Здесь спят два Бога

Слэш
Перевод
NC-21
Завершён
176
переводчик
Автор оригинала: Оригинал:
https://archiveofourown.org/works/20375281
Пэйринг и персонажи:
Размер:
55 страниц, 4 части
Описание:
«Ты просил показать», — напомнил Фэн Синь, проводя твердыми пальцами по линиям спины, раскрашивая ее теплыми пальцами и ногтями. Это было идеальное давление, идеальное прикосновение. Это успокоило в нем что-то, о чем он даже не подозревал, и заставило расслабиться на кровати с тихим вздохом.

Он ненавидел, насколько гибким его сделало это прикосновение.
Примечания переводчика:
Бета только публичная, читать на свой страх и риск.
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
176 Нравится 7 Отзывы 44 В сборник Скачать

Бремя полированного камня

Настройки текста
В течение долгих лет своей жизни Фэн Синь был сильным человеком. Сильным сердцем и сильным в верности, сильный и словами и делами. Он возвышался над самыми суровыми сражениями, с гордостью держа лук и с глазами, полными преданности. На тысячах полей, залитых кровью, он был защитником и воином, и будет им оставаться пока бьется божественное сердце. Долгие годы Фэн Синь был сильным. Но теперь он почувствовал себя слабым. Слова эхом отдавались в его голове, тихие, как ветер, обдувающий голую кожу. Они были мягкими, нежными, как песок под его ногами, и теплыми, как тело Му Цина в его объятьях. Это была самая тихая молитва, которую Фэн Синь когда-либо слышал, но она пронзила его сердце, как сабля. Хотел бы я, чтобы ты любил меня. Хотел бы я, чтобы ты любил меня, Фэн Синь. Слова прокатились по его коже, полностью останавливая голод и дрожь вожделения. Он был неподвижен, как камень, как в момент перед тем, как выстрелить из лука. Его тело дрожало, как лист, кровь бурлила под кожей, но разум застыл в шоке. Эти слова не переставали причинять ему боль. Камень тоже причинял ему боль. Там, где его бедра упирались в полированный алтарь. Это был его храм, и песок захватывал обнаженную кожу, нашептывая отклики поклонений. Он чувствовал себя обнаженным, когда горячее тело обнимало его, а ноги обвивались вокруг талии. Он чувствовал потрясение, пронзающее каждую частичку тела, от руки, которой он держал Му Цина, до пальцев, сжимающих бледное бедро. Фэн Синь был настолько уязвим, и эта молитва эхом раздавалась в его ушах и крови. Но это чувство было ничто по сравнению с человеком, лежащим перед ним. Красный цвет окрасил длинные линии худого тела прикосновениями твердых рук и голодных зубов. Фэн Синь облизывал Му Цина докрасна, оставлял белые следы похоти на теле, наполнял и трахал его, пока бедра вокруг его талии не начинали дрожать, а руки в его пальцах не начинали отчаянно сжиматься в кулаки. Он потерял себя в непристойно выгибающемся теле Му Цина, в напряженной челюсти разгневанного бога. Тысячи гневных молитв выкрикивались в его разум, прикосновение сарказма и укол острого лезвия, и каждая заставляла его сильнее вбиваться в бедра. Фэн Синь потерял себя в Му Цине так, как делал это 800 лет долгих сражений. Он проклинал этого человека, бил его, дрался с ним и любил его. Он впустил Му Цина в свою постель намного позже, чем тот прорезал свой гневный путь в его сердце. Фэн Синю не было стыдно; ему не могло быть стыдно, пока он шел по своему благородному пути и не отклонялся от своих идеалов. Но ему было страшно. Даже если он любил так же, как и жил, честно и с прыткой преданностью. Му Цин никогда этого не хотел. Нет, этот человек приходил драться или трахаться, за гневными словами и за долгой историей, которую они копили годами. На протяжении 800 лет Фэн Синь ставил свою верность Се Ляню выше своей любви. Он сражался как Бог и защищал десять тысяч прихожан проклятиями и быстрыми стрелами. Он прожил жизнь в одиночестве, выпивая с Пей Мином и ругаясь на Му Цина. Он думал, что Му Цин ненавидит его. Он думал, что его гнев никогда не смягчится. Тихая молитва нашептывала об обратном. «Ты меня любишь?» — спросил он снова, грубо и требовательно. Эти слова царапали его горло, пока песок царапал его кожу, заставляя чувствовать себя открытым, обнаженным. Он задавался вопросом, сможет ли он пережить этот момент? Сохранит ли его сила чести, которую он носил как доспехи? Охваченный любовными молитвами, Фэн Синь не знал этого. Но это не имело значения. Он будет честен, как всегда. На каждую молитву, которая эхом разносилась в его храме, он пытался ответить, и об этой он позаботиться лично. Он позаботится о ней также, как позаботится о Му Цине, схваченном и дрожащим. «Му Цин, ответь» Бог зарычал и отвел взгляд, сердитый, как охотничий кот, пересекающий пески пустыни. Это был взгляд наполненный яростью, брошенный остро, режущий все, чего касается и закатывающийся под конец. Но пока его владелец был покрыт густыми каплями спермы и сжимался на члене, взгляд выглядел только отчаянно. Фэн Синь хотел вырвать правду из этого рычания, хотел снова услышать эту молитву. Но он оставался неподвижным, несмотря на трясущиеся руки и жажду, пронизывающую его. Его рука дрожала на запястьях Му Цина, потому что в них была любовь, и тот даже не знал, что она принадлежала ему. Он не знал, что все это принадлежало ему. Кожа под его пальцами была горячей и раскрасневшейся, погрубевшей от давления камня и долгих часов гневных стонов. Му Цин выглядел горячим, соски покраснели от укусов, прекрасные щеки покрылись румянцем. Член Фен Синь дернулся, глубоко погрузившись в Бога, которого он любил. В нем кипела похоть, созданная из голодных мыслей и 800 лет поклонений ему, как воплощению похоти. Бог, раскинутый на его алтаре в качестве подношения, заставлял кровь закипать. Но Фэн Синь мог думать только о маленькой, тихой молитве. Ответом была лишь холодная тишина, поддерживаемая напряженными челюстями Му Цина и дрожью в его запятнанных бедрах. Белые капли удовольствия бежали по алтарю, но Фен Синю было наплевать на все, кроме человека, плотно и горячо сжимающего его. Он должен был знать, была ли эта любовь его. «Какого хрена Му Цин, скажи что-нибудь!» — слова были резкими и раздраженными, но в то же время они были такими хрупкими. Он чувствовал себя, как натянутый слишком долго лук. Натянутый настолько долго, что это истощало его сердце и терпение. Выстрелит ли он грубыми словами, которые никогда бы не сказал? Сломается и треснет ли его тетива? Станет ли надежда реальностью? Он произнес это, и это было его собственной молитвой, прошептанной себе под нос и быстро затихнувшей. Му Цин не услышал, но сердитые глаза вернулись к нему с яростью, пронзающей кожу. Плечи Фэн Синя поднялись, борьба кипела в его костях. Будут ли они бить друг друга резкими словами даже в такой момент, в тихом одиночестве его храма? Сможет ли Му Цин сделать все, что происходит между нами таким же жестоким, как их соперничество? Фэн Синь этого не хотел. Но у него все еще был Му Цин, прижатый к полированному камню, с запястьями, убаюканными в его руках. Он все еще чувствовал как сердцебиение ускоряется под мозолистыми пальцами и это что-то означало. Пока он мог чувствовать это сердцебиение, тысячи битв того стоили. «Ты думаешь, что я что-то сказал? С чего бы мне тебе что-то говорить?» — слова были резкими и острыми, и каждое вырезалось на костях. Они впивались, как всегда. Казалось, что каждый фрагмент сарказма, который произнес Му Цин, пронизывал кожу Фэн Синя, впиваясь в нее, пока он не начинал злиться, как бушующий водопад. «Ты, блядь—» Он вздохнул, преодолевая напряжение в груди и трепещущее сердце. Здесь нет места резким словам, и сейчас он не станет ими бросаться. Не сейчас, когда ноги вокруг его талии дрожат, не когда это был человек, которого он любил. Он не позволит Му Цину разозлить себя. «Я слышал молитву», — с этими словами краска сошла с лица Му Цина, словно ее смыл ветер. Смыл и рассыпал на камнях и в воздухе пустыни, оставляя бледную кожу раскрашенной только синяками и белыми каплями спермы. Кожа больше не была красной, и Фэн Синь хотел успокаивать его пока краснота бы не вернулась. Он хотел нагнать краску своими мозолистыми руками и толстым членом. Он хотел, чтобы Му Цин почувствовал биение его сердца, когда они снова кончат вместе. Он хотел, чтобы этот храм был одиноким, но их руки были теплыми. Он хотел столько всего. Но человек под ним лишь зарычал с приливом гнева, заставив Фэн Синя прийти в ярость. Они всегда вызывали такую ​​ярость друг в друге. «Какая молитва? Кто будет молиться тебе?» — последовал ответ, и с ним Му Цин вырвался из хватки и толкнул Фэн Синя. Он дернулся назад, достаточно, чтобы его член сдвинулся и запульсировал глубоко внутри Му Цина. Они оба застонали при этом, вздох вырвался из покусанных красных губ и стон вырвался из его груди. Струйка спермы вытекла из задницы Му Цина и упала на алтарь, и Фэн Синь хотел вдавить ее обратно. Но он не двинулся с места, оставаясь неподвижным на долгое мгновение. Му Цин не отталкивал его, бледные бедра все еще дрожали, словно армия сотрясала землю под ними. Фэн Синь позволил своим рукам зависнуть над синяками на сильных бедрах на вдох и мгновение, и всю оставшуюся жизнь. Затем он надавил, твердо и разочарованно. Му Цин свирепо посмотрел на него, но он был слаб от эмоций, которые ранили Фэн Синя до мозга костей. Ничего подобного он никогда не видел на лице Му Цина за столетия, ни на полях сражений, ни на небесах. Это было похоже на страх, ясный и ужасающий, сияющий настороженностью в глазах. Фэн Синь хотел, чтобы этот страх ушел. «Ты, ты хочешь, чтобы я любил тебя?» — сказал он тихо, как надежда, расплывающаяся по коже. В глубине его честного сердца было место, которое сейчас горело, и Фэн Синь бы раскрыл его и выложил перед Му Цином. Он будет стойким и предложит свою душу, если это поможет заполучить сильного Бога. Он втирал круги в кожу под руками, чувствовал тепло тела Му Цина. В течение долгих ночей он не позволял себе думать не о чем большем, чем сражения и секс, всегда сражаясь за то, чтобы доставить столько удовольствия, сколько позволяли его отточенные навыки. В течение долгих ночей Фэн Синь крепко пожимал плечами и отбрасывал чувства в сторону, чтобы наполнить Му Цина спермой и членом. Все было хорошо. Этого было достаточно. Это было достаточно для Му Цина, и Фэн Синь никогда не смог бы просить большего. Они вели кровопролитные битвы и обменивались горькими словами на протяжении многих десятилетий. И на протяжении долгих веков глаза Му Цина горели ненавистью. Любовь не могла коснуться их, точно не пока они орали друг на друга. Фэн Синь мог узнать ненависть, когда видел ее, хотя сам не чувствовал. Ненависть была странным чувством, вызванным большей яростью, чем было во всем Фэн Сине. Она въедалась в кости своей горечью и стала яркой и яростной от долгой боли. Фэн Синь не знал ее прикосновения. Верность и любовь тяготили его сердце гораздо большим, чем ненависть. Здесь и сейчас он задавался вопросом, было ли то, что он видел в глазах Му Цина, когда-либо вообще ненавистью. Он сжал пальцы и почувствовал, как тело под ним дрожит. Каждое движение сотрясало кожу Му Цина, дрожали и тонкие бедра, и каждое биение сердца воина пульсировало вокруг члена. Му Цин был горячим и теплым, и Фэн Синь никогда не захотел бы отстраниться. Придется ли ему? Придется ли ему уйти и больше никогда не почувствовать этого человека в своей постели? Поглотит ли их снова гнев? Фэн Синь был человеком прямых слов и простых действий, и он не знал. Но он бы этого не хотел. «Это была ошибка», — слова вырвались в тишину, как горький меч, сверкнув в воздухе между ними, как сабля и убийца. Му Цин хотел разорвать эту тему в клочья, но Фэн Синь не мог этого допустить. Не сейчас, не когда слова нашептывали в его кожу. Молитва билась в его сердце, и Фэн Синь не мог дышать из-за надежды, которая сковывала легкие. Му Цин сдвинулся, как кошка, обнажая зубы и руками, выцарапывая синяки на плечах Фэн Синя. Но сердитый бог все еще крепко сжимал его член, и был залит спермой и наполнен тремя оргазмами. Фэн Синь хотел дать ему больше, хотел дать ему мир и выебать его так, чтобы темные глаза, никогда больше не закатывались. Он дернулся вперед, достаточно, чтобы заставить Му Цина задохнуться, достаточно, чтобы заставить дрожащее тело остановиться. Он потерял бы контроль над энергией под своей кожей, если бы Му Цин продолжил сжимать его. «Блять, перестань двигаться на минутку и послушай меня. Я уже люблю тебя. Молитва исполнена, так что перестань убегать», — каждое слово было легко произнести, но они впивались в воздух, как стрелы в доспехи. Они застали Му Цина врасплох, острые глаза округлились от шока. Бог выглядел испуганным, растянутым и покрытым следами голодных пальцев. Он выглядел сильным, созданным из голой кожи и храбрости воина. Песок скользнул по коже Фэн Синя, и он стал уязвимым. Фэн Синь хотел обернуться вокруг Му Цина и удерживать его всегда, хотел стоять за его спиной и охранять его, пока Му Цин уничтожает армии. Фэн Синь хотел сражаться с ним бок о бок долгие годы. Долгие годы, которые начнутся с этого обещания и останутся истинной. Поэтому он заговорил. «Я люблю тебя, — сказал он снова и почувствовал, как тело под ним задрожало. Он тоже задрожал от страха, но это его не остановит. Ставки слишком высоки, — Уже какое-то время. Если ты собираешься молиться мне об этом, ты должен знать» Слова эхом разносились по одинокому храму, сквозь жар других звуков, и делали это с гордостью. Сначала Му Цин только зарычал и отвел взгляд. Они были связаны вместе, горячая кожа прижималась к дрожащим бедрам. Но сердце Фэн Синя билось вместе с сжимающим его телом, в каждом рычании, с каждым вздохом. Его член дернулся от вожделения, готовый в сотый раз заполнить тело Му Цина. Он хотел окрасить мужчину под собой в еще более белый, хотел наполнить его спермой и отметить его как любимого. Но он хотел, чтобы Му Цин знал больше. В ритме под его кожей звучала любовь, серьезная жажда, которая росла веками. Она не поблекла. Она не сдвинулась с места и не дотронулась до судьбы. Она росла, как старые деревья, и пускала глубокие корни. Это было для Му Цина, и этот человек должен знать. «Ты думаешь, это смешно?» — сказал Му Цин, слова были полны ярости. Они звучали, как ветер перед ударом сабли, как место разрыва клинка. Они казались злыми, но темные глаза выглядели испуганно. Фэн Синь подавил волны раздражения от собственного страха, распространившегося в его сердце. Вместо этого он толкнулся вперед, скользко и горячо внутри тела под ним. С каждым шлепком бедер Му Цин беспомощно вздыхал, и с каждым ударом сердца Фэн Синь говорил. «Я люблю тебя, упрямый засранец», — сказал он, глубоко и твердо вонзившись в тело под ним. Из-за его искусных пальцев оно стало податливым и дрожащим. Камень поцарапал его колени, отполировал, но оставил синяки на коже и костях. Фэн Синю было все равно. Пусть камень оставит отметины, пусть придаст ему форму. Это был его алтарь, но здесь он поклонялся бы другому Богу. «З-заткнись», — последовал ответ, задыхающийся и быстрый. Му Цин зарычал, как дикий зверь, разъяренный, как никогда прежде. Но кожа под пальцами Фэн Синя… Слабая и дрожащая. Он хотел бы знать, была ли надежда в этой дрожи. Была ли любовь, подобной его, непоколебимая и неизменная, как разрезы на камне? Или это было неверие? Опьяненный этой малейшей молитвы словно вином, Фэн Синь не был уверен. Он снова двинулся вперед. Шлепок бедер погрузил его глубоко в тело Му Цина. Его наградой был вздох, а вместе с ним и громкая молитва, вознесенная на его алтаре. Она эхом разнеслась по песку вокруг, сквозь солнце пустыни и обжигающий ветер. Она отозвалась эхом надежды, и от этого у Фэн Синя заболело сердце. «Пусть это будет взаправду», — пришло тихое желание, острое и злое, как загнанный в клетку зверь. Слабый и маленький, с оскаленными зубами и вызовом в взгляде. Но он поднялся, чтобы прижаться к коже Фэн Синя, и это было так громко. Это было похоже на обещание, и оно омывало его жестко, как песок. Фэн Синь хотел слушать это еще тысячи лет. Он никогда не осмеливался надеяться на любовь. Он никогда не думал, что это стоит потраченного времени; он был занятым Богом, которому нужно было отвечать на молитвы и сражаться в битвах. Монстры падали под его точными выстрелами из лука, а страны побеждали в войнах под его руководством. У него не было времени на надежду. Надежда была для ленивых, и Фэн Синь смахнул ее со своей кожи, как кровь со стрелы. Но теперь он был покрыт ей, и он не хотел ничего смахивать. Лицо Му Цина залилось румянцем, который становился ярким и беспощадным от каждого толчка. Он растекся по прекрасным щекам, раскрасил лицо бога красивым красным. В скулах Му Цина застыла резкая ярость, от которой каждый вздох становился слаще. Му Цин был прекрасен, лежа на полированном камне алтаря. Он красиво растягивался вокруг члена Фэн Синя. Но он всегда был прекрасен, будь то на войне или в ярости, в резких словах или жестоких колкостях. Даже когда Фэн Синь хотел выбить холодное рычание с лица Му Цина, он не мог отвести взгляд от его красоты. Теперь, когда в его сердце хранились молитвы, словно обещания, Фэн Синь не хотел больше отводить взгляд. «Это взаправду. Ты не можешь просто поверить в то, что сказано?» — он наклонился, чтобы кусать и посасывать грудь Му Цина, еще больше дразня красные соски. Он укусил, чтобы почувствовать дрожь Бога, и затрясся сам. «Я люблю тебя», — сказал он, как лук, стреляющий стрелами в бездну. Затем в отчаянии он толкнул сильнее. Пусть Му Цин услышит. Пусть он поймет. Пусть почувствует сильные руки, которые держат его и почувствует правду, которую он говорит. Пусть эта надежда станет реальностью. «З-заткнись», — выдохнул Му Цин, широко распахнув глаза от гнева и шока. Слова прерывались при каждом толчке, перекликаясь с непристойными каплями спермы и резкими звуками их дыхания. Они были такими тихими, когда молитва врезалась в кожу Фэн Синя. Но они были только началом. «Ты должен остановиться», — сказал Му Цин, и Фэн Синь остановился, бедра сомкнулись, а движения застыли. Он чувствовал, как отчаяние царапало его кости, когда он заморозил вожделение, бьющееся в его крови. Также он чувствовал надежду, и это было куда опасней. И снова они остановились вот так, Му Цин сжимал его член, пока между ними возникла тишина. Пески снаружи были такими горячими, обжигаемыми пламенем чистого неба и безжалостным солнцем. Они не были такими теплыми, как ощущения пузырящиеся в груди Фэн Синя, лопающиеся под кожей, отбивая ритм военных барабанов. Он остановился, но слова все равно наполняли его язык. Его тело было туго натянутым, как тетива, а руки держали бедра Му Цина, оставляя мягкие мозоли на месте, где были синяки. Он никогда не хотел ничего больше, чем продолжать говорить. Он никогда не умел обращаться со словами, но он сказал бы: «Я люблю тебя, засранец», — столько раз, сколько потребуется Му Цину, чтобы понять. Но Му Цин попросил его остановиться, и он это сделал. «Ты—», — он оборвал себя, песок врезался в его сердце и заставил его задрожать. Разве Му Цин не хотел его сейчас? Неужели человек собирался разрезать эту мельчайшую молитву на куски вместе с надеждой Фэн Синя? Му Цин хотел сбежать даже сейчас? «Нет», — раздалось разочарованное рычание, полное ярости и унижения. Му Цин сжал его внутри себя, бедра дрожали, как стрелы в порывах ветра. Фэн Синь вздрогнул, вжимая пальцы и отчаянный голод в кожу Му Цина. Но он не двигался. «Я не это имел в виду, почему ты—», — слова были резкими и жестокими, перерезанными в сердитый шепот. Но они эхом отдавались по телу Фэн Синя отчаянием. Руки Му Цина были напряженными и побелевшими на полированном камне. Фэн Синь хотел снять напряжение. Он хотел толкаться в Му Цина, пока тот не задрожит, пока шипы, покрывающие его божественную кожу, не сгорят дотла. Му Цин был наполнен и раскрашен в белый цвет от их удовольствия, но Фэн Синь честно хотел начать вдалбливаться в него. Он хотел, чтобы надежда стала реальностью. «Му Цин», — сказал он, и это было самое тихое, что он говорил здесь. Из-за шепота пустынных ветров он звучал громче грома. «Я люблю тебя, долбаный придурок. Если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду» Его бедра дергались, отчаянная жажда толкала его вперед, хватаясь за мельчайшее трение. Его сердце все еще сковывал голод, нити сотен гневных молитв впивались в его кости и привязывали к этому алтарю. Они привязывали его к Му Цину, из-за того, как тот дрожал и задыхался. Фэн Синь был сильным человеком, но по желанию Му Цина он был слабым. Он продолжал говорить, прижимая каждое слово к теплой коже под пальцами. Он не отвел взгляд. «Но если та молитва была настоящей, если бы ты действительно наконец сказал то, что имел в виду», — он вздохнул и произнес самое легкое обещание, которое когда-либо приходило к нему. Он вздохнул и посмотрел в злобные глаза, скрывающие тысячу эмоций. Это было так просто — поклясться сердцем, которое он уже давно отдал. «Я останусь», — сказал он грубым голосом, с дрожащей кожей. Слова эхом разнеслись по всему храму вокруг них, слова Бога впивались в полированный камень и убаюкивали одинокие колонны. Он убаюкивал бедра Му Цина, руками, которые никогда не отпускали. Он не хотел отпускать, но отпустил бы. Ради Му Цина он отступил бы и похоронил бы чувства в своем сердце, как он делал это на протяжении веков. Фэн Синь всегда был сильным человеком, и он выдержит это. Но ему не придется. Резким и злым, как режущий клинок, движением Му Цин потянулся к нему. Мозолистые пальцы пробежались по его лицу, слишком нежно касаясь щеки, останавливаясь на его шее. Они дрожали, как и Му Цин, пока надежда сияла в осторожных глазах. «Ты можешь доказать это? Как ты можешь обещать остаться? У тебя есть—» Слова задыхались, заглушались прикусыванием губы и становились тихими, как песок на ветру. Полированный камень уловил рычание, придав ему форму звука метел в холодных комнатах и ​​сломленной верности, которую они оба хранили глубоко и болезненно в своих сердцах. Это превратилось в нечто, чего Фэн Синь не мог коснуться, но он все равно заговорил. Он не мог ускользнуть от этого момента, не когда в его уме задержалась тихая молитва. «Нет, я не могу обещать. Как я могу пообещать? Мы воины и знаем о рисках. Но я могу пообещать, что хочу остаться, Му Цин» Это было начало, правда, лежащая в золотом песке и дрожащей коже двух Богов. Но этого было недостаточно; Фэн Синь знал, что эхом отдавалось между ними, и это было болезненные отголоски старой истории. Раздражение разжигало страх, он пошел по единственному пути, проложенному перед ним. С обнаженным сердцем и раздражением, покрывающим его кожу, он наклонился к прикосновению Му Цина и молился Богу. О любви было так легко говорить, и еще легче излить ее в мечты, пролитые в тихом храме. Фэн Синь мог говорить: «Я люблю тебя», — веками с легкостью человека, который всегда говорил только правду. Он сказал это сейчас молитвой и словами. Он звучал громко, в ветрах одинокой пустыни. Этот храм так давно не слышал желаний, и никакие теплые пальцы не касались его полированного алтаря. Теперь два бога трахались на этом алтаре, в подношении, которое значило больше, чем любое другое. Они могли спать здесь, два Бога свернулись на алтаре. Он хотел этого, поскольку не хотел ничего другого, и если он сказал правду, это могло быть реальностью. Теперь Фэн Синь отправлял собственные молитвы, все еще сдерживая ноющее тело. Он хотел трахнуть Му Цина, хотел снова и снова наполнять мужчину спермой. Ему хотелось прижать пальцы к гладким бедрам и чувствовать синяки, нанесенные на холст тела Му Цина, хотелось прикоснуться к каждому куску кожи и поцеловать каждый шрам, знаменующий его победы. Фэн Синь хотел касаться Му Цина, как равного, с одной только честностью между ними. Но он ничего не делал, пока Му Цин не дал разрешения, поэтому вместо этого он помолился. Пусть Му Цин услышит правду. «Ты еще мне не веришь?» — спросил он наконец после тысячи молитв. Тело, охватившее его член, дрожало, ноги дрожали на его талии, а рука дрожала на его шее. Фэн Синь не двинулся с места, и не двигаясь, смотрел в раскрасневшееся лицо. Его челюсть сжалась от напряжения, и он почувствовал себя напряженным от надежды. Пусть это будет реальностью. «Раз уж ты так старался», — прозвучали, наконец, слова, тихие с эмоцией, которая не была гневом. Му Цин посмотрел на него, и острые глаза блеснули в свете одинокого храма. Но он не чувствовал себя одиноким, когда тёплая кожа дрожала под его пальцами, и не когда Му Цин говорил честные слова. «Я полагаю, ты можешь остаться» «Я верю, что ты мог бы любить меня», — повторилось после этого в молитве, которая потрясла кожу Фэн Синя. Он вздохнул, и звук был ярким от раздражения и ярче от счастья. «Ты никогда не сможешь сказать, что ты, черт возьми, имеешь в виду», — ответил он и резко дернул бедрами вперед, чтобы вырвать слова изо рта Му Цина. Затем он поцеловал его, прижимая Бога к полированному камню своего алтаря. Когда-то он был сильным человеком, и теперь он использовал эту силу, чтобы ухаживать за Му Цином. Он использовал ее, чтобы переместить его, пока их вздохи не превратились в стоны, а страх не смылся. В ту ночь Фэн Синь лежал, свернувшись клубочком вокруг Му Цина, как часто делал ночами до этой. Они оставались там, пока ветер не подхватил их кожу и не распространил слухи, которые разлетелись по золотым дюнам и дальше, унося их в закат. Храм среди широких песков пустыни был давно заброшен, шептали ветры, но любой смертный знал, что в этот день стоит держаться от него подальше. Здесь спали два бога, скованные доверием и яростью. Между ними была любовь, равная синякам, которые они носили, и власти, которую они удерживали. Это было их начало, и оно было отмечено отполированным алтарем, и тысячами сбытых надежд. Это началось так давно, в позолоченных залах небес. Это началось, как и многие плохие идеи, с Пей Мина. И это была глупая идея, от злого начала до кусающейся середины. Но это закончилось двумя Богами, скованными вместе в зарождающемся понимании. Закончилось тихой молитвой, пожеланием и ответом. Это закончилось любовью, пойманной в одиноком храме. «Не топайте, ступая по полированному камню», — шептал ветер. Здесь спят два Бога, и ни один смертный не должен их будить.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Мосян Тунсю «Благословение небожителей»"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты