Atmung

— Не дёргайся, — приказывает Родерих, вонзая хирургическую иглу в чужую кожу, протягивая с её помощью нити, чтобы после вытащить её с другой стороны раны. Гилберт лишь шипит, кусая кулак до заметных следов и мелких капель крови. Анастезия сработает ещё не скоро, а у Австрии слишком мало времени, чтобы её ждать. Его младший брат лишь дал добро на шитьё на живую. Даже если бы не дал, Родерих бы не мелочился, потому что он не позволит Гилу истекать кровью. Очередной шов, с едва слышимым шорохом сшиваемой кожи, а после осторожное промокание влажным тампоном. Очередное громкое шипение на грани со скулежом заставляет Австрию повторить требование. Любое резкое движение может привести к тому, что швы разойдутся и всё придётся делать заново, только намного мучительнее, ведь нити придётся для начала вытащить. — Я позже спрошу, почему тебя привезли в таком ужасном состоянии ко мне. Родерих только несколько месяцев назад приехал в этот госпиталь под Парижем, потому как он сам упросился на перенаправление. Даже он не справлялся с наплывом раненных. Здесь же... Было немногим легче. По крайней мере он находил хоть пару часов для сна. Врачей с трясущимися от недосыпа руками он называл некондицией и непрофессионалами, а быть таковым ему не хотелось. В личной карте брата он почти сразу после осмотра написал всё, что нашёл, игнорируя некоторые детали, которые были бы... опасны для Гилберта. Повреждения прямой кишки уж точно для него бы закончились пулей в голову или розовым треугольником. Вопросов было бы не избежать. А так все повреждения можно списать на... По крайней мере на драку. Обилие синяков по всему телу, в особенности на ключицах и шее, кахексия, рваные раны на горле, нанесённые, как Австрия определил, шипами или чем-то подобным, три закрытых перелома правой руки и трещина на втором ребре. Обнаруженный перелом запястья уже достаточно зажил, и Родерих решает исправить его уже после оказания первой помощи. Будет не очень приятно, если из-за кого-то его брат не сможет держать ручку или ложку дольше нескольких минут. Очередной шов и маленький узелок, чтобы рана не посмела разойтись. Затем мазь, которую австриец почти силой втирает в шею брата, игнорируя его попытки вырваться от обжигающих прикосновений пальцев в перчатках — «да, она жжётся, Гилберт, терпи» — с помощью локтя между лопаток, как опоры. Была бы рядом медсестра или медбрат и было бы легче, потому как хоть кто-нибудь удерживал голову незадачливого прусса на месте. Родериху на это не хватает рук, но ему хватает угрозы устроить Гилу самую быструю анестезию ударом кулака в висок. Не по-врачебному, зато действенно. Анестезия начинает действовать спустя ещё десять минут, когда Австрия заматывает чужую шею в несколько слоёв бинтов, давая достаточно пространства для её движения, но недостаточно, чтобы грязь и микробы проникли под повязку. Гилберта от анестезии вырубает окончательно и он просто расслабляется, судя по всему засыпая. Родериху же лучше. По крайней мере орать Гил не будет. По крайней мере не сейчас. Пока Австрия подготавливает инструменты в голову лезет всякая дурь. Во-первых, это мысли о том, как Пруссия получил все эти повреждения. Зная брата, он точно мог сказать, что его максимум — это синяки, полученные в драке, из которой он часто выходил победителем. Напали толпой? Повреждений было бы больше и были бы следы ударов в живот, которых Родерих не нашёл. Тогда что? Единственная подходящая мысль молнией ударяет по мозгу. Он слышал, как Гилберта отправили на отработку в концентрационный лагерь. А судя по повреждениям кишечника и следам на горле, то есть вероятность, что комендант пользовался тем, что Гил не мог так просто уйти, и... Дальше думать не хочется. Но Пруссия боролся. Правда, не получается сказать, что вышел победителем, если думать о рваных ранах на горле. Его попросту выкинули к тому, кто точно ничего не скажет. Отчасти они правы, Австрия не скажет. Он вылечит брата, а потом заставит сказать, кто виновник всего этого. Да, он не привык действовать грубой силой, но у него всегда есть концентрированный яд чёрной бузины, который не каждый переживёт. Тем более он знает нужные концентрации, чтобы убить без осечки и следов. — Scheiße, — тянет австриец, а затем обращает внимание на то, что Гила пробивает дрожь, из-за которой он пытается сжаться в клубок. Операция откладывается на неопредённый срок. Если у него судороги, то Родерих может сделать только хуже, а не вылечить его. Ладно, хорошо. Есть и другие травмы, которые ему бы следовало излечить. Синяки замазываются всё той же жгучей мазью, переломы фиксируются с помощью шины и репозиции, с контролем без рентгена. Аппарат всё ещё не привезли, хотя Австрия его требовал. Рука выглядит безжизненно, но из-за судорог становится понятно, что нервы не повреждены, а значит и хирургического вмешательства переломы не требуют. В одиночку вытаскивать кость было бы неприятно. Если раскрыть кожу и мышцы с помощью ранорасширителей с помощью двух рук он смог, то откачивать кровь и отводить нервы от кости вряд ли. И он точно бы где-то задел щипцами любой из опасных участков близ кости, и тогда бы последним его действием, которое могло бы помочь, была бы простая ампутация. Примитивный, но всё равно действенный вариант. Врачебный опыт помогает ему закончить все процедуры за час и десять минут, после чего убирает все пелёнки с постели, создавая идеальную чистоту кровати, без капли крови. К тому моменту Гилберт уже начинает медленно приходить в себя. Первым же, что он произносит, является просьба о стакане воды. В такой мелочи Родерих ему не отказывает. — Расскажешь? — Что именно? — хрипит Пруссия, протягивая уже пустой стакан левой рукой. — Кто это сделал, например? — Не важно, — отвечает Гил, и отворачивается лицом к стене, прекращая разговор. — Этот кто-то насиловал тебя? — продолжает почти-допрос Австрия. — У нас всё было по согласию. Если бы ещё он не душил меня в постели, то я бы выпросил ему повышение по службе. — Гил, ты ведь не врёшь мне? — Так себе, — очередной хрип и кашель. Да, Родерих видел смещение надгортанника, но сделать ничего не может на данный момент. Это нужно собрать несколько хирургов и дать ранам на горле хоть как-то зажить. За их кровотечением можно и не заметить фатальное повреждение сонной артерии. — Смысл тебе врать, если ты и так меня с головы до ног осмотрел? — Вот именно что осмотр и говорит мне о том, что ты делал. — Ох, какие ужасы — твой младший брат трахался будучи снизу и без презерватива. — Я бы устроил тебе нотации по поводу ЗППП, но ты и так знаешь всё. Осуждать тебя за ориентацию я тем более не буду. Но мне нужно знать, что с тобой происходило. Ты же можешь сделать это мирно, брат? — Ладно... Спрашивай. — Кто? — первым делом спрашивает Родерих. — Оберфюрер СС, Ганс Лориц, — Австрия слышал о таком. Комендант концентрационных лагерей Эстервеген, Дахау и Заксенхаузен. Коррупционер и, уже неофицально, тот ещё садист, придумавший в своих концлагерях страшные кары. — Он..? — Был моим руководителем на отработке. Следил, чтобы я не натворил дел, — Гилберт делает паузу, переводя дух. Говорить тяжело, будто с каждым словом в горло вместо воздуха вливают раскалённое железо. — Решил, что это можно использовать в своих корыстных целях. Могу отдать ему должное, трахался он неплохо для своего возраста. Я был единственным, кто пережил три его «сеанса» удушения. Обычно трупы убирали пленные. Ну, он хотя бы детей не насиловал, хоть где-то мозги у него на месте. — Значит... Вот оно как. — Ага, — соглашается Пруссия. — Он поймал меня на диверсии. Ну и... Решил, что, пока я такой злой, секс получится лучше. А чтоб не дёргался затянул строгий ошейник. Я говорил, что он его мне нацепил, чтобы я не дёргался особо в сексе? В итоге... Ну, ты видел, что в итоге. Я чуть не умер. А он, похоже, решил меня убить. Идиот. — То есть, он тебя..? — Фу, блядь, нет. Я ему челюсть выбил и по яицам пнул, какой секс? Какое изнасилование? Это была скорее драка. Я проебался, но я старался. Родериха это немногим радует. Всё же, Гилберт это Гилберт, несмотря на любые ситуации. И как же хорошо, что он смог сопротивляться. Пусть Австрия внешне и сохраняет вид вечно собранного аристократа, но в нём тоже иногда просыпается гнев и чудовище, которое обещало матери защищать младшего брата. Только мама уж точно не рассчитывала на то, что её любимого сына может хоть кто-то обидеть в сексуальном плане. Родерих не рассчитывал на такое тоже. — У меня пиздец? — интересуется Пруссия, переворачиваясь на спину. Только сейчас Австрия замечает огромные синяки у него под глазами. — Жить будешь. — Жить или существовать? — А это уже от тебя зависит. Я постараюсь сделать всё в лучшем виде, чтобы следов не осталось, но ты ведь знаешь, что гарантии я не могу дать из-за клятвы Гиппократа. — Да-да, никаких лженадежд. Я помню. Принесёшь ещё воды? Пожалуйста? — Конечно. Подожди пару минут. — Ага. Родерих покидает комнату, оставляя брата одного. Тот прикрывает глаза, игнорируя боль на нескольких глубоких вдохах. Кулаки сжимаются против воли. Он сказал правду. Почти всю. Сейчас его волнует не это, а те данные, которые он получил, будучи в кабинете Лорица. Данные, о которых знали только в СС. Данные о... О том, как Людвига все эти годы травили какой-то смесью наркотиков, из-за которой он стал... таким. Чудовищем. Монстром, который собственного брата назвал предателем просто из-за наличия у того человечности. Это объясняло всё и немного больше. Тот кровожадный взгляд, те пытки, которые Людвиг — не-Людвиг — использовал, чтобы узнавать нужные ему вещи, ту ненависть к русскому народу и людям в целом. Это... Гилберт не знает, как это назвать. В картину будто добавили финальный пазл, который позволил взглянуть на происходящее целиком. Картина вышла неприятной и болезненной. Гил облажался. В который раз. Теперь же... Ну, для него уж точно проблемы только начались. Война подходит к кровавому и неизбежному концу, а после войны будут огромные кучи проблем, которые Гилберт попытается решить, одновременно с этим пытаясь помочь себе, друзьям и Людвигу. Нормальные люди такого точно не выдержат, но Пруссия и не человек, так что у него должно всё получится. — Я принёс тебе воды и перекусить, — Гил вздрагивает из-за чужого голоса, после чего долго шипит, случайно дёрнув головой. Больно. Но терпимо. — Не дёргайся. Ты знаешь, как плохо будет второй раз накладывать швы. Тебе ещё лечить перелом запястья. — А, так вот чего оно болело всё то время. Родерих лишь закатывает глаза, не находя ничего весёлого в весёлом голове младшего брата. Шутки шутками, а дело серьёзное. — Пролечим твои судороги, а потом прооперируем. Заодно приведём в порядок надгортанник. Тебе ведь больно говорить, я знаю. По крайней мере дискомфортно. — Да-да, лечи как хочешь, я в этом ничего не понимаю. Мой максимум — это пластырь приклеить на царапину. Царапин, я надеюсь, нет? — Есть парочка. Но я их уже обработал. — Чёрт, — вот это вызывает лёгкую улыбку на губах австрийца. Обычные бытовые мелочи звучат намного лучше, чем обсуждение ужасов человеческой сути. — В следующий раз оставь. Хочу хоть немного приобщиться к делу твоего отца-идиота. — Как пожелаешь, Гил. Теперь пей воду, ешь пюре и спи. Сон тебе будет полезен. — Ага, спасибо за заботу. Но я лучше сменю порядок, сначала выпью воду, а потом отосплюсь. Ты не представляешь, какое удовольствие приносит сон без побудок. — Поверь, представляю. Гилберт на это только фыркает, смещаясь на постели, чтобы и его брат поместился. — Если хочешь валяться, то валяйся. А я спать. — Ты же—, — напоминает Родерих о воде, но его игнорируют. — Спать. Австрия решает его не беспокоить. Тем более сон полезет, в нём организм восстанавливается быстрее, а Гилберту сейчас это необходимо. Очень необходимо. — Разбуди меня ночью, хорошо? — Я разбужу, — обещает Родерих, накрывая Пруссию висящим на спинке постели одеялом. Гил на это только ухмыляется и беззвучно благодарит, накрываясь тканью с головой. Тепло и приятно. Вполне неплохо для него, Страны, который не спал в безопасности несколько недель. Австриец тихо отходит от кровати и выключает свет, оставляя дверь приоткрытой на всякий случай. Он и в детстве, когда Гил был маленьким, так делал, потому что брату иногда снились кошмары и он боялся темноты, а так он знал, что его услышат и придут на помощь в любой беде. Даже сейчас. Они ведь семья. Несмотря ни на что. Даже несмотря на то, что из заносчивого и идеалистичного ребёнка, Гилберт превратился в такого странного и двойственного человека. Это не так уж и плохо, на самом деле. В его голове всё ещё стоят детские законы о том, что обижать можно только плохих людей и только в том случае, если никак иначе они не понимают. Немного по-детски, зато вполне логично. Даже для такого... пацифиста, как Родерих. Правда, его пацифизм медленно угасает из-за того, что ему рассказал брат. Что ж... Для врача будет не так уж и сложно добиться осмотра этого Лорица, а на осмотре можно будет сделать незаметный укол. Или же можно... Да. Написать одно небольшое письмо Брагинскому Ивану Николаевичу. Он решит эту проблему намного жёстче, чем привык Австрия, но всё же. Это он спросит у Гилберта, когда тот достаточно восстановится, чтобы ходить не наталкиваясь на мебель и углы из-за слабости. Как решит он, так Родерих и поступит. Как хороший старший брат. А пока что он будет ждать. И закажет некоторые книги, которые так любит Гил.