More Than Words

От автора, которой вечно не хватает знаков в нужных полях: ВСЕМ ПРИВЕТ И С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ГАРРИ! Я вернулась! Х) В этот раз я вернулась с фанфиком, который не похож на те, что я публиковала до этого. И поэтому я безумно боюсь, что вам не понравится. Или что я слишком намудрила, и никто не поймет. Или что просто никто читать не будет. Дело в том, что с самого начала своей фикрайтерской карьеры (когда мне было еще лет 12 и писала я исключительно для своих подруг) я обожала подставлять своих персонажей в другие истории и представлять, как бы они повели себя, если бы я дала им ту же точку старта. «Моими персонажами» всегда были Гарри Стайлс и какой-нибудь женский персонаж. Эта парочка побывала и в «Голодных играх», и в «Дивергенте», и в «Докторе Кто», и еще много где. Эти работы я, конечно же, нигде не публиковала, но они мне всегда очень нравились. Так вот, года два или три назад моя подруга прислала мне фанфик, который назывался The Never-Ending Road (на Фикбуке есть его перевод, кажется, он называется «Бесконечная дорога»). Суть была в том, что это АУ по «Гарри Поттеру», в котором Гарри — девочка, и в котором у нее предполагаются романтические отношения с Северусом Снейпом. Автор подошла к задумке очень серьезно: фанфик должен был покрывать период со 2 по 7 курсы, и все эти части фанфика были написаны очень подробно. Когда я читала его, мне казалось, что я читаю настоящего «Гарри Поттера». Просто теперь он девочка. К сожалению, у автора не вышло довести фанфик до конца. Может, когда-нибудь она закончит, но пока что главы выходят где-то раз в полгода. Или в год. Как вы можете понять, моих нервов на ожидание не хватило. Я так сильно влюбилась в эту историю, что подумала: а как бы в этой вселенной повел себя Гарри Стайлс, о котором я привыкла писать? Мне хотелось написать историю о том, что могут с человеком сделать действия и слова других. И о том, на что способны любящие отношения. Так этот фанфик и родился. Я слишком в него влюбилась, чтобы он просто пылился у меня на компьютере. В целом, у этой истории та же отправная и конечная точка, что у «Гарри Поттера», просто здесь есть как персонажи из канона, так и мои. Многое я переделала, чтобы вышло так, как я это вижу и чувствую (например, то, что Гарри здесь где-то 33, а еще влюблен он был все-таки в сестру главной героини), а многое оставила (Дурслей, например). Я совершенно точно не смогу написать все семь лет, так что я решила фокусироваться только на шестом и седьмом курсах. Мне кажется, что эта история станет интересным (и очень длинным) путешествием, и я очень надеюсь, что вы отправитесь в него со мной с: Спасибо! P.S.: Если кто-то и заметил, то я поменяла название у фанфика, потому что вдруг вспомнила, как же я хотела его назвать его на самом деле. Ну, а Stay Frosty Royal Milk Tea — все равно замечательная песня. Послушайте обязательно! P.P.S.: если вам вдруг будет что-то непонятно в сюжете (или, может, я ошиблась в чем-то), напишите мне, чтобы я могла поправить текст. Я хочу, чтобы вы полюбили эту историю так же сильно, как я С:

Taylor Swift — …Ready For It?

Летние каникулы — худшее изобретение человечества. Во всяком случае, для меня. Обычные каникулы никогда не были проблемой, потому что я всегда могла остаться в Хогвартсе. Хогвартс — мой дом. Летние же каникулы значили, что меня снова ссылают к моим родственникам, Дурслям, которые ненавидят волшебников в целом и меня в частности и считают своим долгом напоминать мне об этом каждые пару минут. И как бы между прочим намекать, что я виновата во всех их проблемах. Этим летом они придумали новый вид издевательства — посадили Дадли на чертову диету, а когда заметили, что я ее не придерживаюсь, сослали меня в мою комнату и заявили, что я наказана. Логику в их действиях я перестала искать уже давно. Еще до того, как узнала, что умею колдовать. Таким образом, если в начале июля я могла ходить по улицам и говорить, что меня достал магловский мир, то теперь я могла только валяться на своей кровати и размышлять на эту тему. Книжки у меня закончились, так что читать мне было нечего. Я отправила моего кота, Патрика, за новыми несколько недель назад, но он еще не вернулся. Неудивительно, ведь дистанция от дома Дурслей до ближайшего книжного, где коту продадут книги, была достаточно большая. Телевизор был только на первом этаже, гаджетов меня лишили, так что я не могла даже сериалы посмотреть. Я ненавидела летние каникулы. Мы периодически переписывались с Найлом, моим лучшим другом, при помощи его совы, но он уехал с семьей отдыхать, и ему было явно не до меня, как бы он ни старался доказать мне обратное. Отвратительные каникулы. Я буквально вычеркивала дни в календаре и мечтала о возвращении в Хогвартс, где все вокруг будут намного дружелюбнее моих родственников. Даже те, кто терпеть меня не мог. Профессор Стайлс, например. Стайлс был моим преподавателем Зельеварения, с которым меня связывали до безумия странные отношения. Я и сама их до конца не понимала. Большая часть преподавателей Хогвартса была от меня без ума. Во-первых, потому что я была пресловутой «девочкой, которая выжила». Во-вторых, потому что девочка, которая выжила, была еще и примерной ученицей, на которую всем стоило равняться: домашние задания всегда сделаны, учебник всегда вычитан наперед (ну, а что еще делать на летних каникулах в месте, где у меня ни друзей, ни союзников?), рука всегда поднята. Одним словом — залог отсутствия неловкого молчания в классе. Маленький процент преподавателей меня ненавидел. Такое происходило либо потому, что они были каким-либо образом связаны с Волдемортом (как, например, Квиррелл или лже-Грюм) и хотели меня убить, либо были просто сумасшедшими (Амбридж). А вот Стайлс… Стайлс точно не хотел меня убить — я почти сразу узнала, что он правая рука Дамблдора в борьбе с Темным Лордом. Он на моей стороне. Но он и не был от меня в восторге — сколько бы я ни учила заранее, какие бы замечательные эссе ни писала, как бы прекрасно и безошибочно ни варила зелья, он все равно находил, к чему придраться. В конце концов, всегда можно сказать, что я разговариваю неподобающим тоном. И дать мне отработок на неделю. Первые три курса я практически полностью провела на отработках со Стайлсом — он всегда находил причину задержать меня после уроков. Первый курс я, как правило, чистила котлы. Это дало мне незаменимый опыт, и теперь мои собственные принадлежности для Зельеварения сияли от чистоты. А чем дальше, тем больше котлы сменялись дельной информацией о Зельеварении. И мне постепенно даже начал нравиться предмет. Мы со Стайлсом постоянно ругались, потому что у него был сложный характер. Было практически невозможно вести себя так, чтобы он остался доволен. Мне кажется, Стайлс не был способен на такую реакцию. Мы ругались и потому, что у меня тоже был сложный характер. Быть девочкой, которая выжила, тяжело. Двум людям с тяжелыми характерами было сложно общаться дружелюбно. Дамблдор говорил, что профессор Стайлс просто очень переживает за мою жизнь. Вероятно, именно по этой причине он постоянно грозился меня убить. Я бы сказала, что этим летом у меня были все признаки депрессии — я целыми днями лежала на кровати, думала о тленности бытия и раз за разом мысленно возвращалась к Лиаму, который погиб в конце прошлого года. Лиам был моим крестным, с которым я познакомилась, когда мне было тринадцать лет. Тогда он сбежал из Азкабана, и его фотографии красовались повсюду. Долгое время его считали человеком, который подставил мою семью. Все говорили, что именно из-за Лиама погибли мои родители и моя сестра. Весь третий курс я провела, слушая постоянные лекции о том, что мне нужно быть осторожной, иначе меня схватит страшный Лиам Пейн (большая часть этих речей исходила от Стайлса). Все эти лекции спровоцировали регулярные кошмары по ночам. А потом оказалось, что все это время Лиам был на моей стороне. Что это его на самом деле подставили. Так я нашла одного из самых близких мне людей, и он стал неотъемлемой частью моей жизни. А в прошлом году он тоже погиб. Из-за моей глупости. Из-за постоянного зуда где-то у меня под кожей, из-за которого я вечно лезла не в свое дело. Хотела сделать все сама, без чьей-либо помощи. Эти мысли грызли меня все лето. Я не знала, как от них избавиться. Я до сих пор не могла до конца поверить, что Лиам больше не напишет мне письмо, не поругается со Стайлсом и не пообещает забрать меня от Дурслей. Он погиб из-за моей ошибки, из-за того, что я отказалась первым делом бежать к Стайлсу, потому что буквально накануне мы вдрызг разругались. Причина была до смешного глупой. Из-за того, что на пятом курсе я начала видеть во сне жизнь Волдеморта, Дамблдор заволновался, что Темный лорд может этим как-то воспользоваться. Директор попросил Стайлса научить меня окклюменции. Меня напугала перспектива того, что мой преподаватель Зельеварения сможет увидеть мои мысли. У меня началась паника, что он начнет надо мной из-за них издеваться (в конце концов, он именно так и относился к большинству своих учеников), и из-за этого беспокойства у меня ничего не получилось. Стайлс злился, что у меня не получается. Я злилась, что он никак не хочет от меня отвязаться — я не создана для окклюменции, и точка. Зачем продолжать ко мне лезть? В какой-то момент наша злость друг на друга достигла своего пика, и мы поругались. У меня случился нервный срыв, потому что на меня давили со всех сторон, и это нервировало, и я, кажется, сказала, что мне от Стайлса не нужна никакая помощь, что его окклюменция — бред полнейший, что я прекрасно справлюсь и сама, и все в таком духе. Стайлс сказал, что больше и пальцем ради меня не пошевелит, раз я уверена, что смогу все сделать сама. Я ответила, что мне вообще не нужно, чтобы он мне помогал. Я его об этом не просила. И точно никогда не попрошу. И ушла, хлопнув дверью. А потом мне приснился сон про то, что Лиам был в Министерстве. Что ему грозит опасность. Из-за ссоры я не стала просить Стайлса помочь или хотя бы что-то посоветовать. Я полезла во все сама. И Лиам погиб. С тех пор мы со Стайлсом так и не начали нормально общаться. После того, как они с Дамблдором вытащили всех нас из Министерства, у меня случился еще один срыв. Я совершенно точно разрушила почти весь кабинет директора. И совершенно точно послала кофейник в лицо своего преподавателя Зельеварения. После этого Стайлса я больше не видела. И я была уверена, что он до сих пор на меня злился. Я его могла понять. Я действительно была виновата. Каким бы злым упырем он ни был, он многое для меня сделал. Я была уверена, что ему было очень неприятно мое поведение в конце прошлого года. Я сама была виновата во всех своих проблемах, и это не давало мне жить. Сейчас мне одновременно хотелось, чтобы Найл — единственный оставшийся у меня друг, — писал мне и спрашивал, как у меня дела, мне хотелось чувствовать, что я не одна, но в то же время было бы лучше, если бы меня оставили в покое. Не то, чтобы кто-то пытался меня достать. Ну, кроме родственничков. Я сползла с кровати ближе к полуночи с твердым намерением сменить род деятельности. Подумав, что мне хотелось делать, я сделала вывод, что ничего. Я потянулась и потерла глаза. Затем я переместилась на подоконник и стала изучать улицу. Почти все окна в домах уже были темными. На улице шевелились только листья на деревьях. Выглядело весьма умиротворяюще, но было бы намного лучше, если бы я смотрела на эту прекрасную картину из Хогвартса. Найл сейчас был в Германии — они с родителями решили отправиться в «магловский отпуск», что бы это для них ни значило. Я была больше, чем уверена, что с задачей не пользоваться магией и вести себя как маглы они не справлялись. Джинни, сестра Найла, обещала привезти мне вкусностей из Германии и всевозможных сувениров. Мне не терпелось узнать все подробности их поездки, но еще больше мне хотелось быть на месте Джинни — ездить с семьей в отпуск, радоваться, хохотать, покупать местную пищу и сувениры. Некоторые желания никогда не исполняются. На улице что-то изменилось — я не могла объяснить, что именно. Скорее, именно ощущение этой самой улицы, что-то в воздухе… А потом на дороге появились две высокие фигуры — прямо рядом с машиной дяди Вернона, которая откликнулась мерзкой сигнализацией. Я нахмурилась и прижалась лицом к стеклу, чтобы лучше рассмотреть новоприбывших. Я не сразу поняла, что забыла надеть очки, а когда все-таки сориентировалась, на улице уже остался только один человек: в знакомом черном пиджаке-мантии по колено, в черной одежде, с кудрявыми волосами до плеч… Стайлс резко поднял голову, словно почувствовав мой взгляд, и наши взгляды встретились. Я взвизгнула и упала с подоконника в тот же момент, что в дверь дома позвонили. В комнате, соседней с моей, послышалось недовольное бормотание. Затем — щелчок выключателя. Шаги в коридоре, на лестнице. Еще один звонок в дверь — и голос дяди Вернона: «Сейчас открою!». А потом — тишина. Я продолжала сидеть в темной комнате, понятия не имея, как мне действовать. На улице стоял мой преподаватель Зельеварения, которому в последнюю нашу встречу я врезала кофейником. А до этого еще и гадостей наговорила. Мне было неловко. И стыдно. А еще страшно. Я поднялась с пола и отряхнулась, пытаясь вспомнить, куда же я положила свои очки — без них я была практически беспомощной. Что случилось? Почему профессор Стайлс был здесь вместе… с кем-то еще? Шаги на лестнице заставили меня вздрогнуть. Я подбежала к комоду, нашла на нем очки (ура!) и поспешно нацепила их на лицо. Дверь распахнулась, и за ней стояли дядя Вернон и… — Профессор Дамблдор?.. — тупо пробормотала я, про себя зачем-то отмечая, что я выглядела как катастрофа — на голове красовался пучок двухдневной давности (зачем менять прическу, если ты не выходишь из комнаты?), одета я была в потертую пижаму, которую давно надо было заменить, да и вообще… Стыдно. — Как приятно снова увидеть тебя, Чарли, — расплылся в улыбке пожилой волшебник, а дядя Вернон закатил глаза так сильно, что они могли бы там, внутри головы, и остаться. — Собирайся, нам нужно уезжать. Мне понадобилась минута, чтобы осознать сказанное. Уезжать. Я что, уезжаю от Дурслей? Пытка… закончилась?.. — Куда? — выдавила я. Нужно было носиться по комнате и собирать чемодан, а я задавала безумно глупые и ненужные вопросы. Какая разница, куда? Главное, что подальше от моих родственников. — На площадь Гриммо, — ответил Дамблдор, и я не стала задавать лишних вопросов. Во всяком случае, не сейчас. — По некоторым данным, тебе не очень безопасно, — дядя Вернон вздрогнул. Он и так меня ненавидел, а когда я угрожала безопасности его любимой семье, он и вовсе был готов сжечь меня в ту же секунду. За ним стояли Дадли и тетя Петунья, внимательно вслушивающиеся в разговор. — Здесь находиться. Поэтому мы перевозим тебя. «Мы», судя по всему, подразумевало его и преподавателя Зельеварения. По всему телу пробежала дрожь. Я не видела Стайлса полтора месяца и с радостью продлила бы этот срок еще раза в три-четыре. Или даже десять. Стайлс обладал особым талантом: он просто мастерски заставлял меня чувствовать себя неловко. Словно я — ни на что неспособная девчонка. Словно он меня и видеть не хочет. И я очень не любила такую его ауру, каким бы замечательным преподавателем он ни был. А после ссоры рядом с ним находиться было еще тяжелее. Но был ли он хуже перспективы прожить оставшиеся две недели у моих родственников? В тот момент я подумала: «определенно нет», и бросилась собирать чемодан. Все самое необходимое (или нет?) летело туда без разбора. Я не была уверена, что жалкая вещица застегнется — плевать. Дамблдор и дядя Вернон ушли на первый этаж, и я слышала, как они разговаривали. А еще я слышала низкий хриплый голос преподавателя Зельеварения, который сейчас звучал с привычным ему тихим презрением. Все свои крики он сберегал для меня на время учебного года. Я с содроганием вспомнила, как мужчина отчитывал меня за каждый шаг не в ту сторону — вечно я все делала не так, вечно подвергала себя опасности (а разве он сам не обещал мне постоянно свернуть шею?) и вечно не думала о последствиях. Он, очевидно, хотел, чтобы я просто отсиживалась в углу. Так я не могла: на меня возлагали слишком много надежд, чтобы я просто притворилась тумбочкой. Я махнула головой и отогнала от себя эти мысли подальше. К черту Стайлса. Мне уже шестнадцать, я взрослая и сильная — не дам ему больше задирать меня. Чемодан был собран, и я нахмурилась. Патрик, как я уже говорила, был на пути в магазин — я никак не могла его забрать с собой. Но он ведь на то и был волшебным котом, чтобы найти меня, да?.. Надеюсь. Я вздохнула и спустилась на первый этаж. Первым, кого я увидела, был мистер Стайлс. Вернее, его взгляд. Вернее, я этот взгляд почувствовала. Дамблдор разговаривал с моими тетей и дядей, а вот Стайлс стоял к ним спиной и лицом к лестнице. Так что он был первым, кто увидел меня. Я вспомнила, что выглядела черт знает, как, и мгновенно застыла на месте, густо краснея. — О, Чарли!.. — развернулся директор и снова улыбнулся. Меня всегда смущало, когда меня называли коротким именем при взрослых, серьезных людях (и Дурслях). Вообще-то меня звали Шарлотта, но друзья любили называть меня Чарли. Дамблдор это хобби перенял практически сразу же. И как бы приятно мне ни было, что он называл меня так «по-домашнему», я все равно покраснела. Потому что Стайлс никогда не признавал, что он хотя бы знал мое имя. Стайлс не сводил с меня пристального взгляда. Я успела забыть, как неловко я чувствовала себя в его обществе. И как же мне было стыдно за нашу ссору. — Только тебя и ждали, — сказал директор. Да, точно. — Спасибо вам за теплый прием, — процедил преподаватель Зельеварения, даже не повернувшись к моим родственникам. Он подошел ко мне и взял чемодан. Джентльмен?.. Сомневаюсь. — Нам пора. А то при трансгрессии пробки начнутся, очевидно. — Грин, за мной, — извечным безразличным голосом бросил мужчина, направляясь к двери. Дамблдор все еще стоял рядом с моими родственниками и улыбался. — Профессор Дамблдор?.. — промямлила я. — А вы не идете?.. — Нет, Чарли, — покачал головой директор Хогвартса. — Мне еще нужно кое-что обговорить с твоей семьей. Какое громкое название. — Мистер Стайлс доставит тебя на площадь Гриммо. У меня остановилось сердце. А я ведь так надеялась, что я не буду с ним связываться как минимум до начала учебного года. Потом, да, мне уже никак не отвязаться, но сейчас… Мерлин подери. — Я… — Грин! — окликнул меня вызывающий дрожь голос уже из двора, и я поморщилась. При виде моего лица дядя Вернон, кажется, обрадовался — я уезжала совсем не на каникулы. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Сосчитала до трех. Я не была готова окунуться в атмосферу издевательств и придирок, но, видимо, мир имел на меня другие планы. Меньшее, что я могла сделать напоследок перед переездом из одной тюрьмы в другую, которая была, судя по всему, колонией строгого режима под руководством Стайлса, так это испортить настроение дяде Вернону. — Дядя Вернон, а вы ведь еще не съели те блинчики, что я приготовила? Мужчина напрягся. — Съел, конечно, а что?.. — Что ж… — пробормотала я. — Если в течение двадцати четырех часов у вас проявится сыпь… Тогда я буду знать, куда делись мои лягушачьи лапки для Зельеварения. Я выскочила из дома быстрее, чем до моего дяди дошел смысл сказанного. Я была уверена, что он отомстит мне, когда я вернусь в дом следующим летом, но мне было плевать. — Ты ведь в курсе, что от лягушачьих лапок не бывает сыпи? — поинтересовался Стайлс со своей типичной учительской интонацией. Он в принципе никогда другим тоном не пользовался. Я слышала, что однажды по Хогвартсу ходил какой-то социальный опрос, итог которого показал, что Стайлс — робот, не способный ни на какие виды позитивных эмоций. На улице уже было достаточно прохладно, так что я натянула на себя свою самую любимую толстовку. У меня в принципе вещей было немного, потому что Дурсли не очень-то торопились покупать мне новые шмотки. А эту толстовку носил Найл летом прошлого года, когда мы вместе жили на площади Гриммо. Тогда мы оба только-только узнали о существовании Ордена и все дни проводили за обсуждением того, что от нас могли скрывать взрослые. Была в том лете определенная романтика. Мне тогда очень понравилась кофта, которую Хоран купил во время своей поездки с родителями в Бельгию, и я ее бесцеремонно отняла. Найл не возражал, а я просто влюбилась в вещицу. — Да, но вообще-то это программа шестого курса, так что я не должна этого знать, — откликнулась я. Мне было настолько скучно у Дурслей, что я начала читать учебники на следующий год, чтобы, возможно, иметь больше свободного времени в течение учебного года. Ну, например, для того чтобы гулять с Найлом. Стайлс взял меня за руку так внезапно, что я вздрогнула. — Будешь продолжать дергаться, и в Хогвартс вернется только твоя рука в лучшем случае, — прошипел преподаватель, и у меня снова загорелись щеки. Но я не успела просмущаться достаточно долго, потому что меня закрутило в трансгрессии, и я почувствовала себя просто мерзко. Каждый раз мне казалось, что меня вот-вот стошнит, а сейчас нервозность прибавляла еще большей остроты ощущений. Мы появились в гостиной дома Лиама, и я оступилась, чуть не упав на кофейный столик, но рука Стайлса удержала меня на месте. — Тебе не дадут права на трансгрессию, — заметил он и направился в сторону кухни. Не то чтобы мне очень хотелось. Я приподняла очки и устало потерла глаза. Я поняла, что не была здесь с самой гибели Лиама прошлой весной, и мне совсем не хотелось сюда возвращаться. Я все еще чувствовала себя виноватой, я все еще не пришла в себя после случившегося и… Я почувствовала себя очень вымотанной и совсем не готовой к новому учебному году. Я плюхнулась на диван, и вот тогда началось. — ГРИН!.. — заорал голос Стайлса откуда-то издалека, а потом я ясно увидела перед собой свои ступни и отметила, что это было странно. Они вроде как должны были стоять на полу. Почему я видела их на фоне потолка?.. Блин, мне точно нужно было купить новые кеды — на этих уже треснула подошва. Я понятия не имела, что произошло дальше, но через пару минут я уже снова стояла на ногах, пусть и дрожащих. — Ты совсем мозги за лето растеряла? — шипел преподаватель Зельеварения, размахивая своей палочкой и произнося какие-то заклинания. Я понятия не имела, для чего, но знать не хотелось. — Весь чертов дом проклят, мы так и не смогли разобрать все хреновы проклятья, а ты просто трогаешь все подряд, садишься на диван… Началось. — Потому что диван создан для сидения, — прорычала я. Я быстрыми шагами направилась в комнату, которую Лиам выделил мне в прошлом году, надеясь, что Стайлс не последует за мной и туда. Это была единственная комната во всем доме, где были сняты все проклятия. Я плюхнулась на кровать, хмуро уставилась в потолок и вздохнула. Мы со Стайлсом все время существовали в крайностях. Учитель Зельеварения вечно ко мне придирался, постоянно исправлял и делал вид, что я — самое настоящее наказание. Но, как бы иронично это ни было, именно Стайлс был человеком, который постоянно ошивался вокруг меня с самого первого курса. Когда я только пришла в Хогвартс, я ничего не знала о волшебном мире, на меня все таращились, словно я была магическим зверьком в зоопарке, а еще все постоянно трепались о том, что Тот-Кого-Нельзя-Называть скоро вернется к власти и что только я («маленькая очкастая хиленькая девчонка») смогу с ним справиться. И профессор Стайлс постоянно назначал мне отработки, чтобы я могла от этого отвлечься. Я не думала, что он действовал из лучших побуждений, но он помогал мне сменить фокус. Он был первым, кого я видела, когда приходила в себя в больничном крыле после очередного приключения. А таких на моем опыте было довольно много. И посещений мадам Помфри, и приключений. Это он помог мне спрятать моего крестного, Лиама, на третьем курсе, и это он подкинул мне идей на Турнире Трех волшебников. Иногда мне даже начинало казаться, что он хорошо ко мне относился. Что мы были чем-то вроде приятелей, потому что мы совместными усилиями прошли уже через кучу испытаний. Тем не менее, даже эти свои добрые поступки Стайлс преподносил так, словно делал мне огромное одолжение, за которое я ему должна быть благодарна всю мою жизнь. Не давал мне забыть, кто из нас был подростком, доставляющим всем кучу проблем. А потом он еще и снова начинал ко мне придираться и игнорировать, постоянно кричать и делать вид, что хуже меня человека (и ученика) в мире нет. И находиться рядом с ним хотелось все меньше и меньше. К сожалению, я не могла отказаться от уроков Зельеварения, так что делать мне было нечего. Только, разве что, смириться. И вот теперь мне нужно было торчать в этом доме, который всем напоминал мне о Лиаме, который погиб всего три месяца назад. Во многом, из-за меня. Лиам был моим крестным. Он был самым близким другом моей сестры, Лили, в школе, и он относился ко мне с такой любовью, что я всей душой надеялась, что у меня наконец-то могла появиться семья. Лиам присылал мне подарки, поддерживал меня и с ним было так легко общаться. У него даже девушка была — Даниэль, с которой я, к сожалению, потеряла связь сразу после смерти мужчины. Она была в слишком глубокой депрессии, а я была слишком несовершеннолетней, чтобы отследить ее и поговорить с ней. Я жалела о слишком многом, и я как-то забыла обо всем этом, концентрируясь лишь на моей ненависти к Дурслям. А в этом доме все воспоминания возвращались, и не постепенно, а словно водопадом, под который меня толкнули. Впервые за это лето я расплакалась.