Чёрная уба в белых снегах

      Сошла последняя золотая листва с пышных крон, ложась под оголёнными тонкими ветвями медленно гниющим и преющим ковром, смешиваясь с коричневатыми мягкими хвоинками. Истлели последние травы, пали мягкими коврами наземь снежные вихри. Лучи солнца к концу дня, завершающего ноябрь, исчезли вместе с закатом, окрашивающим небо в розоватые оттенки, что после кромешной темноты обернулось прохладной голубизной первого зимнего месяца. Наступило одно из самых тяжёлых, но до безумия красивых времён года – чарующая своей поистине хладной красотой морозная зима, леденящая в заповедных далях и кожу и душу. Оная по праву давала окружающей природе отдохнуть от буйства красок, творившегося с момента первых ручьёв из талой воды и заканчивающегося первым пушистым снежком, припорошившим жухлые травинки и листики. Белилами сезона были раскрашены горы и опушки леса заповедника. По окраинам дороги, уходящей вглубь территории, склонились тонкие, как прутья, стволы оголённых безлистных берёз. У нерезких обрывов и склонов, отделённых лентой невысокого дорожного ограждения, виднелись верхушки растущих ниже елей, напоминающих те самые конусовидные ёлочки с детских рисунков, на чьих ветвях возлежали ватные облачка. Не успевший промёрзнуть дорожный гравий был укрыт снегом, словно гладким пуховым одеялом, искрящимся на рассвете так сильно, словно обладающим опалесценцией, оттого границы дороги прослеживались нечётко. Однако глубокая колея от бороздящей сияющую гладь техники проходила ровно по тем же местам, где летом был виден накатанный след небольших колёс УАЗа. Снег слегка таял только на пике дня при ярких лучах солнца, от которых он своей белизной и сиянием слепил глаза. Лёд на реках обрамлял берега, соединяясь в некоторых местах, и покрывая речное полотно полностью. В частых прогалинах виднелись потоки кристально чистой, ледяной воды. На протяжении уже нескольких месяцев в спячке находятся серый сурок, азиатский бурундук и хозяин тайги – бурый медведь. Популяции лосей и сибирских косуль завершили миграцию восточнее, в Горный Алтай. Маралы в небольшом количестве остались на зимовках у бассейнов рек, а основная часть также совершила переход, зимуя по ту сторону республиканской границы. К кануну Нового года лес выглядел краше центральной площади города, однако будучи куда более чистым и тихим. Новогоднюю ночь Юнги и Чимин провели в квартирке старшего, расположенной ближе к окраине города. Однако это не помешало им насладиться зрелищем взрывающихся под небесным сводом разноцветных фейерверков, взлетающих ввысь тут и там вокруг спального района. Волшебство того момента осталось укрыто темнотой спальни, нарушающейся только сиянием пары гирлянд. В аромате мандаринов и хвои живой ели, стоящей в углу, охмелевшие от шампанского, они улеглись на поскрипывающей кровати, и забылись в тесных объятиях и неспешных поцелуях со вкусом казахстанского шоколада. Секса не было, тяжесть в желудке от плотного позднего ужина с салатами, щедро сдобренными жирным майонезом, ощущалась продолжительное время. Спустя несколько дней поедания конфет, смахивания со лба падающего блестящего дождика и ошмётков мишуры, лежащих на полу, оба мужчины вернулись на кордон. Сменил Юнги на кордоне настенный календарь, и наступил второй месяц зимы. Однако, заповедный лес не изменился, продолжая безмолвно стоять под снежным и ледяным покровами. Накалившийся воздух заставлял всё вокруг становиться хрупким, и по деревьям там и тут растянулись морозобоины. На хребтах гладкость рыхлого снега на склоне была пересечена тропами кабанов и множеством следов волков и лис. Через несколько дней морозы сдали, уступая место беспощадным вихрям, окутывающим всё вокруг, словно белым дымом. В один из морозных дней, когда, наконец, утихла лихая метель, позволившая зиме сунуть свой нос буквально всюду и задуть пронизывающим ветром снег в каждую щель и яму, старший инспектор вышел на обход территории, проваливаясь массивными подошвами сапог в пушистые глубокие сугробы. Недалеко от территории кордона виднелись следы какого-то зверя, неопределимые даже умелым взглядом Юнги из-за пушистого снежного слоя, лёгшего поверх троп. Холодный воздух морозил кожу сквозь ткань утеплённой одежды и пробирался даже в самые микроскопические щели, цапая когтистыми лапами каждый слегка открывшийся участок кожи, который в миг покрывался бугорками мурашек. За теплые форменные штаны неумолимо цеплялись тонкие ветвистые кустарники, верхушками торчащие из-под толстого снежного слоя. У кордонов Чимин уже расчистил дорожки, и теперь толстые снежные шапки покрывали только крыши построек и ветви окружающих их деревьев. Впрочем, пейзаж около домика всё же оставался впечатляющим. Выше в горы громоздился мохнатыми, согнутыми под тяжестью снега лапищами кедр, соседствующий с сибирской пихтой, красующейся стоящими, как свечи, стержнями рассыпавшихся шишек. Тёмными пятнами с ветками, припорошенными лишь сверху мягкими снежными хлопьями, выделялись сибирские ели, ютившиеся у стволов раскидистых склонившихся берёз. Мелкие шишки одиноко стоящих лиственниц свисали вниз с голых ветвей, оттого дерево походило сейчас, как и все лиственничные, на живой обледеневший скелет. Над озером в сапфирово-синем небе пролетел беркут и пронзил криком воздух, бросая тень с распластанными крыльями сначала на искрящиеся переливами сугробы, затем на гладь застывшей воды. Сквозь лёд в местах его истончения, куда вальсом не опустились ледяные звёздочки-снежинки, проглядывались валуны на мелком от близости берега дне. Солнце укатилось по небосводу в юго-западном направлении, приближая кораллово-розовый закат, приносящий за собой ещё больший холод. На снежные покровы, лежавшие у побережья и сглаженные ветровыми потоками, не ступала нога человека, оттого плавность сияющей белёсой пелены едва ли не напоминала поверхность чистого листа, если бы не мягкие перекаты сугробов. Прежде чем вечерние сумерки набросили на верхушки хребтов покрывало мрака, инспектор вернулся обратно. Крыльцо небольшого домика покрылось плотным слоем притоптанного снега, а стены и вовсе были залеплены им, едва позволяя солнечному свету проникнуть внутрь. Стеклянные оконца бледнели искусным ледяным узором, напоминающим природный полупрозрачный тюль, сквозь который, казалось, внутрь тихонько прошмыгивал холод. Юнги вошёл в избушку и заметил переодевающегося в углу своей комнатки юношу. Его одежда вымокла насквозь от взмахов тяжёлой лопатой. Снег хоть и был достаточно свеж и лёгок, однако, его было чрезвычайно много для неугомонного Чимина, который обычно вычищал все дорожки и тропы до идеального состояния. Блеснув ровной спиной, покрытой испариной, Пак обернулся на звук хлопнувшей двери и застал заглядывающего в дверной проём инспектора, растянувшего лицо с румяными щеками в полуулыбке. Чимин отбросил в сторону влажное полотенце и подошёл к мужчине, ткнув его в рдеющий холодный нос пальцем. К его ногам ластился, мурлыча, чёрный кот. Юнги состроил рожицу, снял с головы ушанку и размотал покрытый стремительно таящей изморозью шарф. В мгновение ока шинель и ватные штаны инспектор развесил над давно прогоревшейся печью и, разворошив влажными ладонями отросшие волосы, вдавил стоящего рядом юношу в стену, облицованную дешёвой вагонкой. Чимин с писком огласил протест, отодвигая ледяные руки инспектора от своей обнажённой разгорячённой кожи мягких боков. Юнги собрал ладони в пригоршню и выдохнул на красные пальцы, глядя в глаза притихшему помощнику, чьи щёки всё ещё мягко выпирали, а уголки губ смотрели вверх, выдавая плохо скрываемую улыбку. Присев на край чиминовой кровати, Мин стянул отсыревшие в тепле подштанники, являя взору острые светлые коленки. Чимин, так и не надел футболку, потому что продолжал стоять у стены, скрестив руки и сверля взглядом напарника. Юнги легонько шлёпнул по своим холодным розовеющим бёдрам. — Теплее надо в такой дубак одеваться, я себе походу ляжки отморозил, — протяжно шмыгнув носом, недовольно проскрипел Мин. — Вот ты вроде замёрз, а я горячее этого видел только один момент, — Чимин усмехнулся, уперев руки в бока. — Когда ты куришь за рулём больших машин. — То есть, когда я курю после секса – это так, «чуть тёпленько»? — инспектор шутливо возмутился, игнорируя херовый подкат. — Нет, не «чуть тёпленько», — Пак наигранно закатил глаза, преодолевая расстояние до сидящего мужчины и усаживаясь на его колени. — Я просто констатировал факт, что самая горячая на свете вещь – это ты за рулём. А, да, и Вонхо из Монсты. — Как твои полюса могли сойтись на мне, если в твоём вкусе айдол с объёмным во всех смыслах обаянием? — Юнги, не церемонясь, перехватил всё ещё холодными ладонями Чимина за поясницу, на что тот зашипел. — Твои руки просто чертовски ледяные! — Согреешь меня? — Юнги склонил голову и пару раз похлопал влажными ресницами. — Чаем? — Чимин сощурился в ответ на начало игры. — Не катит, потому что воду ты ещё не вскипятил, однако от чайных пакетиков* я бы не отказался, — Мин выдавил похабный смешок. — Ужасно! — младший инспектор вскочил с колен и пошлепал в сторону кухни, схватив с изголовья кровати худи и жилетку. — Ты неисправим. Гремя чайником об чугунные круги остывшей печи, Пак оставил Юнги предаваться воспоминаниям, как в минувшее утро он проснулся как обычно значительно раньше юноши и отправился чистить золу, однако спокойно растопить печь ему так и не удалось. За обледенелым матовым оконцем занималась заря, и лес едва пробудился от очередной морозной ночи. Перепачкав запястья сажей, Юнги зажёг бумагу, торчащую в горке сухих поленцев, и услышал сонный зов своего имени. Наспех сполоснув руки в пластиковом рукомойнике, он сунулся в спальню Чимина. Из-под толстого одеяла торчала лишь копна волос, раскинутая по наволочке с принтом розовых лилий. — Ты звал меня, чего прячешься? — прозвучало в тишине, нарушаемой легким сопением и треском дров на кухне. — Я смущён, растерян и жду твоей помощи, — Чимин выглянул лишь одним глазом из-под слоя своей пуховой защиты. — С этим, я так понимаю? — инспектор откинул одеяло в районе бедёр пробудившегося помощника. — Ну, мне же холодно! — Пак вцепился в край отобранной ткани, съеживаясь от потока прохладного воздуха, который коснулся обнажённой кожи и прошёлся по полувозбуждённому члену, прикрытому узкими хлопковыми шортами. — Контраст температур отлично бодрит, тем более тебе давно пора вставать, — Юнги так и не отдал одеяло, продолжая крепко сжимать его край. — Тебе повезло, что я связался с «Белым» сам. — Ну Юнги-и, — Чимин состроил страдальческую мину, однако сия в миг сменилась широко распахнутыми глазами, когда инспектор откинул одеяло на голову напарника и вцепился в чиминовы тёплые бока, наваливаясь сверху и целуя напрягшийся живот. Чимин громко вдохнул и скомкал одеяло, отметая его в бок. Юнги взглянул на него исподлобья, хищно облизнулся и, сдерживая смех, вгрызся в мягкое бедро. Под невнятные звуки Чимина и попытки лягнуться, он придавил помощника к матрасу и сжал его цепкие ладошки одной рукой. — Тебе стоит перестать брыкаться, я собираюсь тебе помочь, — железным аргументом Юнги заставил Пака утихнуть. — Ты сам попросил. — Я, если что, после бани, эм, не ходил, — Чимин смущённо стиснул губы в тонкую полоску. — Вообще. Юнги отвел взгляд, дабы не смущать юношу ещё больше и разжал ладонь, после оттягивая большим пальцем с множеством заусенец пояс шорт вниз. Чимин спал этой ночью без нижнего белья. Слегка смугловатая кожа была гладкой и пахла мылом и сухим берёзовым веником, которым Юнги вчера отхлестал Пака от души. Дыхание Чимина было ровным, но стук сердца усилился с ощущением легких прикосновений губ в районе давно не бритого паха, щедро покрытого колючими тёмными волосками, которые едва начинали завиваться. Когда Юнги обхватил широкой мозолистой ладонью его член, помощник инспектора сжал между пальцев синтетику пододеяльника. Мужчина поцеловал каждый сантиметр твёрдеющей плоти, пока Чимин не выгнулся в пояснице и приподнял таз ещё ближе к сухим тёплым губам. Мин облизнул их, увлажняя побаливающие трещины обветренных уст. Накрыв ртом полностью вставший член, Юнги почувствовал робкие прикосновения пальцев к своим жёстким волосам. Втянув щёки, инспектор начал двигать головой, склоняя шею и прогибаясь в лопатках, торчащих под тканью мягкого свитера. Чимин зажмурил глаза и тяжело выдохнул, извлекая из горла стон. Спустя время на ветвь повислой берёзы, ажурной кроной с ледяными наростами на ветвях вместо листьев обнявшей один бок покатой крыши и заглядывающей обмёрзшими прутьями в окно спальни, уселась желтобрюхая самка щура. В том оконце под берёзой, обрамлённом искусными морозными росписями, пошевелился силуэт, едва видимый сквозь узорчатую прослойку наледи. Он принадлежал Чимину, надломлено простонавшему и содрогнувшемуся в завершении удовольствия, доставляемого умелым языком Юнги. — С днём утреннего белка, — Пак виновато улыбнулся, втягивая голову в плечи и не прекращая восстанавливать сбитое дыхание. — Не порти мне настрой и подай презерватив, — Юнги сглотнул, потёр тыльной стороной ладони под носом, вокруг рта и стянул с себя свитер. — Я вообще-то не закончил. Чимин с места потянулся вверх к коробке на тумбочке, заставляя снимающего штаны инспектора усмехнуться. Вид раскрасневшегося юноши со спущенными до щиколоток шортами, гнездом на голове, темнеющими пушистыми волосами в районе подмышек и натянутыми мышцами напрягшегося тела пробудил Юнги на ускорение снятия лишней материи с обоих тел. В минуты дарования ласк щекам, шеи и груди Чимина мужчина напротив замедлился. Нависая над расталкивающим коленями постельное бельё Паком, победно сжимающим в пальцах коробку контрацептивов и усердно ковыряющим облепивший её гладкий целлофан длинным ногтём, он слегка толкнулся в его бедро. — Надень сам, я люблю на это смотреть, — Чимин расправился с картонной упаковкой и протянул мужчине блестящий прямоугольник с защитным латексом внутри. Не отрывая взгляд от уперевшегося в матрац коленями Юнги, который водил сжатой ладонью по тёмной коже своего члена, увитого дорожками синеватых сосудов, по которым усиленно циркулировала кровь, и зубами вскрывающего уголок обёртки из алюминиевой фольги, Чимин протянул руку к косметичке, стоящей на промёрзшем подоконнике и завёрнутой в шерстяной шарф. Нашарив рукой длинный бутылёк, он обхватил пластиковую тару обеими ладонями и обдал её горячим дыханием, дабы немного разогреть содержимое, пока Мин надевал презерватив, делая короткие шумные вдохи. Приняв в свои руки смазку, Юнги уложил бёдра Чимина на свои, заставляя его коснуться влажным мягким членом своего плоского живота с тёмной дорожкой вьющихся волос, ведущих к округлой полоске прозрачной гладкой резинки. Растирая прохладную скользкую жидкость между пальцами, он склонился к вздымающейся в предвкушении грядущего груди и поцеловал чётко очерченные мышцы с небольшим количеством светлых коротких волосков, щекочущих нос. Когда Юнги осторожно и медленно ввёл один единственный указательный палец, напрягшийся всем телом Чимин походил на тетиву лука, которым небезызвестный Ли Минхо на соревнованиях сломал камеру, попав не просто в цель, а в самую её середину. После долгих минут в томительной тишине введение второго пальца поразило Пака, как та самая стрела. Юноша дёрнулся, прикрывая глаза, и крепко закусил губу, хмуря брови. Юнги подался вперед, целуя подставленную открытую шею, и возобновил лёгкое и тихое скольжение пальцев глубже. Чимин тем временем от боли зажмурил глаза, беспрестанно предаваясь попыткам расслабиться. Тихий невнятный звук из сжатых в полоску губ юноши с глубоким вдохом вылился в короткий стон. Юнги, поняв правильность действий и уяснив верное направление, продолжил осторожные движения, вводя оба пальца значительно дальше середины. — Блять, да, — хватаясь за одеяло более жёсткой хваткой, Пак глухо ткнулся локтём в стену и широко раскрыл глаза. — Осторожнее, любовь моя, — инспектор склонился ниже, дабы поцеловать в плечо ушибленной руки. — Я в порядке, — Пак скользнул головой в бок по наволочке, дабы дать Юнги возможность упереться в подушку близ его шеи рукой. — Давай потихоньку ещё. — Ты уверен? — Мин легонько согнул пальцы, чувствуя их подушечками сильную влажность, тепло и мягкость. — Обязательно говори, если больно, иначе я всё прекращу. — Я просил помочь мне с утренним стояком, а не гиперопеку, ворчунишка, — Чимин улыбнулся, чуть обнажая зубы. — Ты ушибся, плюс я не хочу, чтобы тебе было некомфортно, — инспектор чрезмерно быстро вынул пальцы, заставляя помощника закусить губу и дёрнуться. — Чёрт, прости, вот видишь. — Мне комфортно, когда ты молча втрахиваешь меня в эту грёбаную узкую кровать и хрипишь мне в ухо, а моя шея цветёт фиолетовым и воняет твоими дешёвыми сигаретами и потом с примесью того парфюма с бергамотом и геранью, — юноша смахнул со лба щекочащие его пушистые пряди волос и потёр переносицу, чувствуя, как начинают уставать ноги от однообразного положения. — Что ж, хорошо, — Юнги опасно сузил глаза и погладил влажными пальцами ровную полосочку промежности Пака. — Ты… — Да, я думаю, что практически нормально растянут, — он слегка поёрзал и уложил ногу удобнее. — А я так не думаю, — Мин огладил все привлекающие его складочки, капнул немного согревшейся об его ногу смазки, растёр между пальцев и аккуратно ввёл их вновь, целуя чужую ключицу. — Ты ужасно заботливый, — Пак приложил ладошку ко рту, водя пальцами по своей припухшей и пульсирующей от недавнего сжимания зубами губе. — Давай, пока у тебя не упал. — Я ужасный, — Юнги улыбнулся одним лишь уголком рта и потянулся к пальцам Чимина, целуя их, а следом и открывшиеся губы, потому что юноша уже убрал руку и сжимал сейчас ею любимое плечо. Вскоре щур взлетел с берёзовой ветви, а неподалёку раздался грохот упавшего сухостоя, сломленного тяжестью снега. Кот, лежащий на стуле с мягкой меховой подстилкой возле печи сквозь дрёму дёрнул ухом и продолжил спать, не раскрывая лишний раз глаза. Чимин вцепился в подушку, утыкаясь в неё носом и оставляя влажные следы от слюны на синтетике, потому что Юнги уже не спеша перевернул его на живот, проходясь сухими губами по пояснице. — Расслабь колени, Чимин, — Мин, любуясь зрелищем раскрытого и такого уязвимого перед ним юноши, огладил внутреннюю сторону бёдер оного, переходя ласками к его всё ещё мягкому члену. Колени Пака чуть сильнее разъехались в стороны, пока инспектор выдавил смазку себе на мозолистую широкую ладонь, и прошёлся ею по своему члену, щедро увлажняя тонкий материал презерватива. Глаза Чимина сами собой зажмурились, чувствуя соприкосновение мягкой, слегка натёртой кожи с льющейся из бутылька жижей. От предвкушения близящихся ощущений и от небольшого страха боли, который присутствовал всякий раз, когда они с Юнги занимались сексом, младшему поясницу пронзило невнятное чувство. К слову, инспектор был крайне осторожен всегда, даже когда они в летний сезон вдвоём выезжали прямо на территорию заповедных альпийских лугов, недалеко от скалистых гранитных останцев на квадроцикле с барахлящим двигателем, и Юнги брал Чимина у подножия величественных хребтов, растянувшихся вдаль на сотни километров. Когда Мин стискивал руку прямо на тонкой шее возлюбленного, вжимая его бёдрами в мягкий плед, лежащий на твёрдой, прогретой солнцем земле, которую слой примятой травы нисколько не смягчал. Вот и сейчас, он вошёл мучительно медленно, бережно поддерживая торс Чимина навесу одной рукой, а второй упираясь в жуть как мешающее скомканное одеяло. Когда Юнги, наконец, вплотную сомкнул бедра с мягкой кожей ягодиц Пака, тот отозвался мягким всхлипом, приглушённым рукой в сгибе локтя. Заставляя Чимина лечь на простыни всем телом, мужчина навалился сзади, хватая ладонь оного, что сжимала в крепкой хватке ткань, и удерживая своими длинными пальцами, не до конца очищенными от смазки уголком пододеяльника. В считанные минуты с момента, как Юнги вошёл, помощник инспектора захлебнулся в стоне от первого несильного толчка. Мин удостоверился, что Пак привык к распирающему до боли чувству и достаточно расслабил мышцы, чтобы можно было начать понемногу двигаться. Чувствуя напряжённой спиной прикосновения крепких мышц груди инспектора и тепло от его тела, что с силой прижималось к нему в области бедёр и ягодиц, Чимин почувствовал себя словно охваченным пламенем печи. Жар лишь усилился, когда Юнги стал двигаться взад-вперёд значительно быстрее и резче, неистово хрипя в область влажной шеи своего помощника. — Поцелуй меня, — Чимин едва мог говорить, перемежая гласные буквы с резкими выдохами и стонами, но самовольно прогнул спину и вывернул шею, глядя боковым зрением на пыхтящего от усердия мужчину сзади. — Пожалуйста. Мин на мгновение замедлился и переместился с шеи Пака на его щёку, а затем на искусанные красные губы, ощущая дрожь юноши под собой. Нарушая тихие, чуть слышные постанывания, Юнги вобрал нижнюю губу Чимина и, оттягивая вниз, прикусил. — Вот так? — инспектор вопрошающе прошелестел низко и хрипло, прежде разорвав с громким звуком поцелуй и возвращаясь к напряжённой шее. — М-м-м, да, — Чимин уткнулся лбом во влажную подушку, сжимая пальцами её прошитый уголок. — Быстрее, прошу. Юнги вновь приподнял юношу немного вверх крепкой хваткой поперёк живота, заставляя его упереть колени в кровать и выгнуть спину, становясь практически в коленно-локтевую позу. Толчки стали намного увереннее, резче и быстрее. Он крепко впился в бёдра Чимина обеими руками, вбиваясь со звонкими шлепками и вторящими им всхлипами оного. — О господи, — Пак упёрся локтями в подушку, приподнимаясь, дабы просунуть руку между собой и поверхностью кровати, кончиками пальцев пытаясь прикоснуться к своему значительно более твёрдому, чем прежде, члену. — Не трожь. Чимин протестующе дёрнулся вперед, скуля и сжимая ткань с узором лилий в руках в разы сильнее. Инспектор, ухмыльнувшись и сместив одну руку с бедра на кровать, сам сжал ладонью покрасневшую плоть с влажной головкой. Огладив пальцами гладкую кожу с небольшим количеством колючих волосков, он начал двигать рукой, совершая едва ли не круговые движения в такт частым толчкам. Тело Чимина вытянулось в струну, дрожа от невероятных ощущений, приносимых толстым членом и крепкой рукой Юнги. Пик его удовольствия близился, как лавинный сход снега ближе к весне из-за предстоящих февральских снегопадов. Прежде, чем звонко вскрикнуть надломленным голосом, Пак содрогнулся всем телом, сжимая пальчики и без того напряжённых и вытянутых в носочках ног, и прикрыл глаза со слипшимися от солёной влаги ресницами. Позволяя Чимину испачкать одну из немногих простыней, которую потом придётся застирывать вручную, Юнги сжал кулак в разы сильнее, грубо насаживая его на дёрнувшийся член, из которого плавно вытекала полупрозрачная сперма, тёплыми потоками скользя по тыльной стороне мозолистой ладони. Когда Пак обмяк в руках инспектора, едва способный удерживать колени не разъехавшимися, Юнги оставалось совсем немного. Осторожно выйдя из мелко дрожащего тела, он уложил помощника на кровать, оставаясь позади блаженно расслабленных и всё ещё разведённых в стороны ног. Слегка заваливаясь на поясницу переводящего дыхание Чимина, Мин небрежно сдёрнул презерватив, отбросил его в сторону и провёл крепко сжатой рукой, запачканной чужой спермой, по оголённому влажному члену. Наслаждаясь видом расцветающих на спине и шее Пака засосов и мелких укусов, он остервенело надрачивал себе, сдавленно шипя с каждым глубоким вдохом. Много времени ему не потребовалось, и спустя несколько мгновений он окропил спину и мягкие, красные от трения ягодицы Чимина, который, ощутив тёплые брызги на нежной коже, застонал и слабо усмехнулся. — Ты не запачкал мои шорты? — Чимин лениво перевернулся на бок, стараясь не лечь на влажные пятна. — Блять, потекло, неси полотенце. Юнги беззлобно закатил глаза и нехотя поднялся с кровати, ощущая невероятную тяжесть в ногах. Принеся смоченное тёплой водой полотенце, он молча осторожно обтёр Чимину поясницу и бёдра. — Как полотенчико осибори*, только после завтрака и не для лица, — Чимин заулыбался, глядя в глаза вытиравшему его живот от спермы Юнги, и как бы намекая на минувший ранее минет. Глядя на округлившиеся в улыбке щёки любимого лица, инспектор ощутил невероятное тепло внутри, и ему не оставалось ничего больше, как сладко поцеловать своё сокровище, а затем бросить в него ком чистых тёплых вещей. Самостоятельно прибрав постель и заменив белье, Мин покидал нуждающиеся в стирке спальные принадлежности в деревянный таз и вручил его уже одетому Чимину, наказывая постирать всё дочиста и начать чистить снег у крыльца и построек, покуда сам он не вернётся с дневного обхода территории. Выплывая из воспоминаний из-за недовольного голоса любимого из соседней комнаты, который сердито ворча, уже вовсю складывал в печь поленца, что никак не хотели умещаться в небольшую топку, Юнги поднялся со скрипящей кровати, помнящей, как и тот желтобокий щур, утренние стоны и одно на двоих тяжёлое дыхание. Записав необходимую информацию в дневник, Юнги затопил печь, связался с радистом и закурил. Последние отблески снежных искр в его глазах обратились отражением всполохов огня. Засвистел вскипевший чайник, и потягивающийся в старом, обшарпанном кресле Чимин напомнил, что близится февраль, бушующий ветрами, и вскоре заповедник пройдёт по краю холодной зимы, позволив наступить рассвету вновь, осветив охраняемые леса и ворчливого инспектора долгожданным весенним солнцем. В сей же час, горячий и светлый, с множеством травинок, кружащих по чашке, отвар из целебных трав и мягкие объятия принесут ему покой и тепло, вместо весенней капели, пока горсти снежинок, скопившиеся на толстом воротнике шинели, растают от жара горячей печи, а потрескивающие в огне дрова, напоминающие мелодию песни об уюте, согреют не только всё помещение, но и сердце хранителя заповедного леса.