скрыть не смог. Я мысленно брезгливо поморщилась. — Я знаю, когда стражи хранилища меняют караул. — Сорок. — Пятьдесят. — Идёт, — демон протянул мне руку и мы скрепили договору рукопожатием. Кожу на секунду обожгло огнем. Сообщив демону необходимую информацию и получив деньги, я поспешила удалиться подальше от злачного места. Прощаться не стала, ровно как и продавец, который сразу после моего ухода начертил руну вызова. Я тихо усмехнулась. Моя кровь даст им шанс проникнуть в святая святых. И я точно знала: ничего серьезного делать не станут, лишь выкрадут то, что касается их личных дел. Но за мать тоже была спокойна: точно знаю, что у неё явно есть все копии, если не оригиналы. Слишком наивно было бы с её стороны оставлять важные документы там, где могла добраться до них я. Ложных надежд насчёт моей порядочности мама не питала, что было правильно. А контрабандисты пусть думают, что теперь козырей в отношении них у ангелов нет. Стучать на меня все равно не пойдут: обратиться к моей матери или её коллегам для них хуже, чем сдохнуть в плену. Когда запал незначительной перепалки с демоном прошел, на меня вновь накатила апатия, и я уже пожалела, что покинула сегодня свою неуютную квартиру. Но возвращаться в неё не хотелось. По крайней мере, сейчас. Поэтому я серьезно задумалась, куда же мне податься. Бредя по городу, заскочила в табачную лавку и купила сигарет. Слава Шепфа, курение здесь было делом привычным и не осуждалось. Ноги сами принесли меня к тому самому месту. Мне было сложно сдвинуться, но усилием я заставила себя подойти к краю пропасти, каменному устью водопада. Наверное, я была похожа на безумца. Растрёпанная, болезненно бледная брюнетка со впалыми щеками и сальными волосами, испачканными в крови рукавами — раны, которые я нанесла себе, вновь открылись, и из них начала сочиться кровь, пропитывая ею одежду. Синяки под глазами напоминали фингалы, а губы выглядели так, будто накануне мне хорошенько дали в лицо. Я закрыла глаза, не выдерживая того, какими волнами на меня наплывали воспоминания. Нащупала рукой таблетки, покрутила в руках и положила обратно в карман, а потом хлебнула алкогольного напитка прямо с горла и уселась и землю, свесив ноги с каменистого выступа. Достала сигареты и только потом поняла, что забыла купить чёртовы спички. Пришлось воспользоваться способностями, и это применение вылилось мне в выступивший на лбу пот и ощущение дикой усталости. Буркнув себе под нос ругательство, затянулась, прикрывая глаза. Наконец-то. Сухой дым раздражал лёгкие, а глифт обжигал ранки на губах, но к тому моменту, когда эти ощущения стали уже совсем невыносимыми, пачка сигарет была скурена больше чем на половину, бутылка заметно опустела, а я невменяемым взглядом уже сверлила все те же пакетики, которые крутила в руках. В глазах двоилось. Это необычное ощущение настоящего опьянения я уже успела подзабыть: уже с месяц не появлялась в Мьярне, а пила… Пила глифт я где-то года полтора назад, как раз тогда, когда мы с Ади и Мими пытались залить алкоголем мою горечь от разрыва с Люцифером. О том, что было дальше, не хотелось даже вспоминать, и с тех пор мне больше не был доступен алкоголь, способный напоить бессмертного. С трудом извлекла первую таблетку из пакетика на свет, прищурившись, продолжила разглядывать. Мысли лениво копошились в голове, и самой назойливой была отрезвляющая: «Очнись, что если ты снова подсядешь?». Самая подлая была самой же громкой: «Поздно. Ты и так уже подсела, так что терять?». Громкая перекричала все остальные, и таблетка полетела ко мне в рот, который я зажала ладонями и продолжала зажимать, пока не почувствовала, как липкий туман заволакивает разум, а потом, следом за глухим ударом головы об камень, в черепной коробке воцаряется звенящая тишина. Не знаю, сколько времени прошло прежде чем из темноты начали выплывать размытые образы, но сознание, видимо, решило знатно мне подгадить. Люцифер погладил меня по спине и прошептал на ухо: — Здесь я впервые поцеловал тебя. Помнишь? Я кивнула, отстранённо глядя на воду. Почему-то весь день я была необычайно задумчива, и Люцифер все время пытался вытрясти из меня причины этого состояния, но что я могла ему сказать, если сама не понимала, что со мной творится? Сердце кольнула тревога. Не может быть, чтобы это все начало возвращаться… — Ага. — А ещё… — демон шагнул мне за спину, положил руки на плечи и вновь склонился к уху: — Здесь у нас был первый секс. — Да-а-а? — удивленно, несколько рассеянно спросила я, наматывая прядь волос на палец. — Не помню. Слушай, Люц, может мне стоит вернуться в школу? Я что-то совсем раскисла… Нутром почувствовала, как в демоне поднялась волна злости. Но прежде чем он обдал меня волной агрессии, окамел и отрезал, едва сдерживаясь: — Хорошо. Но сначала… Его рука схватила меня за горло, и я, выпучив глаза, не смогла издать даже звука, когда он поцеловал меня, повернув голову под немыслимым углом. Было неприятно, но натиску его губ невозможно было долго сопротивляться, и я сдалась. Его рука уже отпустила мое горло, начала поглаживать шею, а вторая быстро и нетерпеливо шарила по моим штанам в попытке нащупать ремень. Когда я поняла, зачем демон это делает, с силой оторвалась от него и настойчиво выдохнула: — Люци, нет. Когда глаза демона полыхнули алым, я струсила. — Люцифер! В ответ меня лишь сильнее поцеловали. Хотя яростное сминание губ и покусывание оных вряд ли можно было назвать поцелуем, но… Я подчинилась. Почему-то возникло ощущение, что у меня просто нет другого выхода, кроме как подчиниться. Его рука перестала церемониться с ремнем, и мне отрывисто приказали, выдохнув в губы: — Сними. Когда брюки полетели на камень, а вслед за ними отправилась и футболка, я вновь попыталась дернуться: — Люцифер, я не хочу здесь… Зарычав мне в губы, демон вновь взглянул на меня алыми глазами. Именно эта картинка отпечаталась у меня в памяти на всю жизнь: Люцифер с горящими глазами и приподнятой в рыке верхней губой прижимается своим лбом к моему и с нажимом запускает руку мне в белье, накрывая ладонью все, что ниже лобка, будто показывая мне, что мое мнение ничтожно в сравнении с его желанием. Я замерла в испуге, потому что осознала: я действительно не могу ничего ему сделать. И моё «нет» — это даже не пустой звук. Это тишина. Глухая и гнетущая. Мне, кажется, впервые было с ним больно. Если и не впервые, — то точно больнее, чем раньше. И я прочувствовала всей спиной шероховатую и грубую поверхность камня, к которой он меня прижал, заставив убрать крылья. И то, как груб он был, вторгаясь в моё тело раз за разом без должной смазки. Как болезненны были его некогда сладкие поцелуи, как отвратителен был его столь любимый жест из банального порно — палец Люцифера размазывает по моей губе слюну, с нажимом надавливая то на верхнюю, то на нижнюю. А потом на его лице появляется усмешка, и я закрываю глаза, потому что голову разрывает от осознания: у него улыбка моего отца. Меня начинает тошнить, я отворачиваюсь, и демон на мне рычит, вдалбливая свой член ещё сильнее, так, что у обычной земной женщины внутри что-то непременно порвалось бы, а я лишь кривлю лицо от едва сдерживаемой боли. И я опять чувствую то отвращение, отвращение, отвращение…