I'm never coming back

Если твои принципы привели к такому концу, то какой в них был прок? Доброе утро, благословленный ребенок, ты проиграл сам себе, не усвоив урок. Он ошибся. Он совершил, когда-то давно страшную, неисправимую ошибку, и теперь не мог понять, где она скрывалась. Сатору знал, что она есть. Знал, что совершал много неправильных действий в сторону Сугуру, но так и не смог понять, какое стало фатальным, отправной точкой сегодняшнему апокалипсису. Тогда, десять лет назад, он маленьким обиженным ребенком смотрел в спину друга и не мог догадаться, почему от него отвернулись. Причина не могла быть в Сатору! Он ведь самый лучший друг! Самый понимающий человек на планете земля. Внутренняя среда Тюремного Царства почти лишила его не только проклятой энергии, но и способности соображать, — иначе он не мог объяснить часы (а может дни и недели) сублимации. Он просто плыл в пространстве, как в вязкой трясине болота, и перебирал свои просчёты, как Рика перебирала маленькие ракушки на пляже Окинавы. Высокомерие — одна ракушка. Неумение сопереживать — вторая ракушка. Бездействие — третья ракушка. Зацикленность — четвертая ракушка. Любовь — пятая ракушка — самая большая и самая красивая, подпорная Сугуру, который ее с удовольствием принял, назвав их маленькими детьми. Волосы на голове шевелятся, будто их перебирает невидимая рука. Сатору хочется раствориться в прикосновении, поэтому он закрывает глаза и снимает повязку. — Соври мне что-нибудь. — Ты проживёшь очень долгую жизнь. Полную хороших воспоминаний и счастливых моментов. Без бесконечного бега за проклятиями и потерей время ощущения. Ты будешь счастлив, Сатору. Я обещаю. — Красивая ложь. Мне нравится. Ты даже в этом меня не подвел. Со стороны слышится тихий смешок. Его большая голова лежит на чьих-то коленях. — Сатору, как ты думаешь, где мы? — Я умер и попал в ад, — слабость давит ему на веки, не позволяя открыть глаза и посмотреть на собеседника. — Почему в ад? Раньше ты не верил в жизнь после смерти. — В рай ни тебя, ни меня никогда бы не пустили. Я воровал сладости из магазина по фану, а ты убиваешь людей. Но я могу предположить, что ты подкупил или убедил апостола Петра нас пустить внутрь врат. Если мы попали в рай, то почему здесь так темно? — Потому что это Тюремное Царство, Сатору. Ты жив, и мы внутри. Солнечный свет сюда не проникает. Даже тусклого освещения от лампочек нет, но Сатору кажется, что их освещает мягкое сияние, льющееся из груди Сугуру. Хочется подтянуться на локтях и приложить ухо к груди, чтобы услышать мерный гул крови гонящий по артериям жизнь к любимому сердцу. Дыхание Сугуру размерено и тихо, не так обрывисто как у Наритоши Камо. Гармонично с телом и душой. Слышна пульсация жизни через слои костей, сухожилий, мышц и ткани. — Прости меня, — шепот режет слух. Хочется дотронуться до Сугуру, чтобы убедиться, что он жив, он здесь из плоти и крови, что больное воображение Сатору не представило ему мираж. Хочется зарыться пальцами в черные волосы, притянуть поближе и впиться требовательным поцелуем в сухие губы. Хочется оставить сотни поцелуев на коже лба, чтобы стереть отвратительную полоску и мерзкий вид деформированного мозга. Хочется стать с Сугуру единым целым, слиться в одно существо с одним на двоих сердцем. Хочется дышать в унисон. Сатору устал себя ограничивать. — За что ты извиняешься? — требовательным тоном спрашивает Гето. — За то, что не захотел понять или за собственную гордыню? — За все, — пожимает плечами Сатору. Его щёлкают по носу в назидание, заставляя закрыть руками покрасневшие лицо. — Десять лет прошло, а ты так и не научился просить прощения. Ладно, что уж тут — мы оба натворили дел. — Когда тебе был нужен якорь, я не помог. Я даже не обратил внимания, — мыслить находясь на пороге смерти очень легко — сразу находятся недостающие детали картины. — Не вини себя за эмоциональную глупость. Многие люди, зачастую, даже не замечают происходящее с другими. К тому же, я даже не попытался с тобой поговорить. — Хах, словно немой пытается убедить слепого раскрыть глаза. Он хрипло заливается, довольный удачной шуткой, которая нихрена не шутка, а самая отвратительная правда. Как же комично они выглядели в тот день в Сибуе. Почему не шаманы не вызвали полицию, чтобы угомонить двух буйных подростков, вот в чём вопрос? — Сатору. Вставать нет никакого желания. Если бы он только мог остаться с Сугуру навсегда. — Да? — он утыкается лицом в живот Сугуру, обнимая его руками крепко, чтобы больше не убегал. — Я люблю тебя, знаешь? — Знаю, — смотреть ему в лицо, Сатору все ещё не хочется. Возможно, из-за иррационального страха увидеть лживую улыбку Камо, а может из-за стыда. — Я тоже тебя люблю, но сейчас не об этом. Тебе нужно проснуться. — Что? — потерянно спрашивает блондин. Сердце ухает из груди вниз и резко замерзает. — Но я же не сплю… Голос Сугуру звучит набатом колокола в ушах. — Ты спишь. И если сейчас не проснешься, то Тюремное Царство переварит тебя. Твоим детям нужна помощь. Не беспокойся, я буду ждать тебя наверху. Приходится расцепить руки и посмотреть наверх. Лицо Гето сосредоточенно и устало, будто он целую неделю провёл в зоне боевых действий, не спав. Но в темных глазах пылает прежний огонь, заставляя протянуть руку к родному лицу. На полпути, рука находится другую, и их пальцы переплетаются. Ладонь Сугуру горячая, как печка. — Кажется, ты должен быть доволен. Не шаманов стало меньше на пару тысяч. Гето закатывает глаза и сжимает его руку, призывая к молчанию. — Это не совсем то, что я хотел. Откат в прошлое, в эпоху Хэйан, уж никак не мог входить в мои планы. А тебе я никогда не желал зла, поэтому будешь ругаться со мной после конца апокалипсиса. —Как приятно быть исключением во всех наполеоновских планах, жаль на Камо твоя добродетель не распространяется. — канючит Годжо, пытаясь свободной рукой найти потерянную повязку в пустоте. – Опять мне все делать, да? — Нет. Теперь нас будет двое. Он нехотя отрывается от Сугуру, расцепляя их руки и еле вставая на ноги. Его шатает из стороны в сторону, поэтому Гето приходится поддержать его под локоть. Как он в таком состоянии будет сражаться? — Ведь вместе мы самые сильные, — заканчивает Сатору. Его притягивают к жаркому телу и коротко целуют в губы. Хотелось бы продлить поцелуй, но у них ещё много дел. — Да.