Жизнь Гарри Поттера, рассказанная им самим

2017 год, ночь 31 августа — 1 сентября

Порой наступает момент, когда нужно оглянуться назад, окинуть взором собственную жизнь, чтобы, может быть, переосмыслить её, или хотя бы просто осознать события, которые, так или иначе, привели именно в эту точку. Зная, что завтра мой сын отправится в Хогвартс, я не мог не вспомнить, как сам получил приглашение. А за одним воспоминанием неизменно тянется другое, и вот я уже перебираю собственную судьбу, хотя когда-то обещал себе не делать этого. Мне нужно вылить это в слова, создать то ли дневник, который на самом деле мне не нужен, то ли письмо, которое останется без адресата. Всё меняется, правда? В одиннадцать лет я уже был твёрдо убеждён, что вряд ли стану счастливым. Я научился ценить короткие мгновения, которые другим показались бы и вовсе несущественными, потому что моя жизнь была не слишком весёлой и угрожала превратиться в невыносимую. Но яркие вспышки не заменяют дня… и потому я был искренне удивлён и ужасно рад письму, которое позволяло мне вырваться из одного мира и погрузиться в другой. В одиннадцать лет я ещё не знал, что это погружение связано с опасностями. Сейчас, сознавая, сколько я потратил на то, чтобы мой сын и все его сверстники никогда бы не оказались в той же ситуации, в какой пришлось побывать мне, я продолжаю удивляться. Откуда у меня взялось столько сил, что позволило мне не сломаться, когда на меня обрушилось всё это, всё это разом? Наверное, именно в попытке разобраться я и пишу сейчас. Хотя, на самом деле, я, конечно, знаю ответ заранее, но подвести к нему серьёзное обоснование действительно хочется. Война, Тёмный лорд, непростительные заклятия… Мой сын будет расти в мире, где это — лишь часть истории, страшная сказка, которую он любил слушать на ночь. И мне странно понимать, что я был даже не наблюдателем, а непосредственным участником, главным героем этих событий. Да, я, Гарри Поттер, до сих пор сам не могу поверить, что был тем самым Мальчиком-Который-Выжил… *** Но с чего можно начать разматывать этот клубок, от какой секунды начать отсчёт, какую картинку представить первой? Пожалуй, будет правильно вспомнить о Сириусе, который в тот памятный день едва ли не силой вырвал меня из рук тётки, чтобы увезти в новый мир… Я не хотел бы заглядывать слишком далеко, по крайней мере, прямо сейчас. У меня было несчастливое детство. Я был вынужден жить с родственниками, которые не любили и унижали меня, и я не понимал, почему это так, а не иначе. В общем-то, это настолько встроилось в мою картину мира, что я почти не представлял, что может быть по-другому. Почти — потому что иногда появлялся крёстный. Сириус любил меня, и всякий раз я понимал, что оставлять меня в этом доме ему неприятно и больно. Если лет до пяти я ещё не сознавал, что можно покинуть один дом и жить где-то ещё, то чуть позже у меня даже случилась сильнейшая истерика, когда крёстный уходил. Я мало что помню о произошедшем, но теперь могу проанализировать эти скудные отрывки и сделать вывод. Истерика была со спонтанным выбросом магии. Сириус смог остановить приступ и даже подарил мне какой-то амулет, который я трепетно хранил вплоть до своего одиннадцатилетия. Эта, с виду ничем не примечательная, безделушка блокировала спонтанные магические выбросы у ребёнка. Много позже я узнал, что ничего полезного в таком блоке нет, чистокровные магические роды в принципе не используют подобных вещей, чтобы не навредить наследникам. Но я думаю, что тогда Сириус всё же поступил правильно. Письмо, что я зачислен в Хогвартс, Сириус принёс сам, ещё в начале лета. Они долго спорили с тёткой в гостиной, а мне как обычно пришлось дожидаться в той комнатушке, которую здесь называли моей комнатой. Я ещё понятия не имел, о чём именно разговаривают родственники, но мне казалось, что происходит что-то важное. В конце концов, Сириус потребовал встречи со мной. Тогда же он забрал защищавший меня амулет. Я даже не мог осознать, зачем он отбирает свой же подарок. Я чувствовал себя без амулета почти что обнажённым. Тётка же внезапно согласилась на его требования. Видимо, память о моём приступе оставила глубокое впечатление. Было бы даже забавно узнать наконец, что я тогда натворил. В любом случае практически шантажом Сириус вынудил Дурслей согласиться на моё поступление. Он сказал, что сам приобретёт мне всё необходимое. Полагаю, он переживал, что я не смогу спокойно перенести путешествие и погружение в магию. Тем летом мы виделись часто — постепенно Сириус подготавливал меня к погружению в совершенно иной мир. Конечно, я узнал непростительно мало, но всё-таки уже представлял, что меня ожидает. Недели за две до отъезда я впервые окунулся в пропитанный удивительной силой мир Косой аллеи — крёстный отвёл меня за волшебной палочкой. Однако футляр с ней он оставил у себя, что, в общем-то, было идеальным решением в моей ситуации. Неприятность случилась накануне моего отъезда в Хогвартс. Трудно сказать, в чём именно было дело, но, как и всегда, виноватым признали меня. Вернон, изначально сильно противившийся моему отъезду в волшебную школу, вышел из себя и сказал, что я остаюсь. Тётка не могла не согласиться с ним, хотя я понимал, что она желала избавиться от меня как можно скорее. Сириус появился на следующий день, ему нужно было забрать меня, но Петунья даже дверь не открыла. Тогда-то я подумал, что навсегда обречён оставаться несчастным, а мир магии, который уже так манил меня, будет существовать где-то ещё. Мне же просто нет там места. Однако в тот день Сириус принёс мне подарок. С его-то помощью мы и покинули дом Дурслей. Мантию-невидимку крёстный хотел вручить мне в иных обстоятельствах, но так уж вышло, что ему пришлось ею воспользоваться, чтобы вывести меня из дома родственников. Тогда же я впервые почувствовал, что такое аппарация… Да, путешествие на вокзал было хоть и коротким, но самым запоминающимся из всех моих путешествий на тот момент. Всё ещё не пришедший в себя от пережитого, я цеплялся за ладонь Сириуса и нервничал, рассматривая толпу. Эти люди были совсем не такими, к которым я привык. Шум платформы, заполненной учениками Хогвартса и их родственниками, одновременно и пугал меня, и настораживал, и пленял, и захватывал. Мне хотелось скорее смешаться с толпой и в то же время — бежать прочь. Издали я заметил красивую женщину в нежно-голубом платье, которая кивнула и улыбнулась белокурому сыну. Тот, хоть и был примерно моего возраста, с улыбкой скользнул в толпу. Сразу было видно, что он ориентируется здесь куда лучше меня. К моему удивлению, Сириус, проследив направление моего взгляда, тут же подошёл к этой женщине. — Нарцисса, добрый день, — поздоровался он. — Люциус. Только тогда я обратил внимание на мужчину рядом с ней. Его взгляд, такой цепкий и изучающий, заставил меня заволноваться. Я настолько разнервничался, что прослушал, о чём переговаривались Сириус и Нарцисса. Впрочем, они разговаривали недолго, скорее обременённые необходимостью поддерживать лицо на людях, чем от горячего желания пообщаться. Сириус отвёл меня в вагон, пожал мне ладонь на прощание и, улыбнувшись, сказал: — Я надеюсь, тебе понравится в школе. Я тоже на это надеялся, только не знал, что почти каждый человек на этой платформе, в этом прекрасном сияющем поезде, уже заочно знал меня. Непривыкший к вниманию, я поначалу думал, что это лишь моя впечатлительность. Но нет, проблема была в том, что люди действительно на меня смотрели, по-настоящему перешептывались у меня за спиной. Заглядывая ко мне в купе, ученики часто не отваживались войти. Только одна девочка, оценив, что кроме меня никого нет, проскользнула внутрь. Так я познакомился с Гермионой. Грейнджер была чуткой и деликатной. Она не подала вида, что знает обо мне что-то особенное. Так что я всё ещё был в полном неведении относительно своего геройства во младенчестве. Сириус не лгал мне о смерти родителей, я знал, как они погибли, но понятия не имел, какую роль сам сыграл в этой истории. Гермиона вела себя со мной так, как могла бы вести себя одиннадцатилетняя девочка с незнакомым мальчишкой. Мы перекинулись парой слов, помечтали о том, на какие факультеты попадём, и замолчали. Грейнджер уткнулась в книгу, а я смотрел на пролетающий за окном пейзаж. Я уже почти поверил, что меня ждёт что-то прекрасное. Это чувство укрепилось, когда все мы расселись в лодках, когда мы приближались к сияющему огнями Хогвартсу. Но стоило нам оказаться в замке, как я понял, что на меня снова смотрят. Эти взгляды, полные любопытства, странного интереса, пугали меня. Излишнее внимание всю мою короткую жизнь приносило только боль. Я не знал, куда спрятать руки, мне казалось, что моя мантия сшита как-то неправильно или распоролась по шву, а волосы, и так никогда не лежавшие, как положено, совсем растрепались. — Не бойся, — вдруг шепнула мне Гермиона и взяла меня за руку. — Всё хорошо. И я немного успокоился. Ровно до того момента, как нас, первогодок, начали распределять на факультеты. Грейнджер вышла вперёд задолго до меня. Распределительная шляпа, такая странная на мой неискушённый в магии взгляд, уверенно огласила «Рейвенкло», и Гермиона, улыбаясь, ушла за стол, укрытый синей скатертью. Я пытался смотреть на неё, как на единственного хоть немного знакомого мне человека, а Шляпа продолжала выкрикивать наименования факультетов. — Драко Малфой, — вызвали очередного первогодку. Я узнал белокурого мальчика, что так запомнился мне на вокзале. Он держался с невероятным достоинством. Шляпа огласила «Слизерин». По всему было заметно — Малфой ждал этого и был абсолютно уверен в вердикте. Он прошёл за зелёный стол, вежливо улыбнулся тем, кто приветствовал его... В тот момент мне показалось, что я здесь — совершенно чужой. Это место, эти дети, магия, атмосфера праздника — всё казалось слишком причудливым, слишком вычурным для меня самого. И тут прозвучало моё имя. В зале волной поднялся шёпот. Не понимая, что происходит, я едва вспомнил, что должен подойти к Шляпе. Паника захлёстывала меня, и я даже не совсем понял, как это произошло, но Шляпа приняла решение, отправив меня за один стол с Малфоем. Её крик «Слизерин», казалось, разбудил бурю в зале. Мне аплодировали все, а сидящие за зелёным столом даже поднялись. Я чувствовал себя так, точно оказался в плену розыгрыша, от волнения у меня кружилась голова и темнело в глазах. Кто-то что-то спрашивал у меня, по залу носился шёпот, а я едва мог различить слова. Я не чувствовал себя так ужасно, пожалуй, ещё ни разу в жизни! Наверное, тогда я и отбросил мысль, что смогу здесь быть счастлив. — …Мальчик-который-выжил теперь на нашем факультете, — восторгался какой-то первокурсник справа от меня. И я вдруг понял, что это он обо мне. Какая-то девочка шикнула на соседа, когда он попытался задать мне вопрос, и я был безмерно благодарен ей за это. И только один человек за всем столом вёл себя подчёркнуто спокойно. Это был Драко Малфой. И хоть я заметил, что он тоже посмотрел на меня, это был совсем другой взгляд, непохожий на те, что будто пронзали меня насквозь. Чувствуя, насколько я неловок, несовершенен, неуклюж, я почти сразу смирился — вряд ли мне когда-нибудь удастся подружиться с этим светловолосым мальчиком. Он был самим воплощением аристократии, и я не тешил себя какими-либо надеждами. За ужином я вдруг ясно почувствовал, что совершенно не знаю школьных порядков. Мои родственники часто угрожали мне пансионом для сложных подростков, в подробностях расписывали стоящие в ряд двухэтажные кровати, комнаты на двадцать-тридцать человек. Оглядев украдкой стол своего факультета, я внезапно испугался, что мы, первокурсники, будем жить в одной общей спальне. Наверное, единственное, что я ценил в доме тётки, так это возможность оставаться в одиночестве, пусть даже в самой маленькой комнате, которую иначе, чем каморка, и не назовёшь. Основательно напугав себя картинами житья в большой общей спальне, причём рисуя себе будущее отнюдь не лидера, я откровенно приуныл. Когда же оказалось, что в комнате нас только четверо, у каждого есть небольшой стол, а кровать закрывается плотным и явно магическим пологом, я почувствовал облегчение. Мои соседи по комнате — Драко Малфой, Блейз Забини и Гойл, чьего имени поначалу я не запомнил, происходили из аристократических магических семей. Я всей кожей ощущал неловкость, когда мы остались одни. Блейз, видимо, самый общительный и дружелюбный в нашей четвёрке, сразу же выставил на общий стол в центре комнаты пузатый чайник и объявил о традиции общих чаепитий. Гойл был в полном восторге, а Драко поддержал идею сдержанно и с достоинством. Мне оставалось только кивнуть. Чайник, вскипающий по воле магии, как и другие магические предметы, вызвал у меня жгучее любопытство. Но я, как обычно, постарался ничем этого не выдать, меньше всего мне хотелось сразу же обратить внимание остальных на то, как я воспринимаю обычные вещи. На самом деле я даже не мог спокойно воспринять соседей по комнате. То, что мы попали в одну четвёрку с Драко, заставляло меня волноваться. Он был слишком заметным, а может, я просто как-то зациклился на нём ещё на вокзале. Я не мог бы сказать, что мне хотелось бы быть таким же, каким был он, держаться так же уверенно или с тем же достоинством. Но что-то в нём было этакое, отчего хотелось взять себя в руки и добиться заслуженного признания. На следующий день после занятий я осмелился обратиться к старосте со своего факультета с просьбой отвести меня в библиотеку. Постоянно чувствуя чужое внимание — даже староста отнеслась ко мне подчёркнуто приветливо, я желал как можно скорее выяснить, что со мной не так. Конечно, я не знал, что именно искать, а обращаться к библиотекарю мне было страшно и стыдно. На моё счастье, пока я бродил между стеллажей, мой взгляд сам собой наткнулся на тонкую книжицу с аляповатым заголовком «Последние дни Тёмного лорда». Я взял её из любопытства, но буквально на первой же странице нашёл своё имя. Прочёл я книжицу там же, опираясь спиной о стеллаж с недовольно шуршащими книгами. Автор в основном городил чушь, но и из этих странных умозаключений я смог наконец понять, кем являюсь. Теперь мне, конечно же, стало ясно, что за пласт информации нужно проштудировать, правда, сил на это почти не было — я был поражён до глубины души, почти опустошён открывшейся мне правдой. Впрочем, времени на исторические изыскания поначалу у меня оказалось совсем немного. Я старался наверстать одиннадцать лет вне магического мира, мне было интересно абсолютно всё. Я превратился в завсегдатая библиотеки. Поначалу просиживал долгие часы в один на один с книгами, но как-то раз заметил Гермиону, которая занималась практически тем же самым — читала то, что вряд ли заинтересовало бы магов, выросших в волшебном мире. Так что мы с того дня часто пересекались в библиотеке и сидели за одним столом, очень редко делясь друг с другом замечаниями или обмениваясь книгами. Я не мог бы назвать это дружбой — мы не говорили о личном, не делились тайнами, но сидеть вдвоём было приятнее, чем в одиночестве. Читал я и в комнате, чем совершенно обезоруживал Блейза, всё время норовившего начать общение. Иногда я даже прятался под мантией-невидимкой, только чтобы никто не обращал на меня внимания. Первыми чарами, которые я освоил самостоятельно, было заклинание тишины. Накладывая его на пространство, ограниченное едва заметным пологом мантии-невидимки, я чувствовал себя спрятавшимся от мира. Я не пытался преодолеть одиночество, отделявшее меня от сокурсников, хоть оно и ранило меня. Я не чувствовал себя достойным быть с ними рядом, развлекаться с ними вместе. Мантия и чары тишины помогали мне расслабиться, а иногда — пожалеть себя и порыдать вдосталь. Крёстный подарил мне сову и теперь присылал письма не реже двух раз в неделю. Поначалу он писал милые послания, утешающие и подбадривающие, но довольно скоро тон его писем неуловимо изменился. Я чувствовал, что Сириус занимается чем-то опасным, и в сердце моём жила тревога за него. Из-за этого, а также из-за чтения и уроков, спал я очень мало, так что являл собой наверняка ужасное зрелище. Но это не мешало многочисленным попыткам знакомства. Не могу забыть одного случая, когда на меня в школьном коридоре налетел рыжий мальчишка и с ходу протянул руку. — Мы будем лучшими друзьями, Поттер! — почти выкрикнул он. Я отметил, что у него на носу тёмное пятно, а под ногтями — грязь, и едва не попятился. С детства получавший головомойку за любое, самое маленькое пятнышко на одежде, я старался быть подчёркнуто аккуратным, а мои соседи по комнате тоже были достаточно чистоплотны. Я просто отвык от людей вроде этого мальчишки, хотя такие, конечно, встречались в моей маггловской школе. — Рональд Уизли, если не ошибаюсь? — голос Драко я узнал сразу. Рыжий как-то сразу напрягся и насупился. — Что тебе надо, Малфой? — спросил он, подаваясь вперёд как-то боком. — Гарри — мой сосед по комнате, мы идём обедать, — пояснил Малфой с вежливой улыбкой. — А что тебе нужно от слизеринцев? Уизли стушевался и исчез в толпе. Я смущённо кивнул спасшему меня Драко, и мы действительно вместе прошли в обеденный зал и даже сели рядом. Впрочем, я был не способен хоть что-то сказать. Малфой же, как истинный аристократ, деликатно не заметил того, что я не могу связать и двух слов. Иногда нас с Драко ставили в пару на каких-нибудь уроках. Я очень волновался, не желая испортить ему оценки, и, может быть из-за этого волнения, говорил с ним гораздо меньше, чем с любым другим учеником. Невероятное смущение овладевало мной и когда мы собирались в комнате за общим столом, чтобы выпить вечернего чаю. Как-то само собой вышло так, что Забини всегда заведовал чаем, а Малфой всегда угощал сладким. Мне были незнакомы многие из предлагаемых сладостей, и наверняка это было заметно. В то время как Джереми с удовольствием поедал предложенное, я выбирал что-то одно, неловко справляясь с упаковкой. Не думаю, что это укрылось от внимательного взгляда Драко, впрочем, даже наверняка не укрылось. Иначе невозможно объяснить, почему он перестал предлагать те сладости, что мне не нравились. В общей гостиной Слизерина я поначалу сидел нечасто, избегая желающих подружиться и пообщаться с «героем». Но, наверное, мне действительно повезло, что я попал именно на Слизерин — здесь все хорошо понимали, что такое личное пространство, потому меня довольно скоро оставили в покое. Я видел, что Гриффиндор и Хаффлпаф ведут себя иначе — слишком много прикосновений, объятий и полное пренебрежение к личному. Я не любил совместные уроки с гриффиндорцами, на перерывах чуть ли не каждый из них норовил подойти к моему столу, заговорить со мной, предложить дружбу, восхититься моей смелостью. А мне хотелось провалиться сквозь землю. Приближалось Рождество. Выбиваясь из сил из-за подготовки к контрольным, я находил время только на то, чтобы помечтать остаться в Хогвартсе на рождественские каникулы, ведь тут была библиотека. Да и так праздники прошли бы спокойно. На моё счастье, мне действительно позволили остаться, а Сириус даже обещал приехать ко мне. Однако вырвался он только на денёк, сводил меня, с разрешения директора, в Хогсмит. Я чувствовал, как он сомневается, что-то замалчивает, и всё-таки потребовал объяснений. Начал я, конечно, с собственной истории, мне хотелось понять, почему Сириус молчал о Тёмном лорде, об истинной причине гибели моих родителей. Крёстный опечалился, когда услышал мои вопросы, но теперь уже говорил откровенно, очень часто отводя взгляд. Я видел, как тяжело ему это даётся. Он рассказал не только как погибли Поттеры, но упомянул, что ходят слухи о возможности возрождения Тёмного лорда, а это значит, что я в опасности. Пояснил Сириус и то, почему я вынужден жить с ненавистными родственниками. Информация, которую я услышал в тот вечер, была ужасающа по своей сути. Я снова был обезоружен и опустошён. Этот мир, который только-только начинал мне нравиться, оказался хрупким и неустойчивым, а я каким-то образом являлся залогом его спокойствия. Сириус не скрыл от меня, что ответственность за судьбу магической Британии легла на мои плечи, ещё когда я был младенцем. Теперь, как он уверил меня, её груз не стал легче. Крёстный проводил расследование и был убеждён — что-то готовится, что-то совершенно отвратительное. Когда, много позже, весь магический мир оказался поражён историей с похищением философского камня, из первокурсников, пожалуй, только я один понял, что это значило на самом деле. Ведь Сириус упоминал, что именно философский камень требуется для возрождения Тёмного лорда. Я был несказанно рад, что эта история закончилась благополучно. Впрочем, это я забежал вперёд. Ещё до рождественских каникул я успел почувствовать на своей шкуре недовольство Северуса Снейпа, нашего декана и профессора зельеварения. Неловкий, не знающий законов магического мира, я действительно заслужил все колкости, которые он высыпал на мою голову. Его замечания, язвительные и неприятные, заставили меня серьёзнее отнестись к учёбе. Я старался изо всех сил, чтобы доказать Северусу, что не безнадёжен. Когда, почти что перед Рождеством, я получил первую, очень скупую и своеобразную похвалу, я был по-настоящему счастлив. Рождественским подарком от школы был удивительный магический артефакт, позволяющий начать анонимное общение с каким-то учеником. Зачарованные перо и пергамент мне очень понравились, но я не думал, что воспользуюсь ими. Однако после разговора с крёстным я находился в таком волнении, в такой ужасающей панике, что как-то вечером не удержался и написал неизвестному адресату. Письмо, конечно, вышло сумбурным, и я не ждал ответа, даже боялся лишний раз взглянуть на пергамент, но ответная записка всё-таки появилась перед моими глазами. Прочитав те несколько строк, я вдруг понял, что получил шанс завести дружбу, не будучи отягощённым титулом «Герой магического мира». Я вцепился в эту возможность, и очень скоро переписка стала очередным моим помешательством. Конечно, это ещё сильнее отдалило меня от соседей по комнате, но зато открыло мир общения с Ди. Я впервые прочувствовал, насколько мне было необходимо открываться хоть кому-нибудь, задавать глупые вопросы, делиться странными идеями. Я обрёл дружбу, странную, своеобразную, но от этого не ставшую менее прекрасной. Переписка с Ди помогла мне освоиться в магическом мире. Я обрёл уверенность и стал менее закрытым. Иногда я пытался представить анонимного друга, но всегда приходил к выводу, что, какой бы ни была реальность, этот человек мне уже по-настоящему дорог. Конечно, я боялся, что привязанность у нас не одинакова. И хотя я гнал от себя мысли, что Ди может находить в этой переписке только развлечение, не чувствуя ничего из того, что так захватывало меня самого, бывали вечера, когда я всерьёз думал об этом. Я старался не очаровываться, пытался оставаться хладнокровным, но стоило появиться новой записке, и меня опять захлёстывала тёплая волна. По-настоящему глубины нашей взаимной симпатии мне открылись, когда Ди передал мне редкую книгу, которую Сириус для меня достать не сумел. Удерживая в ладонях том, аккуратно запакованный в оберточную бумагу, я чувствовал себя самым счастливым в мире. Ди для меня взял эту книгу из родовой библиотеки. Я не был просто строчками на пергаменте, я что-то значил для него! Это чувство опьяняло меня. Я уезжал из Хогвартса не вместе со всеми. Сириус договорился с директором, что я задержусь на неделю, и мы побудем это время вместе. Разрешение на это мы получили, но мне пришлось инсценировать собственный отъезд. Я не особенно понял, зачем нужны были такие меры предосторожности, но перечить директору не стал. Войдя в вагон вместе со всеми, я зашёл в пустое купе и активировал порт-ключ, вернувший меня обратно в школу, где уже ждал крёстный. Помимо прочего, Сириус, конечно, заинтересовался, откуда у меня редкая книга. Он даже прочёл над томом какое-то заклинание. Что он узнал в ходе этой проверки, я не спрашивал, но лицо у крёстного было удивлённое. В свою очередь, я честно рассказал Сириусу, что мы с Ди обещали не пытаться раскрыть друг друга. Крёстный принял это моё желание.