провокация на протест? даёт сближение.

      — пиздец, — слышится где-то над ухом. Горшенёв будто бы плюёт этим словом, сипло вздыхая. — горло болит, как будто наждачкой затёр до дыр. нехорошо. завтра же снова свои… — рукой машет, будто муху отгоняет. ну, или пробует подобрать нужное слово ею же. — певческие навыки демонстрировать.       — ну ты загнул, — смеётся Андрей в ответ.       тот прокашливается, хмуря брови, будто в нос ударило каким-то ужасным запахом, за горло хватается будто следуя инстинкту самосохранения. и Князя непроизвольно обнимает сильнее. Андрей в свою очередь рад, что инстинкт этот самосохранения хоть в чём-то проявляется. опаздывает, правда, так, что приходит, когда самый пиздец уже наступил. и сейчас тоже. но хотя бы, блять, когда-нибудь он есть.       — завтра только вечер свободный. утром учиться, — говорит, снова смешно нос наморщив. возможно на ум пришли их совместные попытки как можно усерднее отдалиться от учёбы. даже тогда, когда они находились в самом учебном заведении. ибо не царское это дело, сидеть за партой, тухнуть.       может, у Горшка собственных дел по горло. сходить в библиотеку, как минимум, сдать книги (или книгу, смотря на его лень или же всё-таки усердие), посвящённые чему-то очень старинному, видимо, такому же, как и весь внешний видок этой горемычной и замызганной книги.       — а когда утром отучимся, если, конечно, бля, отучимся, мне надо будет уйти. ну, или опять нам. смотря на то, согласишься ты всё-таки или нет. — сказал и взгляд опустил.       голос не его. такой надорванный, хотя это и понятно. орал, как ни в себя, а потом ещё и сигаретами усугубил. когда курил — сказал, что горло будто бы режет ножом кто-то, а сам сплёвывал и всё равно вытягивал из сигареты будто бы все соки. «соки» эти пробираются в лёгкие, ядом сдавливают и зажимают глотку прыткой лапой с острыми когтями.       — Андрей, — говорит опять этим голосом надрывным, а Андрей своего имени не узнаёт и не слышит. — посмотри, — опять недоговаривает, берёт ладонями за подбородок и прямо заставляет на себя смотреть. — пожалуйста. — каждый раз думает, что Андрей всё поймёт без пояснений.       всё так, как есть, поймёт и не переспросит. и он понимает. Андрей глядит то ли испуганно, то ли с интересом, то ли с вызовом. возможно это всё и собралось в этих синих ныне глазах. как будто на луну глядит, ей-богу. хотя, если подумать, тот кто напротив такой же яркий, броский и завораживающий как и она.       Миха смотрит в ответ хищно. в глаза, на губы, щёки и обратно. непостоянный круг, проходится взглядом, так, что холодок по коже пробегает сиюминутным касанием. Князев что-то мямлит неразборчиво, сам не понимая, что хотел сказать. а сказать-то, собственно, нечего. совсем. руки чужие по плечам скользят, лоб об лоб легко касается. волосы Мишкины везде-везде, мягкими локонами прямо у глаз, но кому сейчас до этого есть дело?       губы горячие, обжигают андреевы при касании, воздух куда-то уходит. покидает, а приходит какая-то тяжесть. языком по губам чужим ведёт, вампиром себя возомнив. шепчет снова что-то, кажется о том, как же любит то, как Князев губу свою закусывает иногда. ладонью Миша от плеча до его шеи ведёт, а кислород из лёгких стремительно испаряется. Андрей судорожно задерживает дыхание, и смотрит, смотрит и не дышит.       всё аки туманом окутано, забывается, уходит, оставляет две тени дрожащей струной в ночной и тёмной комнате одиноко блуждать по тесному пространству, забывая о мире вокруг.       — если в следующий раз, — вздыхает Андрей, целует куда-то в щёку внезапно, а в ответ Горшенёв беспомощно носом выводит ясные только ему пируэты, подмечает — какими же острыми скулы Князева смотрятся в этот момент. острее даже каких-нибудь колких слов, брошенных Горшенёвым неразборчиво в глубины зала, наверно только так можно в полной мере описать изящество его и превосходство. — если в следующий раз горло надорвёшь по глупости, — знаешь что сделаю? — «угрожающе» глянув в глаза говорит, а улыбка сама по губам мельтешит.       — ну, скажи. — ехидно выговаривает как на духу Мишка, рукой ведя от шеи до ключиц. большим пальцем очерчивает, выдыхает как-то беспомощно в пустоту.       — буду следить за тобой, как мать, чтобы талант не проебал, понял? — руки уже некуда деть, ненароком они сползают к бёдрам Миши, тот дёрнулся слегка да и только.       — понял. но курить не брошу. — отнекивается Горшок, толкая плечи Андрея легонько, как будто бы забыв что Андрей и сам порой не прочь скурить сигарету-другую. реже, но всё-таки факт.       упрямый такой, до забавного. Андрей любил моменты, когда вроде и скажешь что-нибудь, дождешься какого-никакого согласия, а потом всё равно безнадёжные, но до ужаса милые попытки совершить «протест» слышишь.       так один раз услышал тоже самое, когда приехал от тётки, что что-то очень и очень важное просила. жила совсем недалеко от города, однако вышло, что Андрей вынужденно так «отлучился» на целых три дня. оказалось, что тётушка отлично знает как впрячь в работу такого «бездельника» как Андрей, вот и впрягла по самое не балуй.       Миша проводил его быстро-быстро по вокзалу, за руку тянул, чуть не бежал, а Андрей только ноги да сумки тащить за ним успевал. всё не напрасно, — нужно же встретить друга по совести.       по-дружески. по-дружески целуя и обнимая, пока солнце лучами лишь солнечных зайчиков отпускает гулять по асфальту да лестнице, что находилась рядом. народу почти не было, но хоть Миша и всегда за риск стоял горой, порою осторожнее мышки был.       — я скучал, — говорит в плечо Князеву он, активно пропуская мимо ушей волнительный тон и вопрос «а что же с рукой?». запрещённый приём, знает, что Андрей сейчас тоже начнёт говорить, что скучал безмерно. вот и пользуется.       — я тоже. — говорит Андрей и по спине гладит. время тянулось незаметно, а люди, которых и так практически не было, вокруг и подавно будто замерли. Князев непринуждённо отстраняется, не так, чтобы перестать обнимать, но и не так, чтобы тела друг друга обдавали жаром, чтобы близость давала непринуждённость и лёгкость.       ощущение такой тонкой, но в тоже время сильной безопасности, и это всё собралось в человеке, что прямо сейчас стоял напротив, глядел виновато в пол и шмыгал носом, словно оказавшись перед родителями, что отчитывают за проступок.       — из-за чего это? — всё-таки настойчивее и беспокойней спрашивает Андрей.       Миша плечом ведёт, взгляда не поднимает и говорит отрешённо:       — ударился. — коротко отвечает он. — в училище о перила ударился, представь, прямо у входа, когда… — на секунду он замер словно обдумывая свои слова. — ничего такого, в общем-то.       не перелом — сразу видно, но без доли сомнений было видно, что эта его неповоротливость и вроде бы незаметная, но всё-таки невозможность разогнуть, полностью разогнуть руку — кричит о том, что что-то этот заядлый любитель заставить Андрея беспокоиться что-то да учинил.       но в тот раз он хотя бы что-то предпринял. ну, или не он. возможно тут есть вмешательство и мастерство владения убеждением от какого-то третьего лица.       — я люблю тебя, — слова такие заставляют Андрея забыть о недавнем инциденте и на щеке снова ощущается мягкость чужих губ. реальность как-то слишком резко выбивает врата грёз.       — я тоже, — говорит Князев отрешённо, ответно улыбаясь.       рука Горшенёва скользит по чужому бедру, а глаза в ночи сверкают жутко. как будто он умел только ими показать все свои эмоции. глядит едва не исподлобья, улыбается немного и чуть ли не на миллиметровое расстояние жмётся ближе.       — вот если бы ты бабой был, мы бы наверно уже давно засосались. — твердит сам себе невпопад он, вдруг отдалившись и закидывая руку за голову. диван — вообще штука скверная для подобных поз, да ещё и когда под боком недовольно сопит такой же как и ты хоть и худой, но парень. ненамного меньше, но это не играло никакой роли.       — почему это я сразу? — как бы в шутку, но как бы и нет переспрашивает Князев. — как будто если ты — то всё вообще не так было бы! — прыскает он.       — потому что чаще всего медлят они, — пожимает плечами тот, как ни в чём не бывало.       Князев вздыхает театрально, лицом к лицу снова сближается.       — так вот в чём дело, — шепчет медленно Андрей, с задором глядя в глаза. в них уже зарождается смесь этого задора и чего-то такого, что Миша так и не мог определить. — тогда не понимаю, почему «кавалер» не собирается добиться дамы. — выговаривает напоследок он, а только Миша слово молвить хотел, — заткнул стремительным, метким, но достаточно безобидным поцелуем в губы. зубы как-то неприятно стукнулись, но дальше, чем то позволяет этот самый кавалер, он не заходил.       спустя пару секунд на его талии Мишкины руки как будто пытались нащупать выключатель в темноте, что по тем же ощущениям была темнее самой черноты. вот настолько нерешительно пальцы цеплялись за ткань, то неловко оттягивая, то поглаживая, как будто бы ненамеренно.       — так, — сопит Миха не специально надавливая рукой ниже андреевой спины. неясно, куда ниже, не раздавить же Князев его намеревался. — жарко… — цедит он практически сквозь зубы. почти безэмоционально. хотя, скорее, разочарованно.       — это поправимо, — вздыхает Андрей всё-таки слегка прогнувшись под ладонью. если он сегодня решил играть ва-банк, — нужно играть по полной, кисть на его талию опускает и и так немного вздёрнутый от неудобного положения свитер тянет выше.       — блять, — совсем тихо, как пискнувший комарик произносит Горшок под ним, начав как-то слишком быстро дышать. грудь вздымалась, опускалась, и всё под ладонью Андрея что будто бы прямо сейчас от настолько высокой интимности до сердца доберётся, а ведь он мог такими своими скользящими движениями и такое сотворить, но не стал.       только на колени опёршись поднялся и Горшенёва за собой потащил.       — ну, — неловко сказал он, нетерпеливо стягивая уже мозолившую глаза ткань. судьбою ей было предначертано ныне оказаться на изголовье дивана. — что ты, сам от своих слов отказываешься? — ехидно проговорил он и совсем уж некультурно снова прижал того к поверхности дивана. Горшок аж опешил.       — погоди ты, — начал было он. — тут не только я принципами бросаюсь, — сказал и как-то по-хищному облизнувшись увернулся, по итогу сместившись куда-то вбок. под недоумённый взгляд со стороны он улыбнулся так же, как и облизнулся, коварно и по-свойски, потянул за шею Андрея к себе, магическим и необъяснимым образом в кульминации оказавшись на его месте.       ткань брюк будто грела, от постоянного трения о что бы то ни было и от этого невозможного контраста верхней части тела и нижней по температуре. опустив было руку на ремень, Князев почувствовал ещё больше жара, после поняв, что это ладонь Миши подальше отводит его руку.       а глаза открывать, чтобы увидеть карие напротив, не хотелось, хотелось продолжить млеть пока язык чужой уж совсем деликатно скользит по ряду зубов, поддразнивая тем что якобы случайно проходится по языку.       но Андрей просто так сдаваться не хотел. переборов это желание просто следить со стороны наблюдателя за сиим действом он приоткрыл слегка глаза, наткнувшись на охристо-отчего-то-зелёную, но также привычно каштановую радужку напротив. Миха казалось смотрел куда-то ниже, тоже почти закрыв глаза.       глаза, но не бдительность. поскольку рука всё ещё неприлично долго лежала поперёк бедра, а пальцы невозможно-длинные тянулись ниже к бляхе, там где и была до этого рука Андрея. вот оно — то самое желание сначала проговорить протест, хотя в данном случае, это, вроде как выражалось исключительно отведённой Андреевой рукой, а после желание показать максимальную доминантность.       как будто и без этого он всегда не старался взять ситуацию в свои руки. однако то, что Князев был щепоткой рационализма и здравого смысла в их небрежном тандеме — отрицать глупо. потому негодование и стремление Миши к подобному его хоть и забавляло, он никогда бы не стал ничего делать против. сейчас тоже. рационалист и здравомыслящий же, вроде.       — Андрей, блять, — прошептал Горш как-то рассеянно, сипло, вдохнув воздуха после того как наконец оторвался от его губ. почему-то хотелось прямо в те же губы недовольно спросить, что же стряслось и почему на важное «блять» стоило прервать языковую связь. — всё же… нормально? — тревожно поинтересовался он, как бы невзначай прыгая от своего привычного бляде-стиля на такой, что Князев даже захотел удивиться, но не успел. только глазами похлопал и стеснительно проговорил:       — да, — бегая глазами от волос Миши что снова небрежно навалились прямо Князеву на лоб, до его собственных глаз что обеспокоенно шарахались точно также. больше, конечно, по Андреевым губам.       — хорошо, — ответил тот задумчиво. уже наконец расправился с бляхой и рукой уж слишком резко проник вниз, стараясь зацепить штаны попутно подняв пятую точку выше. без сопения Андрея и его недовольного мычания не обошлось, но не говорил, что против, потому это уже побочное.       куда же без неловких переглядываний, когда мозг уже совсем не соображает что делать, как быть, и каким образом можно выписать себе путёвку подальше от людей. хотя, теперь уже, наверняка пригодятся сразу две.       вот уже и джинсы и брюки аки близкие друзья лежат друг на друге, как такие же очень и очень близкие друзья лежат друг на друге неподалёку.       Горш достаточно громко дышит около лица, и даже это отдаёт невероятным жаром. рука плавит кожу пока он ненавязчиво ведёт её ближе к паху. Андрей шипит и непроизвольно руку в кулак сжимает, практически задевая его плечо.       Миша когда-нибудь поплатится за свои тонкие, длинные пальцы недо-пианиста. недо — потому, что пианистом никогда не был, а пианиста — потому, что хотелось отомстить за эти пальцы что как будто круги, волны и непроизвольные неясные фигуры на коже чертят, назвав его не гитаристом, а пианистом. и пусть он даже этого никогда не узнает.       Горшенёв проговорил что-то несвязное, когда пальцы Андрея снова задевают кожу ногтями слегка царапая. практически незаметно.       — подожди, — сказал он второпях. скорее походило на что-то вроде «пджди», после он взял ладони Князева вновь в стороны развёл и опустился ниже. подбородком по бедру проводя. изводит опять, а Андрей невзначай кудри пальцами цепляет и зачёсывает назад, обнажая его глаза. если бы они поменялись местами, Горшенёв подумал бы, что они выглядели блядски. хотя, что мешает ему думать так и без этого?       — что ты…. — начал было Андрей хрипло. тем временем негромкий вздох вырвался из глотки, мешая договорить. — что т…ты де.... — только и сказал тогда он, удивлённо глядя на друга что в своей голове видимо уже полностью перечеркнул все рамки, законы и запреты, отказался от них и кажется бесповоротно.       секунда. ещё одна. в голове Князева одна идёт как тысяча. потому что оно прямо сейчас решило уйти в отставку, оставляя их двоих за главных.       если бы в наших реалиях могли уголовно наказывать за поцелуи, Горшенёв бы наверно ухватил себе смертную казнь. ибо целовать настолько медленно и, как-то, чувственно, что ли, должно быть просто запрещено.       кости ломило, хорошо, что прямо сейчас Андрей не стоял, ибо если бы стоял упал бы сразу же. костяшки фаланг как будто прямо сейчас расколются от того, как же сильно Князев сжал руку, а нахальный взгляд, что услужливый Мишенька скорее всего даже и не собирался отводить, добивал так же, как безжалостно и хладнокровно хищник перекусывает очередной жертве глотку.       губы его такими алыми сейчас казались, и Андрей пожалел, что в комнате достаточно тускло. ибо одновременно хотелось лицезреть их аки искусство, но в то же время вовсе не видеть никогда.       он нагло губами ведёт по головке, это уничтожает любые попытки Андрея произнести хоть слово. потому что с уст слетали только вдохи, реже более протяжные и громкие, что даже походили на стоны, но в этот раз он опустил голову ниже, слюна так неприлично мелкой дорожкой стекла по подбородку. губы сомкнулись. и опять. как будто играючи, а Князев уже готов был писать завещание.       что-то завлекающее было. такое, отчего глаза оторвать невозможно. сейчас Андрей как будто видел другого Мишу. такого, которого никогда ещё не видел. такого, который не сказал бы ни слова, не волновался и не страховался, когда на улице захочется поцеловать или взять за руку. возьмёт, поцелует и даже не постесняется.       почему-то Князеву казалось, что Горшенёв и хотел таким взглядом сказать, что если отвести взгляд — можно попробовать испытать самое сильное разочарование всей жизни. зачем и почему — это уже не настолько важно. ладонь его с уж совсем пошлым звуком быстро-быстро скользнула вверх, вниз и так по новой.       секундный вздох Горшенёва в пустоте и мёртвой тишине слышался неимоверно громким, а после он как будто бы задержал дыхание вместе с Андреем. Князев втянул воздуха, закусил тыльную сторону ладони и как будто находился в библиотеке, — поскольку максимальной громкости что можно было от него добиться — тихий вдох или учащённое дыхание.       он прикрыл глаза, а пальцы Миши бессовестно водили по стволу смыкаясь и после расходясь снова, а рука с негромким хлопком опускалась. он что-то опять говорил негромко, шёпотом. в миг он остановил движения, сжав пальцы у основания, почти вплотную сблизившись.       Андрей уже говорил, что за его неприличные деяния Мише нужно было уже давно очутиться в каталажке? так вот он не соврал, но теперь, похоже, наказание было куда сильнее, потому как наказаны были оба едва не смертельной жарой, окутавшей буквально всё. обволакивающей тело и неприятной испариной оказавшейся на коже. глаза как-то мылило от того, что Андрей их настолько сильно зажмурил.       от левой щеки до скулы Горшенёва и его подбородка вязко стекла его же собственная слюна вперемешку с семенем. тыльной стороной руки он утёр подбородок, завозился почти неслышно, приблизился, чтобы снова почти наравне быть. лениво и как-то безэмоционально на плечо Андрею руку положил.       — как ты? — только и спросил Андрей, только после осознав, какой же бред сморозил.       — ничего. жить можно, — отнекивался Горш как бы в шутку, даже слегка посмеявшись, не специально обнажив шею. кадык несильно дёрнулся, а Князев коротко поцеловал чуть выше него и услышал сверху негромкий смешок. обнял и ощутил биение чужого сердца рядом с собой. казалось, что это достижение максимальной близости. и никто не был против.       Андрею вдруг захотелось сказать, что больше никогда не стал бы провоцировать Мишу, но, видимо, не в этот раз.